Умер поэт Сергей Щелоков

В память об ушед­шем поэте — его сти­хи. Про­щай, Сер­гей! Ты был и теперь навсе­гда — хоро­ший поэт!

Ока­зать помощь жене Сер­гея, что­бы достой­но похо­ро­нить поэта, мож­но на кар­ту Сбер­бан­ка 4276 5400 3111 2281. Еле­на Нико­ла­ев­на Коче­ва. 

ПРЕДАНИЕ

Кто вче­ра был мёртв и с пас­ту­ха­ми
шёл на Виф­ле­ем,
тот гово­рит:

— Лёгок лес и полон воз­ду­ха­ми,
но и при пожа­ре не сго­рит;
толь­ко сло­во так испе­пе­ля­ет, —
гово­рят они. — Тогда по ком
лес рыда­ет,
что огни блуж­да­ют,
поимён­но,
по ночам,
пеш­ком?..

Лёгок лес, но не летит по чёр­ным
впа­ди­нам ночей в Гос­по­день дом…

Кто вче­ра был мёртв —
стал обре­чён­ным,
ска­зоч­ным,
блуж­да­ю­щим огнём.

Гово­рят, что каж­дый ухо­дя­щий
по сле­дам,
по голо­су —
по дну —
оку­нул­ся в лёг­кий воз­дух чащи
и не воз­вра­ща­ет­ся ко сну.

1995

ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ

Моим попут­чи­кам

1

Забо­та ско­ро­сти —
мельк­нуть на пово­ро­те
и обер­нуть­ся соля­ным стол­пом.

Я позво­ноч­ник рас­ко­лю.
Мой дом —
кри­вое зер­ка­ло, и я в бре­ду, в боло­те:

вот узко­гор­лая пеще­ра.
Вся вода
в ней пере­дёр­ну­лась огнём тон­чай­ших скла­док:
огонь с водой живут в обним­ку;
слиш­ком сла­док
кок­тейль сти­хий в пред­две­рьи Страш­но­го суда.

Забо­ты ско­ро­сти и смер­ти так близ­ки,
что про­сту­па­ют бук­вы о такой пеще­ре.

Я тороп­люсь,
а вдоль доро­ги, в каж­дой щели
как буд­то в норах ждут как буд­то бы зверь­ки…

2

Путь опро­ки­ну­тый пере­те­чёт в оса­док,
лишь гор­лыш­ко реки пер­шит все­гда.

Я гово­рю уже в бре­ду:
суда
уже не будет, кро­ме страш­но­го, не надо…

Пеще­ра эта —
вожде­лен­ная сре­да,
бутыл­ка крас­но-голу­бо­го лимо­на­да,
когда гни­ёшь и сох­нешь,
чув­ствуя, как рада
доро­га съесть тебя,
хотя вполне сыта.

Рас­ко­ло­тые позво­ноч­ни­ки —
почти
уже сло­ва и фра­зы, фра­зы и обрыв­ки,
облом­ки, череп­ки и золо­тые рыб­ки,
кото­рых не пой­мать,
кото­рых не спа­сти…

3

Эккле­зи­аст мол­чит спо­кой­но,
днём и ночью, —
и золо­то колы­шет­ся —
но в нём
есть пере­ры­вы, где мы и живём:
от рая сине­го
до тём­нень­ких адоч­ков.

Не ози­ра­ясь, не огля­ды­ва­ясь так,
что ста­нем вдруг стол­ба­ми,
ста­нем вдоль доро­ги
счи­тать сво­их же бра­тьев —
мы уно­сим ноги,
но даже не пеш­ком —
в авто­бу­сах, где мрак

все­гда нуж­нее све­та;
нако­нец, опять
в авто­мо­биль­чи­ках попут­ных,
что­бы были
тем­нее стёк­ла,
что­бы видеть не ковы́ли,
а ниче­го не видеть и не пони­мать.

4

Забо­та ско­ро­сти —
понять, что мы ослеп­ли,
и выжать этот страх все­го в один
смер­тель­ный пово­рот.

Что впе­ре­ди —
то поза­ди:
лег­ко вно­сить такую леп­ту,
лег­ко запу­тать­ся в таком про­стом пути.

Здесь не помо­жет раз­го­вор:
совсем неле­по
жить в сво­ём золо­те и гово­рить о хле­бе,
гуляя по воде
или дро­жа сре­ди
адков тем­не­ю­щих, боло­ти­стых вес­ной
и позд­ней осе­нью,
как рыба на без­ры­бье.

Забо­та ско­ро­сти —
мель­кать без пере­ры­вов,
пре­об­ра­жая каж­дый стол­бик в соля­ной.

2000

ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ
(пост­скрип­тум)

Голод­ная доро­га выстла­на горош­ком
апрель­ской измо­ро­си.

Чудо соби­ра­ет­ся по крош­кам —
и рас­кры­ва­ет­ся бутон…

Спро­си:
кто гово­рит, что путь — не людо­ед,
что будет счаст­лив и спа­сён?

Если даже без­до­ро­жья нет —
кто пом­нит, что он бес­ко­не­чен,
что сирот­лив?

Чудо-пти­цы склё­вы­ва­ют речи,
замёрз­шие на про­во­дах сло­ва.

Доро­га мно­го ест и тем жива…

Не зна­ет измо­рось в апре­ле,
кто чем жив,
какие чуде­са в посте­ли,
когда не едешь нику­да и не спе­шишь,
сколь­зя по бело­му горо­ху…

Цве­ток рас­пу­щен — и послу­шен лишь
выдо­ху и вдо­ху.

2001

* * *

Где кар­точ­ный дом, где кар­тон
и катор­га алли­те­ра­ций —
вели­кие люди боят­ся ворон.

Я знаю, что город — чер­та
меж­ду клад­би­щем и колы­бе­лью.
Вто­рую неде­лю поста
скры­ва­ет своё похме­лье.

Все зна­ют: вес­на,
но чёр­ных птиц
име­но­вать боят­ся,
а то пере­пу­та­ют име­на
(катор­га алли­те­ра­ций) —
и не почув­ству­ют гра­ниц.

Итак, я живу толь­ко в кар­тах играль­ных,
в кар­тон­ных одеж­дах, ни мал ни велик;
и город — учи­тель, а я, уче­ник,
отря­хи­ва­юсь толь­ко в скле­пах и в спаль­нях.

1998

* * *

Вре­мя мостов исчер­па­но.
В склад­ках живут жуки:
запоз­да­лый слон
бороз­дит пес­ки —
пере­сы­па­ет­ся туман.

Взгляд за взгля­дом дымит
(кальян
или чистый табак).

На гла­зах рас­тут
муш­ки в сло­ни­ков на лице —
и всё боль­ше они в кон­це
(но всё мень­ше их),
нако­нец, и послед­ний стих
в чьём-нибудь зве­рин­це.

Толь­ко хобот —
сло­но­вий жгут —
про­тя­нул­ся через овраг,
пере­ки­нул­ся кое-как
(то ли пере­рвут,
то ли пере­тя­нут им
сон­ные арте­рии
малень­ким и моло­дым).

Если скры­ты две­ри —
есть тянуч­ки-мосты,
еле види­мый снег тума­на…

Над туман­но­стью пусто­ты
дума­ешь:
зима или ты? —
что такое это «ты»
без таба­ка-калья­на?

1999

— — — — — — — — — — — —

ЧЕРНОВИКИ

* * *

Окно пей­за­жа боль­ше, чем квад­рат.
Раз­ма­ле­вать оста­лось толь­ко кожу.
И было имя — но во Имя Божье
Вна­ча­ле было сло­во «вино­град».

Вот куби­ки — а изнут­ри гля­дят
Два дет­ских гла­за, тро­ну­тые ложью,
И вино­град цеп­ля­ет­ся к под­но­жьям
При­чуд­ли­вых игру­шеч­ных аркад.

Когда одно­вре­мен­но гово­рят
Одни и те же и одно и то же —
Окно пей­за­жа боль­ше, чем закат,

И будет сло­во, но во сла­ву Божью
Куби­сты спят и дада­и­сты спят,
Вино всё сла­ще и окно всё боль­ше.

1994

* * *

М. Пере­пел­ки­ну

Пом­ню, как роди­лась моя жалость
К ста­ри­кам, что не пом­нят род­ства,
И как небо на пле­чи спус­ка­лось
К моло­дым, поза­быв­шим сло­ва.

Счаст­лив я, если вре­мя засты­ло,
И я мёртв, если вре­мя летит:
За пес­ки, что осе­ли в пусты­нях,
Не лежат ника­кие пути.

Жди меня, моя жалость, валгал­ла —
Я не верю, что ты умер­ла —
И точё­ные стра­ны Шага­ла
Не прон­зит ника­кая стре­ла.

1994

* * *

Е. Его­ро­ву

Театр соблаз­нов, ста­рый ад,
Гло­ток вина — и Гала­тея:
Вот гре­че­ская alethea
И эсте­ти­че­ский рас­пад.

Театр соблаз­нов, про­гля­дят
мои гла­за всё нежи­вое:
гло­ток вина — и ноже­вое
ране­ние, гра­нит, гра­нат.

Театр соблаз­нов, гово­рят,
смеш­на давиль­ня, люди зна­ют,
ведь если что и будет с нами —
так это чистый вино­град.

Театр соблаз­нов, чистый сад,
чистей­ший плод пифа­го­рей­ский —
и alethea в гор­нем блес­ке
пере­ка­ля­ет цифер­блат.

Театр соблаз­нов, аро­мат
куре­ний — и под­хва­тят кри­ки,
когда на жре­че­ские пики
воз­но­сят жерт­вен­ных ягнят.

1995

* * *

Вот и смех — толь­ко частый,
и снег — толь­ко чёр­ный,
и суд —
толь­ко страш­ный,
и страх — толь­ко зяб­кая жало­ба пло­ти.

Все, кто с нами, —
зола,
все, кто рядом, —
умрут и уйдут,
и страш­нее судеб во пло­ти —
толь­ко судь­бы в полё­те.

Вот и вре­мя летать,
бес­по­кой­но пет­лять по кру­гам,
класть на небо печа­ти,
что частым зна­ме­ни­ем крест­ным, —

но страш­нее не будет суда,
и не будет судам
ни спа­се­нья,
ни места свя­то­го,
ни лоб­но­го места.

Не быва­ет страш­нее суда
и страст­нее сре­ды.

Все умрут и уйдут —
но никто не лишит­ся при­зна­нья.

Вот и вре­мя пет­лять по сле­дам,
если будут сле­ды, —
но не вре­мя отбра­сы­вать тени,
кото­рые с нами.

1994

* * *

Л. Нем­це­ву

Чер­тог царя Напо­лео­на
В свои готи­че­ские две­ри
Впус­ка­ет толь­ко что влюб­лён­ных,
Кото­рые ему не верят,

Не думая про­стых изли­шеств
Менять на гру­бые жето­ны —
И с каж­дым разом каж­дый тише
Воды — но ждёт Напо­лео­на,

Пока вода под дверь чер­то­га
Ещё не рвёт­ся в исступ­ле­ньи,
А про­рас­та­ет у поро­га
В род­ства не пом­ня­щее пле­мя…

1992

* * *

Н. Гор­ба­нев­ской

Стрел­ки ося­за­е­мей стрел по ночам —
И стре­лоч­ни­цы пере­во­дят сам грунт
На рель­сы, чуж­да­ясь орфи­че­ских чар,
Клас­си­че­ских тел и лири­че­ских рук.

А ночью — пле­чо, про­бо­дён­ное в кость,
Стре­ля­ет, и выстре­лы — на ого­нёк,
Где звук ося­за­е­мей зву­ка стре­коз,
Где древ­ние розы рас­пу­ще­ны днём…

1992

* * *

В. Кали­ни­ну

Это — подо­бие клу­ба люб­ви и смер­ти
в отры­ве от эспе­ран­то:

ты идёшь, кача­ясь, меч­та­ешь о детях,
о кото­рых меч­та­ешь, как ни стран­но;
как ни абсурд­но сно­ва стать ипо­ста­сью
одно­го из тво­их мла­ден­цев — Хри­ста ли, Лени­на, —
опять при­дёт­ся скан­ди­ро­вать стан­сы
из поко­ле­ния в поко­ле­ние.

Они — сун­дук, в тихой ком­на­те вскры­тый выстре­лом:
на удив­ле­нье корот­кий звук про­буж­де­ния —
буря реми­нис­цен­ций из Ферен­ца Листа —
и кар­ма­ны без денег.

1992

* * *

Как посто­я­нен плач и как
Непред­ска­зу­е­мые слё­зы
Сте­ка­ют в джин­со­вый рукав
И смот­рит трез­вен­ни­ца роза

Из пред­за­кат­но­го пока
Сама рука спе­шит на про­зу
А это неска­зан­но про­сто
Как бла­го­звуч­ная стро­ка

И я любил что пла­чешь ты
До пер­во­го при­кос­но­ве­нья
Как непод­ку­пен дикий дым

И как раз­би­та тре­тья чаш­ка
А мы опять вдво­ём и страш­но
Не испро­сив бла­го­сло­ве­нья

1993

ИНЕЙ

1

При­ни­мая имя на инее —
Побо­жись раз­во­да­ми кари­ми,
Посту­чись в гла­за свет­ло-синие,
Ослеп­ля­е­мые трам­ва­я­ми.

По сей день спе­ют вино­град­ни­ки.
В том адри­а­ти­че­ском горо­де —
Посей­дон всё льёт свои радо­сти,
А гла­за всё пьют свои горе­сти…

И когда по име­ни в инее
Назо­вёшь раз­во­ды белё­сые —
При­ру­чи вол­ну свет­ло-синюю,
Нега­си­мую папи­ро­са­ми,

Побо­жись трам­вай­ны­ми стёк­ла­ми
И кано­на­ми Адри­а­ти­ки.
Име­на падут — полу­стёр­ты­ми,
Иней выпа­дет — за кро­ва­тя­ми…

2

Пле­те­ние сло­вес на стёк­лах про­по­тев­ших
И запу­сте­нья блеск, на мер­зость не похо­жий.
На инее — ножом — как имя побе­ре­жья:
Адри­а­тич­ный гул пере­жи­то­го поз­же.

Кар­бун­кул-кар­ди­нал скольз­нёт седь­мой печа­тью —
Зака­тит­ся в воде — в гла­зах — полос­кой-шпа­гой,
Кото­рая прон­зит за пра­вы­ми пле­ча­ми
Стыд­ли­вый небо­свод из фиго­вой бума­ги.

Но иней имя стёр. На инее — листоч­ки
При­лип­ших пьес и проз, в сти­хи не пере­ли­тых.
Пле­те­ние сло­вес в трам­ва­ях, непо­роч­ных,
Как стая голу­бей, целу­ю­щих­ся в ним­бе.

ЗА ИНЕЕМ

Укра­сив­шие насыпь розы
Пред­по­чи­та­ют воз­роп­тать —
Пока рука ещё кру­та,
Ещё над­мен­на папи­ро­са,

Пока бед­ро про­бо­де­но
Про­сту­жен­ным дро­жа­ньем — сни­зу,
Пока отча­я­ние — риза,
Скры­ва­ю­щая полот­но

От посто­рон­них глаз. Но здесь —
Могиль­ный холм на ред­кость розов,
На ред­кость судо­ро­жен воз­дух…
И хруп­кий ропот — на воде.

1992

* * *

«Китай­ско­му путе­ше­ствию» О. Седа­ко­вой

Тост — за еди­но­ро­жье пле­мя,
Post scriptum. Вече­ром, в сне­гу,
Уса­жи­вая на коле­ни
Невест, не под­жи­мая губ,

Не стис­ки­вая зубы в стра­сти,
Про­крав­шей­ся по сте­нам, — мы
Пьём за еди­но­ро­гов. Здрав­ствуй,
Верь в сре­до­то­чие кай­мы

На блюд­це чай­ном. Голу­бые
Гла­за, что вам еди­но­рог!
Зато коле­ни их люби­ли,
Зама­ни­вая в мяг­кий грот,

И судо­рож­но гла­дя свер­ху,
Про­сту­жен­ная дрожь руки,
Выис­ки­ва­ю­щей про­ре­хи —
Вры­ва­лась вглубь — в ере­ти­ки…

1992

РЫБНЫЙ ПУТЬ

Не зная бро­ду, выми­ра­ли рыбы,
И шаг за шагом выме­ря­ли воду.
Когда с глу­хой поспеш­но­стью зары­ли,
Никто не понял, что пути сво­бод­ны.

А на путях пока­ты­ва­лось тело,
В сле­пом изне­мо­же­нии каса­ясь
Ещё гудя­щих шпал. Ещё теп­ле­ло.
Рыбал­ка уда­лась. Уже смер­ка­лось.

Гуде­ли ска­лы, падая в про­ли­вы.
Пеш­ком по водам и по мёрт­вым рыбам
Шли пут­ни­ки к восто­ку и моли­лись.
Когда с такой поспеш­но­стью зары­ли,

Был рыб­ный день. Моги­лы откры­ва­ли.
А рыба пре­вра­ща­лась в нере­иду
Уже в раю — и напол­ня­ли ван­ну,
Что­бы не поми­нать ничьей оби­ды.

Не зная бро­ду, рыбы не сова­лись
С поспеш­но­стью, а плы­ли, с опа­се­ньем
Огля­ды­вая цин­ко­вую ван­ну,
Где воду выме­ря­ли про­сто сетью.

1992

— — — — — — — — — — — —

* * *

А. Тем­ни­ко­ву

Кто ста­нет стар
кто пепел собе­рёт
а кто про­ждёт
за горо­дом
за домом
в топо­ли­ном
всё тот же твар­ный сброд

Вот город
где так мно­го хле­ба с тми­ном
что чёрен путь впе­рёд

Ново­ка­и­ном
бле­стят гла­за гля­дя­щих на вос­ход

Кто собе­рёт за горо­дом все горы
как куби­ки
в игру­шеч­ный дво­рец
а кто сожмёт в углу
запрет­ный плод
каким нака­зан­ный ребё­нок
пере­пол­нял свой фан­та­сти­че­ский досуг

И эти сто сер­дец
такую же юлу
такой же стук
завер­тят
что не будет боль­ше тонок
мой слух
жела­ю­щий люб­ви и смер­ти

1996

* * *

И. Голь­ди­ну

В слу­чай­ной ямоч­ке запа­ха,
где ябло­ня и сирень
рав­ны люб­ви и тор­же­ствен­но сме­ша­ны,
город — соцве­тие;

он же — пель­мень,
когда гля­дит на него мяс­ник
и бор­мо­чет: «Съешь его,
Гос­по­ди,
кони­ну и соль,
чёр­ти­ков и сви­ней,
вою­щих рядом с реч­кой…»

Лест­ни­ца и яма — моя;

рыб­ки, может быть, крас­но­пё­рые,
про­бу­ют нож­ка­ми ходить,
рюмоч­ка­ми пить…

Лесен­ка за Вол­гу ведёт,
ябло­ня и каш­тан цве­тёт —
или цве­тут:
чис­ло рас­тёт, —

толь­ко я счи­таю,
что горо­док наш — рыбья стая
и на дно плы­вёт.

1998

ПРИГОВОР

Кто выстро­ит нетлен­ный замок пле­на
в сто­гу, в кус­ке соло­мы и сос­ны?

В осад­ке струж­ка, дикий гла­ди­а­тор,
когда ты пьёшь. Под­руб­ле­но коле­но.

Чья дочь сечёт песок тво­ей стра­ны
на сот­ни вожде­ле­ю­щих мура­шек,
чьё тело мёрз­нет в тре­пе­те раз­вра­та,
чья кло­ун­ская смерть заме­нит нашу?

Ты не пове­ришь, видел я, как спит
аре­на этой доче­ри сена­та:

поли­зы­ва­ют тиг­ры крас­ный мёд,
рас­пу­ги­ва­ют сон­ных нере­ид,
плы­ву­щих в про­шлом по воде зака­та,
а в буду­щем летя­щих на вос­ход.

Над­руб­лен локоть. Я упал, а дочь
жела­ет и дро­жит, зачем ей замок
нетлен­ный?
В этом дере­ве живёт
она, в сто­гу соло­мы, в эту ночь
ещё в пле­ну тре­зуб­ца — и дер­за­ет
ткнуть паль­цем вниз, а не наобо­рот.

1997

* * *

Смот­ри
как этот свет горит
как дол­го и опас­но
и ниче­го не гово­рит
и сох­нут рыбьи глаз­ки

Он васи­лиск
пред­ставь себе
живёт в клар­не­те и в тру­бе

и он похо­ро­нил свой стыд
в набед­рен­ной повяз­ке

Смот­ри ско­рее
как он спит
гла­за не рыб
а нере­ид

Час нере­ста
а он висит
меж­ду водой и твер­дью

И сон несёт его впе­рёд
смот­ри
сму­ще­ние вста­ёт
и дверь как ложе смер­ти
тол­ка­ет
А за ней народ

А этот свет наобо­рот
всё затво­ря­ет
и несёт
недол­го без­опас­но

1997

* * *

Поче­му я терп­лю
эту память о чистом стек­ле
если про­ще устать и упасть

Дикий месяц сен­тябрь
носит вяз­кую без­дну в руках
это лип­нет мол­ча­нье к телу
это боги ждут при­ка­за­ний и просьб
а нече­го делать

Гово­ри­те
как о погиб­шем
о вся­ком вине
и вся­ком дожде
пусть засты­нет слад­ким огнём
брон­зо­вым васи­лис­ком
пусть свер­нёт с пути в сен­тяб­ре
и окон­чит­ся память
как спаз­мы при­вы­чек
марш­ру­ты трам­ва­ев
как сти­хи с бук­вы Л

1995

* * *

Если ты замкнут, а не васи­лиск,
если твой взгляд чуть повы­ше сте­ны —

кто его видит, зачем он завис
на нерод­ном паде­же и лице?

Если же тёмен — в горя­щем коль­це
жалишь себя, не жалея слю­ны.

Мне не ска­за­ли, чем горек воз­врат.
Гре­бень твер­де­ет — а я оди­нок.

Лес и гора, водо­пой — водо­пад —
кто стар­ший Пли­ний, кто еди­но­рог?

Но эти зве­ри, клу­бок и цве­ток,
вме­сте лежат меж­ду деви­чьих ног.

Гре­бень и горб или гре­бень и рог —
про­сто я млад­ше, чуть млад­ше и чуть
менее дев­стве­нен, менее строг,
чем зве­ро­лов, и чуть креп­че, чем смесь,
выше пред­ска­зан­ная, ибо здесь
я уже заперт и мне не морг­нуть.

1997

* * *

Ты демон, и, бес­смыс­лен­но зевая,
вдох­нёшь туман — а выдох­нешь моро­зец.

Отло­мишь поло­ви­ноч­ку трам­вая —
при­е­дет окро­вав­лен­ный трол­лей­бус;
отло­мишь рог —
ближ­не­во­сточ­ный эпос
появит­ся, авто­бус-рого­но­сец.

Там всё теп­лее: это зверь невин­ный,
неве­до­мый; заси­же­ны в нём сза­ди
похо­жие на гнёз­дыш­ки пери­ны.

Чьи там клу­боч­ки спят;
чьи это дети
с дыха­ни­ем, бес­цвет­ным и при све­те —
что тём­ный пар твой на его зака­те.

Обмы­тый и зали­зан­ный авто­бус
вдруг пере­едет голо­ву —
и преж­де,
чем вста­нешь, чем покро­ет­ся твой гло­бус
коро­стою земель и оке­а­нов,
и преж­де, чем почув­ству­ешь, как рано
заго­во­рить —
он гор­ло пере­ре­жет.

1997

* * *

сия­ние муз
и осан­ка дро­бит­ся
ста­ра­ют­ся локо­ны свить

вот пар­ки пуши­стые
их еди­ни­цы
но девять
и слав­но ловить

ста­ра­ют­ся малень­кая и боль­шая
в гла­зах рыбо­лов­ный крю­чок

смот­ри на меня через голо­ву мая
и пере­вер­ни свой сачок

и те же лета­ю­щие
тоже кры­лья
взды­ха­ют и вер­тят Пар­нас

собра­ние муз на рогах изоби­лья
из это­го горо­да нас
несут и тре­пе­щут

пустые изви­вы
пре­злое копа­нье в цве­тах

луга отсы­ре­ли
про­горк­ли кра­пи­вы
секу­щие воду нерях

1997

* * *

Пере­пол­нен­ный малым зве­рьём,
поне­дель­ник торо­пит­ся в дом —
и ста­ра­ет­ся, и повто­рит­ся.

А исто­рия не уси­дит:
эти малые — кто не Эдип —
нико­гда не осу­шат глаз­ни­цы.

Не тво­их бес­ти­а­ри­ев след —
а заре­зал отца и ослеп:
от поэта и до Апол­ло­на.

В бла­го­дат­ном дыму нерод­ном
чьи-то лест­ни­цы пах­нут кустом,
ове­ва­ют кир­пич­ные скло­ны.

Для доро­ги домой — не поэт,
а зве­рё­ныш: неде­ля­ми нет —
в поне­дель­ник воз­мож­но явле­нье.

Но, прон­зён­ный иглой до пупа,
он сле­дит, как сечет­ся кру­па —
и сле­пит, и мозо­лит коле­ни.

Пото­му ни один не идёт
в обра­за и подо­бия сот —
мно­го­гран­ни­ков, узко­ко­ле­ек.

Пле­чи сби­ты и раз­де­ле­ны:
не почув­ству­ешь даже спи­ны —
и не хва­тит медо­во­го клея.

1997

* * *

В. Кри­ву­ли­ну

Сон­ный тете­рев
свил верёв­ку
соскаль­зы­ва­ет по ней

Про­ва­ли­ва­ют­ся пти­чьи ушки
в без­дну пуха и мха

Запа­да­ет клю­вик
в озе­ро ледя­ной воды
или лебе­ды

Пёрыш­ки отле­та­ют
А душа из гор­лыш­ка пьёт
пада­ет и поёт

Пти­чье гор­лыш­ко запа­да­ет
или наобо­рот
оста­ёт­ся в этой пучине
един­ствен­ным заслу­жив­шим взлёт

1998

* * *

Д. Давы­до­ву

Кто одел себя по себе
в кон­це ста­но­вил­ся туп

Если шла об одной тру­бе
пошла о семи из труб

Речь гово­ря­щая а где
не заре­ка­лись мол­чать

Не о чапа­ев­ской пусто­те
беле­ет его тет­радь

Кто завёл себя дале­ко
игра­ет таким огнём

Что дымит­ся еда пив­ко
а речь мол­ча­ли­вый дом

Мною пах­нут сквоз­няк и свет
недо­ро­гой золот­ник

Кто радел голы­шом поэт
одеж­да и есть язык

2001

ПОТЬМА

Посвя­ща­ет­ся мос­ков­ским поэтам

1

Опять ска­жи два­дцать пять что ветер
высо­сет через уши вла­гу
моста через Потьму

Есть такая река
течёт в потём­ках и валит
дере­во на рель­сы
ров­ные сру­бы скри­жа­ли

Два­дцать пять от гуд­ка до гуд­ка

Опять не плачь не смей­ся

Или не Потьма
опять ска­жи
при­вя­зан к рит­му и к сло­ву
к тай­но­му зову
да к зобу лжи
сереб­ро­го­ло­вой

Без­вет­рен­ная река

2

В Потьме про­ва­лы веч­но­зе­лё­ных изги­бов
но рисо­ва­нию и здесь не учат

Либо ещё четы­ре года либо
в опять два­дцать пятом

Слу­чай
два­дцать шестая седь­мая слу­чай­ность сбо­ку

Это конеч­но я вагон­чи­ки пря­тал
им не будет боль­ше оди­но­ко

3

Не родись сол­да­том
в Потьме валя­ю­щей­ся на рель­сах
не обри­со­ван­ной (кон­тур сле­ва)

Память геро­ям и веч­на сла­ва
не обве­дён­ная (кон­тур спра­ва)

В наших бом­ба­стах чёрт пара­цель­сах
сосре­до­то­че­на дья­вол дева

Ска­жешь что кос­но­языч­ный ветер
не про­ско­чит через сети
как река под мост

4

Потьма страш­на когда валит­ся из рук
когда снег на голо­ву под реб­ро каб­лук
когда тебя заме­тят и сотво­рят
каким хочешь сереб­ри­стым мусо­ром

Взгляд
пер­вый либо вто­рой упа­дёт на дно
слов­но бы и твоё жела­ние учте­но
но швы рас­хо­дят­ся ору рожаю зевес
чрес­ла тре­щат ещё вче­ра задол­го до здесь

А Потьма всё мень­ше
Брод­ские сти­хи
мед­лен­но пол­зут
тебе и мне верш­ки кореш­ки
в общем пост­мо­дерн
а у реки гре­хи

Но дело не в этом
есть боль­шее дело у тво­ей руки

1997 – 2001

ИСТОРИЯ ОДНОГО НЕДУГА

Похмель­ный маль­чик,
порт­вейн и пор­тик,
Ари­сто­тель вне шко­лы.

«Схо­ласт,
посмот­ри на луну,
как течёт она густо и тяже­ло­ва­то;
как нечем при­крыть пупок,
ниже пуп­ка рва­ная стиг­ма­та;
вата беле­ет вокруг в тра­ве,
или уже не беле­ет,
сли­ва­ет­ся с ночью рыже­ва­той…»

Был вопль на окра­ине —
Афи­ны дрог­ну­ли, но не просну­лись.

Уче­ни­ки сме­ша­ли вино с водой.

“Рано утром, мой юно­ша,
центр все­лен­ной — живот.

Это орёт Герак­лит
у вяло теку­щих вод,
в серд­цах под­став­ля­ет таз:
бума­га, труд —
свал­ка Баху­са.

Глав­ное — не испор­тить род­ник,
анге­ла не воз­му­тить.

А како­му анге­лу
дале­ко до аму­ра?

Неот­ча­яв­ший­ся евнух
может тво­рить и из реб­ра.

“Достой­ный муж,
твои жёны рядом,
они тебя ищут,
гля­дя на кли­рос —
или в ста­рин­ном опер­ном зале
из кино­филь­ма…

Но посмот­ри на луну:
ей всё хуже,
её стош­ни­ло два­жды в один род­ник.

Иди и напей­ся,
глу­пый ста­рик!

Пор­тал.
Похме­лье.
Круг — неве­же­ство смер­ти.

1996

* * *

Сию секун­ду тра­ва осу
выплёс­ки­ва­ет Опас­но машет
какой-то парус почти в лесу

В неко­то­ром часу
вода при­бы­ва­ет в чаше

Уже игруш­ка ван­ноч­ка Круг
оса опи­сы­ва­ет над лесом

Но это море я уне­су
а если река
при­ко­лю булав­кой
шлан­гом пере­кру­чу

Лес тра­вы осу­нул­ся Тес­но
пару­су и жут­ко лучу
бью­ще­му­ся осой во мра­ке

Это игру­шеч­ный сосуд
в дет­ской ком­на­те Я несу
пря­мо ребён­ку в лапы
эту заба­ву

После дра­ки
он разо­бьёт и рас­кро­шит всё
кулач­ка­ми по пра­ву
пото­му что мно­го пла­кал
и не выспал­ся ночью

Я игру­шеч­ный Зна­чит точ­но
и я не буду спа­сён

2000

ПОСВЯЩЕНИЕ ГЕНЕРАЛУ СТРУКОВУ

Что плу­та­ешь?
как угол вте­сал­ся в сад,
сле­ва парус поник —
три спли­на через пле­чо.

По како­му дере­ву посту­чать хотят,
посту­чать без кавы­чек —
лакеи гене­ра­ла?

Тём­ное пиво в киос­ке.
Дорож­ка зала
для гос­под­ских тан­цев вымо­ще­на лучом.

Луч кон­ча­ет­ся.
Что блу­дишь,
закат счи­та­ешь?

Впе­ре­ди поко­ит­ся мона­стырь.

Конь­ко­бе­жец сколь­зит —
и в душе его алый шарик.

Толь­ко чёр­ны­ми поло­са­ми рас­та­ешь.

Кто ко мне посту­чал­ся и остыл?
Мне вода — постель,
кто поспать меша­ет?

Гене­рал-губер­на­тор пьёт тёп­лое пиво дна.

Я иду по моги­ле —
шаг впра­во,
сад вле­во —
сплин глу­бо­ко в часовне.

Вот кар­точ­ные дол­ги окна:
заго­ра­ют­ся клет­ки.

Сле­ды папи­рос­ной пыли
на кру­чё­ном вис­соне.

1996

* * *

Не дышат сло­ва в год зай­ца
не хочет дышать поэт
Не делят­ся на абза­цы
его девят­на­дцать лет

Тво­рец гово­ря­щий ворон
вери­ги степ­ной тра­вы
за пояс или за ворот
зелё­но­го вет­ра швы

В лице и в ладо­нях зелень
в год зай­ца тра­ва соч­на
Гла­за бы его не гла­зе­ли
в послед­ние вре­ме­на

И я не хочу с ним рядом
ни дышать ни смот­реть
Мне раз­го­во­ры награ­да
и сам тво­рю свою смерть

2001

SILENTIUM

Воды запа­да в обла­ка плы­вут,
испа­ря­ют­ся — и мгно­вен­ный зуд
до дна прон­за­ет их шёлк.

Кто же ты, скво­рец нераз­га­дан­ный?
Как глу­бо­ко вошёл
голос и кли­нок, тенор и вопрос?

Кто ты,
тво­рец стре­коз,
сосуль­ча­тых на моро­зе?

Это слё­зы лета­ли в тумане
и при­мёрз­ли цвет­ка­ми.

Вот полу­чил­ся камень,
вот зави­ва­ют­ся тка­ни,
обво­ра­чи­ва­ют лицо.

Воды запа­да через коль­цо —
не обру­ча, а трам­вая —
в обла­ка плы­вут,
по доро­ге пере­мы­вая
запас­ной марш­рут.

Кто же ты при встре­че?
сотво­ришь скво­реч­ник —
в нём тебя и запрут.

1998

ПЕРЕГОВОРЫ

1

Спе­ла зима —
страст­но в холод­ном доме
ни одно­му мое­му доб­ру
назва­нья нет

Имя пути рас­свет
имя пуши­сто­го холо­да
чей-то белый завет

Я отве­чаю янва­рю
ника­ко­му доб­ру
нет ни одно­го назва­нья
если сго­ра­ет в пусто­те

Что за заго­вор раз­го­вор
дол­гое дре­без­жа­нье

Диа­ло­ги уже не те
что у гре­ков

Но не мол­ча­нье на кре­сте
и не тихие реки
а боже­ствен­ная пусто­та
чело­ве­че­ских сыно­вей

Пере­пол­няю пустые места
то шипе­ни­ем змей
то Сокра­том или Пла­то­ном
то жуж­жа­ни­ем вере­те­на

Всё-таки страсть пра­вит моим домом —
спе­ла вес­на

2

Слиш­ком лёг­кая зима
горя­чее вино
слиш­ком лёг­кая зем­ля
Гор­чич­ное зер­но
если и пада­ет не умрёт
а взле­тит опять
и слиш­ком лёг­кие пло­ды
ста­нут дозре­вать

Если и кон­чит­ся зем­ля
ста­нет сне­гом твердь
ибо слиш­ком лег­ка зима
что­бы уме­реть
ибо слиш­ком свет­ла зола
что­бы из золы
новые феник­сы воз­нес­лись
слиш­ком тяже­лы

Чай­ная ложеч­ка сахар снег
жал­ко чай спи­той
Слиш­ком лег­ко сло­вам лететь
после запя­той
Перед гла­за­ми любые льды
кон­чат­ся прой­дут
Пере­го­во­ры не уда­лись
слиш­ком стра­шен суд

А после кон­ца шумит
носит­ся Божий дух
жестью над без­дной дре­без­жа
пре­вра­щая слух
в нето­роп­ли­вую память сна
где никто не спит
и тяже­лей­шая вес­на
на пле­чах висит

2001

КОЛЫБЕЛИ

1

Ане

Сквор­цы не живут в погре­муш­ках
и не клю­ют игру­шек

Или чёр­нень­ким муш­кам
запре­ща­ют кушать —

или кочу­ют по пев­чим
кли­ро­сам (пев­чие сами
преду­го­тов­ля­ют встре­чу им:
сами ста­ли сквор­ца­ми) —

или не хва­та­ет их
в схват­ке не на жизнь
(ведь когда спет пей­заж, свя­зан штрих —
небо в ногах лежит),

а — при­го­ва­ри­ваю — на смерть
(что за пред­ло­ги на —
или дру­гие пред­ло­ги?) — спеть
они уже не спо­ют, и сна

не потре­во­жат. А эти дети —
сами себе сквор­цы,
буду­щие скво­реч­ни­ки, сети,
то есть сил­ки и жиль­цы.

2

Запе­ли отдель­но,
ночь не запив ничем.

Анге­лу место свя­то — какой Эдем! —
если под­ста­вишь пра­вое пле­чо
(может, дес­ни­ца неме­ет уже с мечом).

Но раз­ре­шаю тебе:
если отдель­но петь —
воз­дух, про­го­ло­дав­ший­ся мед­ведь,
вва­лит­ся в сумрак мёда и моло­ка
(я уже чув­ствую неук­лю­жие,
тяж­кие бока).

Что же отдель­но? —
дело у нас одно:
как этот ангел мелет мед­ве­дя в пше­но
и ещё мель­че мелет, кро­шит день и ночь —
так и мы будем
воду в тру­ху толочь.

Спи, если мы не запи­ли
ниче­го ничем,
если не запе­ли
колы­бель­ных поэм —
кро­ше­во наших былых напит­ков
ста­нет паром (и как раз
осу­ще­ствит­ся физи­ка на мно­го­греш­ных нас).

3

Не все игруш­ки — колы­бе­ли:

корал­лы (это море пело),
кри­стал­лы (это све­та щели
тем лас­ко­вей, чем твёр­же тело),
и дра­го­цен­ные облом­ки
люби­мых снов

(а всё не спе­то,
ибо я пла­ваю на лод­ке
по нераз­бав­лен­но­му све­ту —
и пти­чьи судь­бы не чер­не­ют,
к тому же про­во­дов и веток
им не хва­та­ет) —
тают в небе.

А образ колы­бе­ли редок,
он чув­ству­ет, что, при­жи­ма­ясь
к нему, и анге­лы, и пти­цы
всё лас­ко­вей и что живая
вода всё длит­ся…

2000

— — — — — — — — — — — —

* * *

Шер­стя­ные кры­лья зака­пы­ва­ют меня.
Мель­те­шат стек­ляш­ки, в кото­рые смот­рел.
Если я ухо­жу через воду и спирт огня —
шер­стя­ные сго­рят, а дым всё чёр­но-бел,
всё чер­но­бе­ле­ет, голо­да­ет дым,
поеда­ет ямы, отку­сы­ва­ет хол­мы.

Пока живу в кам­нях и кро­ви воды,
заре­ка­юсь от сум­мы тьмы,
скла­ды­ваю шерсть с шур­ша­ньем, шаги с шипа­ми —
я стою за нами,
отсту­пать и неку­да, и никак.

Шер­стя­ной барак,
зем­лян­ка, водян­ка и огне­ви­ца —
я зака­пы­ва­юсь, не могу по воз­ду­хам
гулять, рез­вить­ся.

Слов­но бро­дят коты по шер­стя­ным сти­хам,
при­ме­ча­тель­но сры­ги­ва­ют и сда­ют в печать,
метят анто­ло­ги­я­ми, тома­ми.

Я лежу за нами.
Через воз­дух зем­ли, по кро­хам её стек­ла,
сквозь дымя­щи­е­ся лужи,
ещё не выеден­ные сна­ру­жи —
мож­но дви­гать­ся внутрь и по внут­рен­но­стям гадать.

2001