Прозрачный изумруд моцартовского мира

Глав­ный дири­жер Самар­ско­го ака­де­ми­че­ско­го теат­ра опе­ры и бале­та маэст­ро АЛЕКСАНДР АНИСИМОВ пред­стал перед филар­мо­ни­че­ской пуб­ли­кой и филар­мо­ни­че­ским же оркест­ром в про­грам­ме, состо­я­щей на 50 % из соль-минор­ной сим­фо­нии Моцар­та. А что в осталь­ных 50 %? Еще несколь­ко арий и увер­тюр Моцар­та, сюи­та Рихар­да Штра­у­са, поль­ки и вальс Иоган­на Штра­у­са… Штра­ус и Штра­ус… Тут так и хочет­ся про­ци­ти­ро­вать зна­ме­ни­тое чехов­ское, из «Трех сестер»:

Тузен­бах: И я с тобой, Андрю­ша, в Моск­ву, в уни­вер­си­тет.

Соле­ный: В какой? В Москве два уни­вер­си­те­та.

Андрей: В Москве один уни­вер­си­тет.

Соле­ный: А я вам гово­рю – два.

Рихард Штра­ус и его стар­ший одно­фа­ми­лец, «король валь­сов» Иоганн Штра­ус, соста­ви­ли нача­ло и конец про­грам­мы. А меж­ду ними – подо­бен изу­мру­ди­ку внут­ри золо­тых бели­чьих скор­лу­пок – сия­ет веч­ный Моцарт. Веч­ный-то он веч­ный, но сия­ет все вре­мя по-раз­но­му, как та набо­ков­ская «Стран­ная дама из Кра­ко­ва», что «орет от пожа­тия вся­ко­го. Орет напе­ред, и все вре­мя орет, но орет не все­гда оди­на­ко­во».

Уже уко­ре­нив­ша­я­ся за наши «аутен­тист­ские» годы при­выч­ка к жеман­но-при­двор­но­му Моцар­ту, раз­дроб­лен­но­му, как золо­тые скор­луп­ки, на мел­кие мотив­чи­ки, – эта наша бла­го­при­об­ре­тен­ная при­выч­ка не сра­бо­та­ла. Изу­мру­дик моцар­тов­ско­го мира не рас­ка­лы­ва­ет­ся и на мело­чи не раз­ме­ни­ва­ет­ся. Поса­жен­ная на длин­ные фра­зи­ро­воч­ные нит­ки пер­вая часть про­ско­чи­ла на одном дыха­нии. «Как за одну секун­ду», – дога­дал­ся сби­тый с тол­ку зал и… пустил­ся апло­ди­ро­вать, тем самым неопро­вер­жи­мо дока­зав, что музы­кан­тов сре­ди них нет. Это юных питом­цев ДМШ и музу­чи­лищ мы в доб­ро­воль­но-при­ну­ди­тель­ном поряд­ке сажа­ем за выучи­ва­ние наизусть стра­ниц сим­фо­нии. «Потом еще ска­же­те нам спа­си­бо!»

Да, так что это я про длин­ные фра­зи­ро­воч­ные лиги? Загля­ни­те-ка в пар­ти­ту­ру! Мел­кие мотив­чи­ки у Моцар­та сып­лют­ся как бусин­ки из рога изоби­лия. Выска­ки­ва­ют друг за дру­гом мел­ки­ми горо­ши­на­ми.

Маэст­ро Ани­си­мов не стал­ки­ва­ет мел­ких фех­то­валь­щи­ков. Пер­вая часть льет­ся нерас­чле­ни­мым пото­ком, еди­ным лири­че­ским изли­я­ни­ем. Это, конеч­но, ожи­да­е­мо. Так Ани­си­мов мною все­гда и вос­при­ни­мал­ся – как чело­век роман­ти­че­ско­го, а не клас­си­цист­ско­го сто­ле­тия. Там, где у клас­си­ков – рос­сыпь рокайль­ных мело­чей (спро­си­те, что такое рокайль­ные? Отве­чу: мел­кие, как рако­вин­ки, зави­туш­ки, золо­че­ная леп­ни­на, укра­ше­ния сти­ля роко­ко), там у роман­ти­ков так назы­ва­е­мая «бес­ко­неч­ная мело­дия». Течет, изли­ва­ет­ся – еди­ным выдо­хом тос­ки, люб­ви, нераз­рыв­ным отпе­чат­ком неде­ли­мо­го и целост­но­го мира.

Когда дири­жер Ани­си­мов появил­ся в нашем теат­ре, я, оча­ро­ван­ная его про­зрач­ным и неж­ным «Щел­кун­чи­ком», спро­си­ла: «Алек­сандр Михай­ло­вич, а мож­но к вам на репе­ти­ции похо­дить?» – «Мож­но, – отве­тил дири­жер. – У меня сек­ре­тов нет». С тех пор я вре­мя от вре­ме­ни захо­ди­ла в полу­тем­ный зал, устра­и­ва­лась в ложе бену­ар и, чуть ли не выпа­дая на голо­вы оркест­ран­там, любо­ва­лась отто­чен­ной, выра­зи­тель­ной и эко­ном­ной ману­аль­ной тех­ни­кой, раз­гля­ды­ва­ла «живую пар­ти­ту­ру» оркест­ра, лови­ла язви­тель­ные репли­ки Маэст­ро. Хоро­шо, что я не оркест­рант, я бы от одной такой умер­ла. Он у нас изыс­кан­но-веж­ли­вый, наш Глав­ный, но под этой веж­ли­во­стью – шипы…

Не в коня корм… Меня, к сожа­ле­нию, дири­жер­ское искус­ство Ани­си­мо­ва раз­ве что пла­то­ни­че­ски может пора­до­вать, но нико­гда не сыг­рать мне под дири­жер­ской палоч­кой Маэст­ро, нико­гда не быть про­ткну­той насквозь ее ост­рым шипом… Хоро­шо бы, как мини­мум, раз­га­дать на музы­ко­вед­че­ско-рецен­зент­ском уровне те дири­жер­ские сек­ре­ты, кото­рых, по Ани­си­мо­ву, «нет».

Вот, напри­мер, пер­вый из них. Целост­ность. Музы­кан­ты любят обви­нять друг дру­га в том, что пье­са при испол­не­нии рас­па­да­ет­ся на отдель­ные части, раз­ва­ли­ва­ет­ся. Как это? А это вино­ва­то слу­ша­тель­ское вни­ма­ние. Вер­нее, невни­ма­ние. Вдруг заме­ча­ешь: да ты не слу­ша­ешь! Ты мыс­лен­но под­счи­ты­ва­ешь, сколь­ко будет сто­ить поход в мага­зин. А не купить ли для гостей баноч­ку икры? Или доро­го­ва­то?

Фу, стыд­но-то как! Что там у них? Экс­по­зи­ция или уже репри­за? Слу­ша­тель вытас­ки­ва­ет себя за шиво­рот из бур­но­го пото­ка гастро­но­ми­че­ских меч­та­ний и шле­па­ет­ся в воды экс­по­зи­ции – сколь­ко мож­но, он в меч­тах почти целую жизнь про­жил, а у них все еще экс­по­зи­ция тянет­ся.

Дири­жер­ский сек­рет: что­бы удер­жи­вать вни­ма­ние пуб­ли­ки, надо выстра­и­вать фор­му про­из­ве­де­ния. Вот спо­кой­ное дыха­ние пер­вой музы­каль­ной мыс­ли. Появи­лась – и дышит себе. Вот рас­ти начи­на­ет. Слы­ши­те, мно­го­то­чие? Выдох­лась… Вот ее сме­ни­ла вто­рая. Чув­ству­е­те сквоз­ня­чок? Это в кон­це ее две дыр­ки. Двое­то­чие. О чем это нас пре­ду­пре­жда­ют этим зна­ком пре­пи­на­ния? Сей­час, потоп­тав­шись у поро­га, в ком­на­ту ворвет­ся тре­тья мысль. Про­сто так она уже не уйдет – в кон­це ее завя­жут двой­ным узел­ком каден­ции.

Вот при­мер­но так. Уров­ни гром­ко­сти, отчет­ли­во­сти, тем­па все вре­мя слег­ка колеб­лют­ся, «дышат». Музы­каль­ные мыс­ли вза­и­мо­дей­ству­ют, смот­рят друг на дру­га, усту­па­ют, насту­па­ют, сра­жа­ют­ся. Очень струк­ту­ри­ру­ют испол­не­ние куль­ми­на­ции. Они у Ани­си­мо­ва чрез­вы­чай­но выра­зи­тель­ны, очень ярки, не чрез­мер­ны, но впе­чат­ля­ют необык­но­вен­но. Взо­брав­шись на гору куль­ми­на­ции, ани­си­мов­ский оркестр почти тут же начи­на­ет осто­рож­но с нее спус­кать­ся. Спа­си­бо дири­же­ру: слух не при­туп­ля­ет­ся, его рельеф­ные фор­тис­си­мо нико­гда не быва­ют гру­бы­ми, не давят на слу­ша­те­ля гра­нит­ной пли­той.

Маэст­ро про­яв­ля­ет себя и в сотвор­че­стве с заме­ча­тель­ной солист­кой, сопра­но ИРИНОЙ КРИКУНОВОЙ. Мно­го­лет­нее сотруд­ни­че­ство с певи­цей поро­ди­ло заме­ча­тель­ный ансамбль: ров­ное, инстру­мен­таль­но чистое сопра­но Кри­ку­но­вой «ложит­ся» на зву­ча­ние оркест­ра как еще один оркест­ро­вый тембр, созда­ет очень инте­рес­ный эффект сли­я­ния темб­ра чело­ве­че­ско­го голо­са и тех или иных групп оркест­ро­вых инстру­мен­тов. В кон­цер­те в ее испол­не­нии про­зву­ча­ли две моцар­тов­ских арии: ария Гра­фи­ни «Porgi, amor…» из опе­ры «Сва­дьба Фига­ро» и ария Дон­ны Анны «Crudele, ah no mio bene…» из опе­ры «Дон Жуан».

Попла­ва­ли и мы в голу­бых водах Дуная – оркест­ро­во­го валь­са И. Штра­у­са. Уго­стил нас Алек­сандр Ани­си­мов и несколь­ки­ми поль­ка­ми Штра­у­са. Дунай – конеч­но, хоро­шо. Но, пла­вая в Дунае, меч­та­ешь ведь о серо-сталь­ных водах Рей­на. Не будем рас­шиф­ро­вы­вать этот намек. Пусть оста­ет­ся вздо­хом о несбыв­шем­ся…

Ната­лья Эски­на 

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­зна­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Фото Д. Дубин­ско­го

Опуб­ли­ко­ва­на в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 4 (92) за 2016 год