Георгий Жженов. Последнее интервью

Артур Соло­мо­нов: Ваши лагер­ные рас­ска­зы, про­из­во­дят очень тяже­лое впе­чат­ле­ние, ина­че и быть не может. Но один из самых впе­чат­ля­ю­щих момен­тов — когда после про­ща­ния с моло­дой женой вас ста­ли сажать в маши­ну и капи­тан, кото­рый вас аре­сто­вы­вал, веж­ли­во открыл дверь авто­мо­би­ля. Это не менее страш­ный образ, чем все то, что вы опи­сы­ва­е­те в самой лагер­ной жиз­ни.

Геор­гий Жже­нов: Все кон­чи­лось на ули­це Вои­но­ва при въез­де в воро­та тюрь­мы. Как захлоп­ну­лись воро­та, все кон­чи­лось — пра­ва чело­ве­че­ские, граж­дан­ские пра­ва, мои пра­ва как лич­но­сти — все к чер­ту. Начал­ся совер­шен­но дру­гой мир, дру­гие вза­и­мо­от­но­ше­ния. Я понял, что я щеп­ка, кото­рой как хотят, так и кру­тят.
Потом, когда я ока­зал­ся уже на Колы­ме, то так изга­лял­ся, что­бы мои пись­ма дошли до род­ных! У нас воль­няш­ка один брал пись­ма вро­де бы для пере­да­чи. Но очень ско­ро тут же, у реки, рвал в кло­чья наши пись­ма. А мы ему вери­ли. Вери­ли, что он до поч­то­во­го ящи­ка в Мага­дане дове­зет эти пись­ма. А нам раз­ре­ша­лось писать раз в пол­го­да или… это все тщет­ные были попыт­ки свя­зать­ся с близ­ки­ми.
Если срав­ни­вать вашу лагер­ную про­зу и то, что пишет Вар­лам Шала­мов, то у него гораз­до боль­ше нена­ви­сти и отча­я­ния.

Тут дело в раз­ном пони­ма­нии жиз­ни, раз­ных харак­те­рах. Если у Шала­мо­ва пре­ва­ли­ро­ва­ла нена­висть к пала­чам, то во мне — нет. То ли по моло­до­сти, то ли я так пси­хи­че­ски устро­ен. В моих рас­ска­зах есть и поло­жи­тель­ная оцен­ка тех людей, кото­рые были мои­ми пала­ча­ми там. Чело­век — слож­ное суще­ство. Ну, возь­ми­те хоть того опер­упол­но­мо­чен­но­го, на сове­сти кото­ро­го смерть мое­го дру­га Сер­гея Чап­ли­на. А как он посту­пил со мной? Ведь он, мате­рясь и руга­ясь, вывез меня, обмо­ро­жен­но­го, из ноч­но­го леса. Зачем ему это надо было? А потом еще поза­бо­тил­ся о том, что­бы я, полу­чив посыл­ку, не умер от заво­ро­та кишок, набро­сив­шись на еду. Даже джентль­ме­ны Дже­ка Лон­до­на не посту­па­ли так, как он.

Пер­вый раз Жже­но­ва аре­сто­ва­ли в 1938 — в воз­расте 23 лет — и при­го­во­ри­ли к пяти годам испра­ви­тель­но-тру­до­вых лаге­рей по обви­не­нию в шпи­о­на­же. Срок моло­дой актер отбы­вал на Колы­ме на золо­тых при­ис­ках.

АС: Вам нико­гда не хоте­лось разыс­кать сле­до­ва­те­лей, кото­рые обра­ща­лись с вами жесто­ко, най­ти и тех, кто на вас доно­сил, и ото­мстить?

ГЖ: Нет. Мне кто-то из ано­ним­ных доб­ро­же­ла­те­лей, види­мо, сотруд­ни­ков КГБ, при­слал два лич­ных дела моих сле­до­ва­те­лей, моих пала­чей — Мор­гу­ля, стар­ше­го сле­до­ва­те­ля контр­раз­вед­ки, и Кири­лен­ко. Этот был моло­дой, он вел со мною боль­шин­ство допро­сов. Вымо­гал отве­ты насиль­ствен­ным путем. Но он все-таки самый мяг­кий был из них. И вот мне какой-то доб­ро­же­ла­тель уже после моей реа­би­ли­та­ции, после того, как Жже­нов стал вос­при­ни­мать­ся как «жерт­ва режи­ма», при­слал вдруг лич­ные кад­ро­вые дела, анкет­ные дан­ные моих сле­до­ва­те­лей. Мор­гуль был рас­стре­лян. А Кири­лен­ко зате­рял­ся где-то.

У меня был эпи­зод один. Когда я ока­зал­ся на Колы­ме, пер­вым моим лаге­рем стал Лукьян­ский лес­пром­хоз, 47‑й кило­метр, где мы тай­гу вали­ли. И посколь­ку лагерь толь­ко зачи­нал­ся, окру­жен он был посел­ком коло­ни­стов. Коло­ни­сты — это вро­де бы воль­но­на­ем­ные, но в то же вре­мя они не могут поки­нуть эти места. Обыч­но укра­ин­цев, при­бал­тов туда при­сы­ла­ли: в свое вре­мя совет­ская власть с ними так посту­па­ла. Но это был воль­ный посе­лок, с нашей точ­ки зре­ния, с точ­ки зре­ния зеков. И туда при­во­зи­ли кино. И одна­жды мне ста­ло извест­но, что при­вез­ли кар­ти­ну «Истре­би­те­ли», в кото­рой сни­ма­лась моя жена Женя Голын­чик вме­сте с Мар­ком Бер­не­сом. Я узнал об этом и пошел к началь­ни­ку лаге­ря: «Раз­ре­ши­те иметь сви­да­ние с женой». Он гово­рит: «Что такое? Как с женой?» Я ему объ­яс­няю, что идет кар­ти­на в воль­ном посел­ке и там моя жена игра­ет с Бер­не­сом глав­ную роль. Он изу­мил­ся, но отпу­стил. А тогда перед худо­же­ствен­ным филь­мом все­гда демон­стри­ро­ва­лась какая-то хро­ни­ка. И вдруг в этой хро­ни­ке я вижу сво­е­го сле­до­ва­те­ля Кири­лен­ко! В каком каче­стве? В филь­ме пока­зы­ва­ли осво­бож­де­ние Буко­ви­ны — как мы насаж­да­ем там совет­скую власть.

И я смот­рю: водят празд­нич­ные хоро­во­ды орга­ни­зо­ван­ные, буко­вин­цы неска­зан­но раду­ют­ся совет­ской вла­сти, кото­рая нако­нец-то при­шла. И сре­ди этих хоро­во­дов я вижу сво­е­го сле­до­ва­те­ля! Думаю, ах ты, сукин сын, и ты там!

На его допро­сах я сто­ял по семь суток, и если падал от изне­мо­же­ния, то меня за воло­сы под­ни­ма­ли и опять ста­ви­ли. Меня­лись сле­до­ва­те­ли — один при­хо­дил на сме­ну дру­го­му, а я все стою, стою. Они выби­ва­ли так из меня нуж­ные им отве­ты.

АС: После отбы­ва­ния сро­ка вы с женой встре­ча­лись?

ГЖ: Когда она была на послед­нем сви­да­нии в пере­сыл­ке в Пите­ре, я ей ска­зал: «Женя, не жди меня. Девя­но­сто с лиш­ним про­цен­тов, что я где-то погиб­ну. Во вся­ком слу­чае, свою жизнь ста­вить в зави­си­мость от моей не надо. Ты моло­да. Спа­си­бо за все, но живи как тебе захо­чет­ся. Пусть я не буду теми вери­га­ми, кото­рые на тво­ей сове­сти оста­нут­ся». Я с ней встре­тил­ся, когда вер­нул­ся из пер­во­го заклю­че­ния. Мы уви­де­ли, что жиз­ни наши разо­шлись совер­шен­но.

Пер­вая жена Геор­гия Жже­но­ва актри­са Евге­ния Голын­чик. Кадр из филь­ма «Истре­би­те­ли», 1939 год.

АС: Вы срав­ни­ва­е­те то вре­мя, на кото­рое при­шлась ваша моло­дость и зре­лость, с тем, что сей­час про­ис­хо­дит?

ГЖ: Да как я срав­ню? Никак я не срав­ни­ваю. Все это быльем порос­ло уже. Мне при­хо­дит­ся вспо­ми­нать, порой с тру­дом, и я уже не могу утвер­ждать, что в дета­лях прав­да, а что неправ­да. Все сли­ва­ет­ся в общее вос­при­я­тие про­шло­го. Но я рад тому, что книж­ка моя с новел­ла­ми вышла. Боль­шей частью они доку­мен­таль­ные, и я готов 700 раз под­пи­сать­ся, что это прав­да. И, кста­ти гово­ря, я очень бла­го­да­рен, что очень мно­гие писа­те­ли — Аста­фьев, Гра­нин, Соло­ухин — во мне сво­е­го бра­та-писа­те­ля при­зна­ли и хва­ли­ли меня как лите­ра­то­ра. Мне это было при­ят­но. А мно­гие, кто читал, спра­ши­ва­ли: слу­шай, а кто писал? Кто у тебя редак­тор? Да ника­ко­го у меня редак­то­ра не было!

АС: В одном из ваших рас­ска­зов вы опи­сы­ва­е­те отца, кото­рый ухо­дил в запои, а в пере­ры­вах читал книж­ку «Трез­вая жизнь».

ГЖ: Ну какой редак­тор мне рас­ска­жет это про мое­го отца? Боль­ше, чем я о нем могу рас­ска­зать?
Как вы дума­е­те, про­ти­во­ре­чия, кото­ры­ми был полон ваш отец, при­су­щи рус­ско­му чело­ве­ку, рус­ско­му харак­те­ру?

Это свой­ствен­но сла­бым людям. Как рус­ский чело­век, как сла­вя­нин, мой отец стре­мил­ся к хоро­ше­му, к душев­но­му. Вот он и читал «Трез­вую жизнь». А про­чи­тал — пусто­та орга­ни­зо­ва­лась, и он опять запил. И так без кон­ца, до самой смер­ти. Поче­му он так рано умер? Пото­му что после аре­ста бра­та Бори­са и мое­го аре­ста всю семью высла­ли из Ленин­гра­да. И его в том чис­ле. Ему надо было где-то вод­ку доста­вать, а достать ее он не мог. И стра­дал от это­го. И от этих муче­ний он умер.

АС: В ваших вос­по­ми­на­ни­ях очень чув­ству­ют­ся силь­ная при­вя­зан­ность и любовь к мате­ри и нелю­бовь к отцу.

ГЖ: Не нелю­бовь… Конеч­но, я отца и при­зна­вал, и созна­вал, и собо­лез­но­вал ему, жалел во мно­гом. Но он был как обу­за в семье, что ли. С мате­рью у них, есте­ствен­но, кон­фликт­ные отно­ше­ния были. А раз так, то нам, детям, надо было выби­рать, за кого мы. За мать, конеч­но. Жал­ко отца. Отца жал­ко. Но если мать я жалею каж­дой фиб­рой сво­ей пло­ти, души, то отца я жалею толь­ко созна­тель­но.
Моя мама сем­на­дца­ти­лет­ней дев­чон­кой дере­вен­ской вышла замуж за чело­ве­ка, у кото­ро­го уже было пять ребя­ти­шек, мал-мала мень­ше. И сво­их еще пять роди­ла ему. Мать — гран­ди­оз­ный чело­век. Смею думать, что я где-то повто­ряю и про­дол­жаю жизнь мате­ри. Хочу, наде­юсь, смею так думать. И счи­таю, что если я зажил­ся на белом све­те, то я живу за сво­их двух бра­тьев, жизнь кото­рых пре­рва­лась тра­ги­че­ски. Один в лаге­ре на Печо­ре погиб, а вто­ро­го рас­стре­ля­ли румы­ны в Мари­у­по­ле — окку­па­ци­он­ные вой­ска. Их с при­я­те­лем на гла­зах у моей мате­ри и рас­стре­ля­ли.

В роли авто­ин­спек­то­ра в филь­ме Эль­да­ра Ряза­но­ва «Бере­гись авто­мо­би­ля», 1966 год

АС: Вы до сих пор не може­те себе про­стить ваш послед­ний раз­го­вор с бра­том Бори­сом? Когда его аре­сто­ва­ли, дер­жа­ли в тюрь­ме, а потом дали вам сви­да­ние, а вы при­зы­ва­ли его тру­дить­ся, рабо­тать в лаге­ре чест­но. Мол, совет­ская власть воз­на­гра­дит за труд.

ГЖ: Это самое страш­ное вос­по­ми­на­ние. Самый постыд­ный мой посту­пок. Я пора­жа­юсь стой­ко­сти и досто­ин­ству Бори­са, кото­рый, выслу­шав чушь, кото­рую несет его род­ной брат, ска­зал: «Пошел вон, позо­ви мать». Да, это были послед­ние сло­ва, кото­рые он мне ска­зал. А потом я сжи­гал пере­дан­ные им запис­ки, где он опи­сы­вал, что с ним было в тюрь­ме. А мать — нико­гда не забу­ду это­го — ска­за­ла: «Напрас­но, сынок, может, при­го­ди­лось бы в жиз­ни». Вещие сло­ва! Это грех, кото­рый во мне так и остал­ся.

АС: Но вы же дела­ли это от неве­де­ния.

ГЖ: Но это сви­де­тель­ство не храб­ро­сти, а тру­со­сти. Бояз­ни. Как бы чего не вышло… А ведь все рав­но вышло.
Сей­час мне дали в КГБ лич­ное дело бра­та про­честь, и я узнал, что они там с Бори­сом дела­ли. Пала­чи.
В Гер­ма­нии нацист­ских пре­ступ­ни­ков до сих пор разыс­ки­ва­ют и пре­сле­ду­ют.

Вы зна­е­те, мне кажет­ся, меж­ду нацист­ским режи­мом в Гер­ма­нии и нашим боль­ше­виз­мом есть связь. Навер­ное, про­из­вол и там был, но тако­го дико­го про­из­во­ла, как в Рос­сии… Мне даже не верит­ся, что в Гер­ма­нии так было. Может быть, там как-то изощ­рен­нее души­ли, но каким-то иным, евро­пей­ским, «циви­ли­зо­ван­ным» спо­со­бом, не так, как у нас.

АС: Вы встре­ча­лись на воле с теми людь­ми, с кото­ры­ми подру­жи­лись в лаге­ре?

ГЖ: С еди­ни­ца­ми потом встре­чал­ся, но сей­час все помер­ли. Еще в Ленин­гра­де есть пара человек,которых мне надо обя­за­тель­но посе­тить. Пото­му что вдруг отклик­ну­лись на одну из моих новелл «Я послал тебе чер­ную розу». Я там пишу о чело­ве­ке по име­ни Башин-Джа­гян.
Дело вот в чем. Когда нас заби­ра­ли из тюрь­мы «Кре­сты» на этап, то нас всех, вызван­ных из раз­ных камер, воткну­ли в одну каме­ру. Нас было сорок с лиш­ним чело­век. Когда дава­ли поесть, при­хо­ди­лось дер­жать мис­ку над голо­вой, пото­му что было труд­но повер­нуть­ся. И вот я слы­шу в тол­пе сти­хи, вели­ко­леп­ные сти­хи, восточ­ные. Но я не мог огля­нуть­ся, что­бы раз­гля­деть это­го чело­ве­ка. Он читал печаль­но, очень низ­ким голо­сом, и эти сти­хи у меня на всю жизнь в памя­ти оста­лись. На всю жизнь. Кто этот чело­век, читав­ший сти­хи? Что он из себя пред­став­ля­ет? Ни чер­та я в этот момент не знал, толь­ко чув­ство­вал его. Чув­ство­вал, что это его послед­нее пуб­лич­ное выступ­ле­ние. А к утру нас в раз­ные места, по раз­ным авто­мо­би­лям раз­ве­ли, по раз­ным эта­пам. И этот чело­век ско­рее все­го в лаге­рях сги­нул.
Я кон­чаю свою новел­лу тем, что обра­ща­юсь к людям: «Люди, но ведь кто-то зна­ет это­го чело­ве­ка? Что он? Кто он?» И в про­шлом году мне отклик­нул­ся из Пите­ра его внук! Я к нему дол­жен при­е­хать. Он сооб­щил, что, как я и пола­гал, его дед умер где-то в заклю­че­нии или ссыл­ке. Я дал сло­во, что, будучи в Ленин­гра­де, посе­щу его, и эта новел­ла обре­тет какой-то опре­де­лен­ный конец.
Все же стран­но, что у вас нет нена­ви­сти к тем, кто с вами посту­пал более чем жесто­ко.
Нена­висть у меня есть к тем, кто родил и уве­ко­ве­чил на какое-то вре­мя боль­ше­визм. К боль­ше­ви­кам у меня нена­висть есть, как к узур­па­то­рам, к пала­чам. Но что тол­ку? Как я ее выплес­ки­ваю? Вот я пишу, пишу, ста­ра­юсь дер­жать­ся прав­ды, не лукав­лю, не умал­чи­ваю ниче­го. А что, сре­ди боль­ше­ви­ков вели­ко­леп­ные люди попа­да­лись? Конеч­но. Дай бог нам сей­час иметь в быту те пра­ви­ла и хотя бы часть тех зако­нов, кото­рые дей­ство­ва­ли при боль­ше­ви­ках.

Нориль­ский театр — место рабо­ты Жже­но­ва во вре­мя ссыл­ки, к кото­рой он был при­го­во­рен после вто­ро­го аре­ста

АС: Если бы вам пред­ло­жи­ли про­жить еще раз какое-то одно самое заме­ча­тель­ное собы­тие в вашей жиз­ни, что бы вы выбра­ли?

ГЖ: Для меня самое глав­ное, самое свя­тое в моей жиз­ни — это мать. И, навер­ное, я выбрал бы что-то, что с ней свя­за­но. Я сей­час не берусь гово­рить вам, что имен­но, какой эпи­зод — когда она меня поро­ла за что-то или, наобо­рот, кон­фет­ку дава­ла (сме­ет­ся). Или, ска­жем, были такие слу­чаи, когда мы воро­ва­ли у мате­ри день­ги. Она тор­го­ва­ла на база­ре горш­ка­ми, а мы поне­множ­ку воро­ва­ли у нее. И одна­жды мать нашла у меня в кар­мане денеж­ки. Гово­рит: «Где взял?» — «Нашел». — «Где?» — «На памят­ни­ке» — «Ах, на памят­ни­ке нашел? Поди и поло­жи обрат­но. Зна­чит, кто-то оста­вил в надеж­де, что он вер­нет­ся и возь­мет, а ты забрал». — «Ну а если не при­дет никто?». — «Ниче­го, ниче­го, поло­жи туда». Нас мать так вос­пи­ты­ва­ла.

АС: Мама пыта­лась вну­шить вам какие-то осно­вы веры?

ГЖ: Мама у меня была в меру веру­ю­щим чело­ве­ком. Соблю­да­ла празд­ни­ки. Но не более.

АС: То есть в лаге­ре вы не мог­ли опи­рать­ся на веру?

ГЖ: Нет, конеч­но. Моя жизнь — био­гра­фия совет­ской вла­сти. Я родил­ся в 1915 году. Шла Пер­вая миро­вая вой­на. Вслед за ней через год, через два отрек­ся Нико­лай от пре­сто­ла, и боль­ше­ви­ки исполь­зо­ва­ли это обсто­я­тель­ство. И я сви­де­тель эпо­хи боль­ше­виз­ма, в каком-то смыс­ле ее жерт­ва. И сви­де­тель паде­ния боль­ше­виз­ма.

АС: И ново­го вре­ме­ни.

ГЖ: И ново­го вре­ме­ни, в кото­рое, к сожа­ле­нию, вошли боль­ше­ви­ки, не утра­тив­шие ни эко­но­ми­че­ско­го вли­я­ния, ни поли­ти­че­ско­го. Пере­ли­це­вав­ши­е­ся боль­ше­ви­ки. Но надо пола­гать, что боль­ше­визм свою роль сыг­рал в исто­рии и что с ним покон­че­но.

АС: В Челя­бин­ске вам откры­ли двух­мет­ро­вый памят­ник. Что вы почув­ство­ва­ли, гля­дя на себя, отли­то­го в брон­зе?

ГЖ: Удо­воль­ствия мне это не доста­ви­ло — до сих пор нелов­ко.

АС: Ваша дочь, если я не оши­ба­юсь, ста­ла артист­кой.

ГЖ: Дочь моя сей­час име­ет тро­их малень­ких детей и заня­та их вос­пи­та­ни­ем. Взя­ла антракт в сво­ей тру­до­вой дея­тель­но­сти и зани­ма­ет­ся толь­ко этим. И я бла­го­слов­ляю ее, пото­му что это самое глав­ное, самая обя­за­тель­ная и бла­го­род­ная мис­сия — вырас­тить себе подоб­ных людь­ми насто­я­щи­ми. Дай бог ей в этом успе­ха. А про­фес­сия, наде­юсь, вер­нет­ся, нику­да она не долж­на деть­ся.

АС: О чем вы дума­е­те, когда оста­е­тесь в оди­но­че­стве?

ГЖ: Сожа­лею, что я писа­тель­ству отвел место не самое глав­ное в сво­ей жиз­ни. Прав­да, обсто­я­тель­ства жиз­ни не все­гда спо­соб­ство­ва­ли это­му заня­тию — на Колы­ме за каж­дый най­ден­ный кло­чок испи­сан­ной (для памя­ти) бума­ги я рис­ко­вал полу­чить пулю в лоб…

И сей­час мно­гое нелад­но. Но надеж­да есть, что стра­на все-таки пой­дет по пра­виль­но­му пути. Навер­ное, ска­зы­ва­ет­ся, что Рос­сия толь­ко в 1861 году изба­ви­лась от кре­пост­но­го пра­ва. Совсем недав­но. А евро­пей­ские стра­ны когда изба­ви­лись от это­го раб­ства? Поэто­му фору они име­ют перед нами боль­шую. Раб­ско­го у нас боль­ше сохра­ни­лось.

В послед­нее вре­мя боль­ше ста­ло сво­бо­ды, сво­бо­ды мысле­изъ­яв­ле­ния, воле­изъ­яв­ле­ния. Конеч­но, меня раду­ют акты воз­му­ще­ния, кото­ры­ми отве­ча­ют люди на неспра­вед­ли­вость, допу­щен­ную вла­стью. Рань­ше не сме­ли, а теперь сме­ют. Сла­ва богу. Зна­чит, неспра­вед­ли­во­сти — совсем откро­вен­ной — при­дет конец. Посмот­рим.

Два­жды с нуля

После седь­мо­го клас­са 204‑й Ленин­град­ской тру­до­вой шко­лы 15-лет­ний Геор­гий Жженов,позаимствовав пас­порт у стар­ше­го бра­та, отпра­вил­ся посту­пать в эст­рад­но-цир­ко­вой тех­ни­кум. Уже через год Жже­но­ва, рабо­тав­ше­го акро­ба­том в цир­ке «Шапи­то», при­гла­си­ли на глав­ную роль трак­то­ри­ста Паш­ки Вет­ро­ва в филь­ме «Ошиб­ка героя». До 1935 года актер успел сыг­рать в «Чапа­е­ве», «Наслед­ном прин­це Рес­пуб­ли­ки», «Золо­тых огнях». В 1938 году Геор­гий Жже­нов был аре­сто­ван по обви­не­нию в шпи­о­на­же — пово­дом к аре­сту послу­жи­ла поезд­ка акте­ра на съем­ки во Вла­ди­во­сток, во вре­мя кото­рой он слу­чай­но позна­ко­мил­ся с аме­ри­кан­цем. Толь­ко в кон­це 1955 года Жже­нов был реа­би­ли­ти­ро­ван. Актер­скую карье­ру при­шлось начи­нать с нуля. По-насто­я­ще­му зна­ме­ни­тым актер стал после ролей авто­ин­спек­то­ра в коме­дии Эль­да­ра Ряза­но­ва «Бере­гись авто­мо­би­ля» и раз­вед­чи­ка Тулье­ва в три­ло­гии «Ошиб­ка рези­ден­та». В 1979 году Жже­нов сыг­рал коман­ди­ра авиа­лай­не­ра в пер­вом (и един­ствен­ном) совет­ском филь­ме-ката­стро­фе «Эки­паж». Сре­ди послед­них кино­ра­бот акте­ра — лен­ты «Конец веч­но­сти» и «Незри­мый путе­ше­ствен­ник».

Источ­ник