Интервью с Венедиктом Ерофеевым. 1990 год

О.О. — Доро­гой Веня! Я буду назы­вать вас Веня, пото­му что весь мир вас назы­ва­ет Веня. Я дер­жу в руках вот такую кни­жеч­ку. «Moscow to the End of the Line» [пере­вод «Москва-Петуш­ки» — И.С.]. На облож­ке напи­са­но: «If you were caught reading this book in Russia you would be send to Siberia». «Если вы про­чте­те эту книж­ку, вы поеде­те в Сибирь». Вы зна­е­те, что вы изда­ны во всем мире?

В.Е. — Да-да. Они реши­ли таким обра­зом ее попу­ля­ри­зи­ро­вать. Это мне напо­ми­на­ет как в Феде­ра­тив­ной Рес­пуб­ли­ке Гер­ма­ния изда­ли сбор­ник рас­ска­зов Вален­ти­на Рас­пу­ти­на и на облож­ке поме­сти­ли боро­да­тый порт­рет того само­го Гриш­ки Рас­пу­ти­на. Опять же для попу­ля­ри­за­ции. Так что я не удив­ля­юсь.

О.О. — Мно­гие люди, зна­ю­щие какие кни­ги вы напи­са­ли, удив­ля­ют­ся: поче­му вы не в Сиби­ри или, по край­ней мере, там не были?

В.Е. — Вот это неиз­вест­но. Я сам поди­вил­ся. Но я был избав­лен от это­го. Меня само­го нико­гда не вызы­ва­ли. Пото­му что вызы­вать меня было неот­ку­да. У меня не было посто­ян­но­го места житель­ства. Но одно­го мое­го при­я­те­ля, кото­рый зани­ма­ет доволь­но круп­ный пост, все-таки вызва­ли и спро­си­ли: чем сей­час занят Еро­фе­ев? Это было году в 73‑м – 74‑м. Он отве­тил: «Про­сто пьет и всё». «Про­сто пьет?» «Да, про­сто пьет». И они были настоль­ко удо­вле­тво­ре­ны, настоль­ко даже убла­го­тво­ре­ны, что с них это­го было доволь­но. Они не тро­га­ли ни меня, ни его. То есть, чело­век взял­ся, нако­нец, <за дело>, а то преж­де молол какую-то несу­свет­ную чушь лите­ра­тур­ную.

О.О. — Ска­жи­те, как по-ваше­му, уда­лось ли им, кому-то алко­го­ли­зи­ро­вать Рос­сию до кон­ца? Или еще есть надеж­да?

В.Е. — Это кому “им”?

О.О. — Вот я и хочу понять кому “им”. Кто эти «они», кото­рым уда­лось алко­го­ли­зи­ро­вать Рос­сию или это сам народ сде­лал?

В.Е. — Да нет, никто ее не алко­го­ли­зи­ру­ет. С этим она справ­ля­ет­ся сама и весь­ма успеш­но. Так что дело не в том, что ее кто-то алко­го­ли­зи­ру­ет. Это даже смеш­но. Это во вку­се наших русо­пя­тов, русо­фи­лов. И не толь­ко. Всех, кто скло­нен в этом видеть чисто жидов­ское вли­я­ние, что, мол, «до уста­нов­ле­ния жидов­ской дик­та­ту­ры в 17‑м году рус­ский народ не пил». То есть абсо­лют­но не пил, пред­став­ля­е­те? Може­те вооб­ра­зить себе? (сме­ет­ся) И толь­ко когда Троц­кий-Брон­штейн, Зино­вьев, Каме­нев-Розен­фельд или как его там, в общем, когда они взя­лись за это дело, то окон­ча­тель­но <спо­и­ли> народ.

<Да нет>, более или менее весе­ло всё идет. А если алко­голь тут немнож­ко и вино­вен, то не во-пер­вых, а в‑четвертых, в‑пятых или в‑шестых. Ну, как то есть… Вот напри­мер, я недав­но гово­рил с чело­ве­ком, кото­рый испол­нял пала­че­ские функ­ции на Лубян­ке. Очень мило я с ним бесе­до­вал. Он при­мер­ный семья­нин, но он <избрал> пала­че­ские функ­ции в 30‑х годах на Лубян­ке, и в 40‑х тоже. И он гово­рил по пьян­ке, <…> что каж­дый день при­хо­ди­лось ему отмы­вать руки от моз­гов.

О.О. — Отмы­вать руки от моз­гов – это заме­ча­тель­ный образ.

В.Е. — Какой еще образ, когда для него это было буд­нич­ное обык­но­вен­ное дело! Мы еще тре­бу­ем моз­гов от ново­го поко­ле­ния и пыта­ем­ся сте­пень дебиль­но­сти нашей нации сва­лить на этот дурац­кий алко­голь. <Мно­гие вот кива­ют> на Япо­нию, <что они> прак­ти­че­ски не пьют и поэто­му сде­ла­ли такой <гигант­ский> ска­чок в эко­но­ми­че­ском отно­ше­нии. <Но им мож­но на это силь­но воз­ра­зить> – в «Аргу­мен­тах и фак­тах» <было>: <отче­го же не дела­ют гигант­ско­го скач­ка мусуль­ман­ские стра­ны, где они вооб­ще прак­ти­че­ски не пьют?>

О.О. — То есть ты отри­ца­ешь зави­си­мость алко­го­ли­за­ции, коли­че­ства выпи­то­го и экономическ<ого роста>?

В.Е. — Абсо­лют­но. Ни малей­ше­го отно­ше­ния.

О.О. — Какое у тебя обра­зо­ва­ние?

В.Е. — Пол­то­ра кур­са МГУ и потом пол­то­ра кур­са Вла­ди­мир­ско­го Педу­ни­вер­си­те­та.

О.О. — А что: вас исклю­ча­ли ото­всю­ду?

В.Е. — Ото­всю­ду, да.

О.О. — <Во Вла­ди­ми­ре> тех сту­ден­тов, кото­рые про­сто были с вами зна­ко­мы, исклю­ча­ли из инсти­ту­та?

В.Е. — Это в самом деле так. Толь­ко за одно. Ну вот хотя бы ярчай­ший обра­зец… Уже после изгна­ния меня из Вла­ди­ми­ра. Это 62‑й год. Я осе­нью того же года заехал во Вла­ди­мир и встре­тил сту­ден­та чет­вер­то­го кур­са. Не пом­ню его фами­лию, да и напле­вать. Я его <толь­ко> спро­сил: а что у вас в <нрзб> мага­зине есть? И он ска­зал: «По-мое­му, вче­ра <пер­цов­ка была>». Вот и все. Дело было на ули­це, под мел­ким дож­дич­ком. И вот его затас­ка­ли по <пар­тии?>… Я бы мог выду­мать и смеш­нее! Но его и в самом деле затас­ка­ли по парт­со­бра­ни­ям по <ком>собраниям…

О.О. <-А за что исклю­чи­ли из МГУ?>

В.Е. — Ну, там было гораз­до про­ще: про­сто за непо­се­ще­ние воин­ских заня­тий – и всё.

О.О. — Это скром­но как-то.

В.Е. — А из Вла­ди­мир­ско­го уже было слож­нее. Там было… в сущ­но­сти, не за что меня было исклю­чать. Я был един­ствен­ным круг­лым отлич­ни­ком. <…> И вот они при­ду­ма­ли вот какую фор­му­ли­ров­ку… У моей пер­вой жены валял­ся этот при­каз. <Совер­шен­но> неве­ро­ят­ный при­каз! «За дис­ци­пли­нар­ное, идей­ное и <нрав­ствен­ное> раз­ло­же­ние инсти­ту­та. И всё! Не более того.

О.О. — Это 62‑й год? Самый раз­гар отте­пе­ли?

В.Е. — Да, 62‑й год. Самый раз­гар отте­пе­ли

О.О. — Вам нико­гда не пред­ла­га­ли издать кни­гу «Москва-Петуш­ки» в Совет­ском Сою­зе, как толь­ко вы ее напи­са­ли? Вы отно­си­ли ее куда-нибудь? Пыта­лись напе­ча­тать?

В.Е. — Нет. Ты что, сме­ешь­ся, что ли? Любой бы рас­сме­ял­ся <нрзб> и пси­хуш­ка мне была бы обес­пе­че­на <сра­зу>.

О.О. — Ты очень разум­но пони­мал и нику­да не отно­сил?

В.Е. — Да еще бы! Я же знаю, что куда отно­сить.

О.О. — То есть ты хочешь ска­зать, что ты избе­жал пси­хуш­ки?

В.Е. — Я гово­рю толь­ко <одну вещь>: я знаю, что куда нести. Я, напри­мер, не понес бы в наш мага­зин швей­ных това­ров свою вин­ную посу­ду сда­вать. Или что-нибудь в этом роде. Я знаю, <что куда отно­сить>.

О.О. — Мно­го тебе при­хо­ди­лось сда­вать вин­ной посу­ды в жиз­ни?

В.Е. — Чрез­вы­чай­но мно­го.

О.О. — «Валь­пур­ги­е­ва ночь», пье­са, тоже напи­са­на на осно­ва­нии лич­ных впе­чат­ле­ний про сума­сшед­ший дом? Или ты избе­жал это­го?

В.Е. — Нет. Немнож­ко лич­ных впе­чат­ле­ний было, <пото­му что я тоже как-то загре­мел туда> после неболь­шо­го запой­чи­ка. Тако­го <кро­хот­но­го сим­па­тич­но­го> запой­чи­ка. И там мне дей­стви­тель­но при­шлось столк­нуть­ся с таки­ми веща­ми. В осо­бен­но­сти с этим вар­вар­ством, изу­вер­ством мед­пер­со­на­ла. В Кащен­ко. Ты не можешь себе вооб­ра­зить, что это такое.

О.О. — Я могу. Гово­рят, что на кни­ге «Москва-Петуш­ки» закон­чи­лась рус­ская лите­ра­ту­ра обо­зри­мо­го пери­о­да, как гово­рил Хру­щев, или эона, как гово­рил Бер­дя­ев?

В.Е. — Ну, напри­мер, этот <зна­ме­ни­тый поль­ский кри­тик>, Ники­та Стра­вин­ский, заявил в пре­ди­сло­вии к лон­дон­ско­му изда­нию <«Петуш­ков»>: «эта кни­га сви­де­тель­ству­ет о том, что это послед­няя вспыш­ка рус­ско­го наци­о­наль­но­го созна­ния перед тем, как навсе­гда погас­нуть». <Я совсем этим не гор­жусь>.

О.О. — <нрзб> детям, кото­рым сей­час 13 – 14-15 – 16 лет? Уехать из стра­ны, поки­нуть ее?

В.Е. — Зачем же? Остать­ся на про­из­вол судеб, как гово­рит­ся. Но я им не зави­дую.

О.О. — Ска­жи­те, вы счи­та­е­те ком­му­ни­стов, боль­ше­ви­ков дефек­тив­ны­ми, сла­бо­ум­ны­ми? Или раба­ми? Или несчаст­ны­ми? Или невин­ны­ми жерт­ва­ми?.. <…> Звук выклю­чен… Бата­рей­ки садят­ся…

В.Е. — Поче­му-то бата­рей­ки садят­ся, как толь­ко захо­дит речь о боль­ше­ви­ках.

О.О. — Веня, что делать с боль­ше­ви­ка­ми? И что делать с пре­да­те­ля­ми, убий­ца­ми, кото­рые сажа­ли… Убить их, про­стить их или забыть про них?

В.Е. — Я бы устро­ил малень­кий Нюрен­берг.

О.О. — <…> что нас ждут какие-то огром­ные собы­тия тра­ги­че­ские в этом или сле­ду­ю­щем году.

В.Е. — Я думаю, вер­нее, у меня есть опа­се­ние, что что-нибудь про­изой­дет с нашим пре­зи­ден­том.

О.О. — А тебе не жал­ко будет наше­го наро­да, если слу­чит­ся что-то с пре­зи­ден­том?

В.Е. — Тогда будет очень пас­куд­но.

О.О. — На сколь­ко лет будет пас­куд­но? Рос­сия долж­на выбрать­ся из ямы?

В.Е. — Не выбе­рет­ся. Если даже и пре­зи­дент оста­нет­ся на месте, мы будем хотя бы там, где мы есть. А если с ним что-нибудь слу­чит­ся, тогда уже яма. Даже не яма, а я бы ска­зал еще покру­че.

О.О. — Сол­же­ни­цын пишет в «Архи­пе­ла­ге», что есть такие гра­ни­цы, перей­дя кото­рые, чело­век уже назад вер­нуть­ся к чело­ве­че­ско­му обли­ку не может. Ты счи­та­ешь, что в этом смыс­ле для Рос­сии точ­ка невоз­вра­та прой­де­на? <нрзб>, духов­ная, нрав­ствен­ная?

В.Е. — Не знаю, не знаю. Но, по-мое­му, нет. <…> Чер­ту мы уже пере­шли. Сме­хо­твор­ную для все­го чело­ве­че­ства. Рос­сия когда-то вызы­ва­ла ужас, а теперь смех вызы­ва­ет. По-мое­му, так.

О.О. — А ты нико­гда не был за гра­ни­цей?

В.Е. — Пом­ню, меня при­гла­ша­ли мно­го раз. Но сей­час при­гла­ша­ют — это все слиш­ком запоз­да­ло. <Ото­всю­ду:> из Соеди­нен­ных Шта­тов, Изра­и­ля… Но, как гово­рит­ся, уже позд­но, пото­му что мне пере­дви­гать­ся тяже­ло. Но вот в 86‑м году, еще до вто­рой опе­ра­ции, когда я был вполне на ходу, мне запре­ти­ли выезд во Фран­цию. В 86‑м году.

О.О. — По каким при­чи­нам? <…>

В.Е. — В том-то и дело. При­гла­ше­ние было из Сор­бон­ны, от глав­но­го хирур­га <онко­ло­ги­че­ской> кли­ни­ки Сор­бон­ны. А вто­рое при­гла­ше­ние было от зав. кафед­рой рус­ско­го язы­ка и лите­ра­ту­ры того же Сор­бонн­ско­го уни­вер­си­те­та.

О.О. — 86‑й год, раз­гар пере­строй­ки, когда все пас­пор­та дава­лись сво­бод­но? А при­чи­ны отка­за были сфор­му­ли­ро­ва­ны?

В.Е. — Очень были сфор­му­ли­ро­ва­ны.

О.О. — Кто твой люби­мый ком­по­зи­тор?

В.Е. — У, очень мно­го.

О.О. — Ну, три.

В.Е. — Если три, то Шоста­ко­вич, Сибе­ли­ус, Малер.

О.О. — А рус­ские народ­ные пес­ни?

В.Е. — Рус­ские народ­ные пес­ни – это само собой. <…> Я, по-мое­му, не встре­чал в сво­ей жиз­ни чело­ве­ка, кото­рый боль­ше бы любил рус­скую пес­ню, чем я. Не встре­чал.

О.О. — А ска­жи, пожа­луй­ста, мож­но ска­зать, что твоя жизнь до сего­дняш­не­го вре­ме­ни, до опе­ра­ции, до изда­ния пер­вых книг на Запа­де была рядом <…> систе­ма­ти­че­ских <…> каких-то изго­нов, исхо­дов, уни­же­ний?

В.Е. — Конеч­но, еще как.

О.О. — А в Сою­зе писа­те­лей состо­ишь?

В.Е. — Да нет, конеч­но.

О.О. — То есть, тебя не при­гла­ша­ли?

В.Е. — Не при­гла­ша­ли <…>

О.О. — Одну секун­доч­ку. Сколь­ко стран изда­ло твои кни­ги?

В.Е. — Ну, я счи­тать не буду, у меня <не всё, но…>

О.О. — Я счи­тал, но я не смог сосчи­тать их. Но стран трид­цать уже изда­ло все твои кни­ги?

В.Е. — Поня­тия не имею. Но, во-вся­ком слу­чае, очень мно­го.

О.О. — И нико­гда не было ни одно­го звон­ка от самых либе­раль­ных дея­те­лей?

В.Е. — Ни одно­го. Ни разу. И этим я гор­жусь. (улы­ба­ет­ся)

О.О. — И ты сам не подал заяв­ле­ние?

В.Е. — Да еще бы я это сде­лал! Я был бы послед­ним муда­ком.

О.О. — Ходят слу­хи, что тебя нако­нец-то при­ня­ли в чле­ны «Лит­фон­да?

В.Е. — Да-да-да-да-да. Я об этом забыл. О таком нема­ло­важ­ном собы­тии (улы­ба­ет­ся). Уве­ли­чит­ся немнож­ко пен­си­он.

О.О. — У тебя ведь пен­сия была два­дцать шесть руб­лей?

В.Е. — Два­дцать шесть. А сей­час будет поболь­ше.

О.О. — Я даже не спра­ши­ваю насколь­ко, это вопрос неде­ли­кат­ный (Еро­фе­ев прыс­ка­ет от сме­ха), а ты неде­ли­кат­ных вопро­сов не любишь. Ну, я думаю, что это непло­хие день­ги, в общем-то. <…> Веня, шут­ки шут­ка­ми, а ска­жи, а вы вери­ли в Пере­строй­ку?

В.Е. — Да нет, конеч­но.

О.О. — Поче­му? Что, нель­зя спа­сти Рос­сию ничем, по-ваше­му?

В.Е. — По-мое­му, ничем.

О.О. — Писа­те­ли, те, кото­рые у нас в стране живут, оста­лись… Ты мог бы назвать фами­лии людей, кото­рых ты чита­ешь с удо­воль­стви­ем?

В.Е. — Поэтов я бы назвал очень мно­го. Ну, а если гово­рить о про­за­и­ках… я не знаю, что мож­но избрать мери­лом цен­но­стей. По-мое­му, коли­че­ством даже… если бы вот он вошел в мой дом, сколь­ко бы я ему налил? Ну, напри­мер, Аста­фье­ву или Бело­ву. Ни грам­ма бы не налил. А Рас­пу­ти­ну – грамм 150.

О.О. — А Шук­ши­ну?

В.Е. — Шук­ши­ну, ну… о мерт­вых не гово­рим. А если бы при­шел Василь Быков и Алесь Ада­мо­вич, я бы им налил по пол­но­му ста­ка­ну. <…>

О.О. — Юрию Три­фо­но­ву сколь­ко бы ты налил?

В.Е. — О мерт­вых не гово­рим.

О.О. — Ана­то­лию Киму? Мака­ни­ну?

В.Е. — Этих я не знаю, чест­но гово­ря. Толь­ко слы­хи­вал о них.

О.О. — Битов?

В.Е. — Ну, Бито­ву грамм 120, пожа­луй, выкро­ил бы, при­мер­но так. <Если брать эти> еди­ни­цы изме­ре­ния.

О.О. — А поэтам? Сколь­ко бы вы нали­ли, допу­стим, Евту­шен­ко?

В.Е. — Евту­шен­ко? Вот тут сомни­тель­но. Я бы ему все-таки нашел какой-нибудь <…> бор­мо­ту­хи. А хоро­ший напи­ток я бы от него при­пря­тал.

О.О. — Мы тогда этот раз­го­вор о напит­ках будем счи­тать риф­мой к это­му раз­го­во­ру вооб­ще. Но вот серьез­ный вопрос…

В.Е. — Нет, это, конеч­но, несколь­ко пара­док­саль­ное изме­ре­ние цен­но­сти, но отче­го бы не взять ее за осно­ва­ние? Кто нам запре­ща­ет мерить хотя бы такой мерою?

О.О. — Один Евту­шен­ко – сто грамм. Ахма­ду­ли­на – пять Евту­ше­нок, допу­стим.

В.Е. — Ахма­ду­ли­ной я бы, конеч­но, почти целый налил.

О.О. <нрзб>?

В.Е. — Нет, про­сто забо­тясь о ее здо­ро­вье, я бы ей, все-таки, поуба­вил немнож­ко.

О.О. — Веня, а клас­си­фи­ка­ции алко­голь­ные по-еро­фе­ев­ски… Сколь­ко бы ты налил писа­те­лям Ана­то­лию Ива­но­ву и Юли­а­ну Семе­но­ву? И чего?

В.Е. — <…>Юли­а­ну Семе­но­ву я бы воды из уни­та­за <немнож­ко выде­лил, может быть>.

О.О. — А Ана­то­лию Ива­но­ву?

В.Е. — Ана­то­лию Ива­но­ву я бы и того пожа­лел. Это уж точ­но.

О.О. — То есть, две край­но­сти схо­дят­ся. Вос­пе­ва­тель-роман­ти­за­тор КГБ Юли­ан Семе­нов и вос­пе­ва­тель непо­нят­но чего то <нрзб> схо­дят­ся сей­час? Они друж­но, в общем, и живут.

В.Е. — Еще бы. А что им делить?

О.О. — Как ты отно­сишь­ся к Вла­ди­ми­ру Высоц­ко­му? Вот здесь мы пода­ри­ли тебе малень­кую кни­жеч­ку…

В.Е. — Я его полю­бил гораз­до рань­ше мно­гих дру­гих. Когда все его назы­ва­ли хри­пу­ном и даже недо­стой­ным хри­пу­ном.

О.О. — Ска­жи, пожа­луй­ста. Тебе если бы сей­час дали воз­мож­ность делать в стране все что угод­но. Что бы ты сде­лал сна­ча­ла? Постро­ил бы боль­ше пив­ных ларь­ков или открыл боль­ше церк­вей?

В.Е. — Я бы сде­лал парал­лель­но и то и дру­гое. И поболь­ше хра­мов, и что­бы от каж­до­го хра­ма – при выхо­де из хра­ма, что­бы было <нрзб> и сле­ва и спра­ва от хра­ма.

О.О. — А как вы отно­си­тесь к пред­ло­же­нию захо­ро­нить тело Лени­на?

В.Е. — Вот это я при­вет­ствую. Я уже дав­но гово­рил, даже на вече­ре в Лите­ра­тур­ном инсти­ту­те в фев­ра­ле <это­го > года. Тогда мне был задан вопрос из зала: «Как вы отно­си­тесь к Вла­ди­ми­ру Ильи­чу Лени­ну?» И я ска­зал под общие апло­дис­мен­ты – при этом ушел демон­стра­тив­но парт­орг из зала <…>, когда я ска­зал, что это­го пле­ши­во­го муда­ка я бы дав­но за ноги <выво­лок> из Мав­зо­лея и похо­ро­нил там, где сле­ду­ет. В зем­ле, то есть.

О.О. — В этой свя­зи дей­стви­тель­но, может быть, при­сут­ствие в цен­тре стра­ны тру­па, неза­хо­ро­нен­но­го, нехри­сти­ан­ским обра­зом погре­бен­но­го, дей­стви­тель­но на людей дей­ство­ва­ло отрав­ля­ю­ще? Ведь Рос­сия <нрзб> труп­ная стра­на.

В.Е. — Не в этом дело. У Ген­ри­ка Ибсе­на есть зна­ме­ни­тая бал­ла­да: «Что же дела­ет­ся на кораб­ле?» <и посто­ян­но кто-то, помни­те, напо­ми­на­ет капи­та­ну> “Боюсь, мы труп везем с собою в трю­ме!”, “Боюсь, мы труп везем с собою в трю­ме!” и вот это повто­ря­ет­ся на про­тя­же­нии всей бал­ла­ды и всей <нашей исто­рии>. <…>

О.О. — А вы веру­ю­щий чело­век? Орто­док­саль­но веру­ю­щий?

В.Е. — До какой-то сте­пе­ни, но не слиш­ком проч­ной.

О.О. — Вот эти <нрзб>, обря­ды, молит­вы…

В.Е. — Вот эта вот обря­до­вая сто­ро­на меня немнож­ко при­оста­нав­ли­ва­ет и пуга­ет. <нрзб> Но хри­сти­ан­ские-то прин­ци­пы были для меня свя­щен­ны­ми с <с>емнадцатилетнего воз­рас­та и я их про­по­ве­до­вал по мере сил. И сре­ди сту­ден­че­ства, за что, кста­ти, и был изго­ня­ем <нрзб>.

О.О. — Ты не соби­ра­ешь­ся лечь в бли­жай­шее вре­мя в боль­ни­цу, поехать за гра­ни­цу, отдох­нуть на юге, вос­поль­зо­вать­ся пло­да­ми сво­ей сла­вы? Ты зна­ешь, что сей­час выхо­дят твои кни­ги – в тече­ние меся­ца-двух ты ста­нешь если не самым попу­ляр­ным, то одним из самых попу­ляр­ных людей в Совет­ском Сою­зе? Сей­час вот гря­нет твоя сла­ва. Что ты будешь с этим делать?

В.Е. — Да ниче­го не буду. Я буду лежать и книж­ки читать.

О.О. — Ты пони­ма­ешь, что сей­час сосе­ди, навер­ное, не зна­ют, кто здесь с ними рядом живет, и в доме не зна­ют тво­ей фами­лии. Я сего­дня выяс­нял это. А через два меся­ца все сосе­ди будут знать кто ты. Но ты выхо­дить не будешь по-преж­не­му?

В.Е. — Ну, а зачем мне быть сре­ди них попу­ляр­ным?

О.О. — Я хочу добрать­ся до само­го глав­но­го вопро­са. Ты не хотел бы, что­бы эта сла­ва тебя настиг­ла совер­шен­но здо­ро­вым? И что бы ты тогда с ней делал? Такая сла­ва, за ней идут день­ги, извест­ность… Ты не хотел бы, что­бы она при­шла чуть рань­ше?

В.Е. — Ну, конеч­но, я был бы намно­го здо­ро­вее, если б я не был так урба­ни­зи­ро­ван. Если бы у меня был хоть малень­кий какой-нибудь… самая ничтож­ная хиба­ра на бере­гу какой-нибудь самой ничтож­ной реч­ки. Что­бы она при­над­ле­жа­ла мне, а не кому-нибудь дру­го­му. <….> Я <…> заме­тил, что в про­шлом году, осе­нью 88-го, когда я про­жил все­го пол­то­ра меся­ца за горо­дом в малень­кой хибар­ке, я вдруг обна­ру­жил, что могу пилить-колоть дро­ва, пры­гать через забор, соби­рать мали­ну, соби­рать гри­бы…

О.О. — В таком состо­я­нии?

В.Е. — Ну конеч­но! В том-то и дело.
 — — — — — — — — — — — — — —

Интер­вью я незна­чи­тель­но сокра­тил – убрал повто­ры и одну несты­ков­ку. Слож­ность в том, что в док. филь­ме явно пере­ме­ша­ны два интер­вью, взя­тые в раз­ные дни. И во вто­ром Еро­фе­ев отве­ча­ет на вопрос про поезд­ку за гра­ни­цу несколь­ко ина­че: гово­рит, что не любит замор­ских стран и пере­ехать род­ную гра­ни­цу для него – ножом по серд­цу. Кажет­ся, ёрни­ча­ет.