Перевернутое небо

Так дела­ют худож­ни­ки, режис­се­ры, лега­ли­зо­ван­ные бан­ди­ты, про­фес­со­ры фило­ло­гии.

Вро­де все­го им нада­ришь, ерун­ды раз­ной, типа кру­жек-маг­ни­тов. Жере­ха, раков сва­ришь, пяти­лит­ров­ку пива со «Дна» осту­дишь в доро­гу, бутыл­ку вод­ки, шоко­лад. А они все рав­но мнут­ся: вот воды бы еще. Из Вол­ги. Хоть пузы­рек.

- Для чего?

Отве­ты, как пра­ви­ло, невнят­ны.

-Палит­ру сме­ши­вать. Само­гон с этой воды мяг­че. В нос зака­пы­вать от насмор­ка. Пусть сто­ит, как вос­по­ми­на­ние о трех днях наше­го ката­ния на льди­нах.

Один про­фес­сор набрал бал­лон пол­то­раш­ки. А Вол­га как раз цве­ла, вода зеле­нень­кая на про­свет, с вор­син­ка­ми. Про­фес­сор любил совре­мен­ное искус­ство и вся­кие там инстал­ля­ции.
И вот, воз­вра­ща­ясь к себе в Пен­зу, он этот бал­лон в тем­но­те пере­пу­тал. Эти­кет­ки ‑то оди­на­ко­вые. Был июль и душ­но. Хлеб­нул, при­ло­жил­ся, доба­вил.

Шесть раз, гово­рит, авто­бус оста­нав­ли­вал. В кусты бегал.

- А сти­хи при этом читал? – инте­ре­су­юсь я у него после.

-Зачем?

- Ну, про Вол­гу же создан целый пласт доволь­но отча­ян­ной и лирич­ной поэ­зии. Было б здо­ро­во, если б каж­дый раз, выбе­гая в полу­спу­щен­ных, ты хотя бы чет­ве­ро­сти­шье вслух про­из­но­сил. Вот уж дей­стви­тель­но был бы акт совре­мен­но­го искус­ства.

Про­фес­сор ведет в уни­ве­ре курс мор­фо­ло­гии. И мно­го сло­во­со­че­та­ний зна­ет, запре­щен­ных гос­ду­мой.

Вооб­ще мно­гие, живу­щие на бере­гах Вол­ги не при­да­ют зна­че­ния, что вот она, рядом. И что поэто­му они – дру­гие. Отлич­ные от тех, кто на этой реке не живет. Ощу­ща­ешь это в пол­ной мере толь­ко, когда уез­жа­ешь. Надол­го.

Мой дед гово­рил, что с волж­ски­ми пар­ня­ми при­ят­но иметь дело. Они не ныти­ки и не прой­до­хи, — дока­зы­вал он. — А все поче­му? Пото­му что под­спуд­но каж­дый день спи­ной, серд­цем, ухом чув­ству­ют при­сут­ствие рядом эту мощи, исто­рии. И как-то неудоб­но перед ней быть гон­до­ном. Это как с мамой. Даже когда не часто видишь, все рав­но вот осо­зна­ние того, что она где-то есть, дела­ет тебя силь­нее.

- Эстет, — ерни­ча­ла бабуш­ка. — Бала­бол-тео­ри­тик.

Впро­чем, сама­рец по нату­ре бли­же, кажет­ся, все же к реке дру­гой. К той, кото­рая изящ­ным бед­ром тол­ка­ет вели­кую: ну-ка, двинь­ся, я сама Ра.

Мне все­гда хоте­лось жить рядом с Вол­гой. Но жил я на 116‑м. Там тоже с водой все хоро­шо. Зато­ны, озе­ра, ручьи. И все они, конеч­но, стре­мят­ся в Вол­гу. Хотя бы в поло­во­дье. Мчат­ся, несут­ся пер­пен­ди­ку­ляр­но или навстре­чу, через поля или луга, а потом, задро­жав, в нее вхо­дят. Заце­ло­вы­ва­ют щико­лот­ки и коле­ни, обе­зу­мев­ших от вес­ны, ветел. И ни один из тех ручьев не воз­вра­ща­ет­ся. В этой реке любо­му так лег­ко уто­нуть.

Кто-то дума­ет: сто шест­на­дца­тый – это такой мир кон­до­во­го про­ле­та­ри­а­та. Вовсе даже и нет. Сре­ди живу­щих там мно­го увле­чен­ных и по-насто­я­ще­му инте­ре­су­ю­щих­ся раз­ны­ми аспек­та­ми жиз­ни натур. Во дво­рах, в выход­ные заня­ты все сто­лы, да, сто­лы, было такое явле­ние в той, совсем еще неда­ле­кой жиз­ни. Шах­ма­ты, сва­ра. В стане игро­ков мож­но встре­тить быв­ше­го кинош­но­го кас­ка­де­ра, рабо­та­ю­ще­го теперь в школь­ном круж­ке «Руко­паш­ный бой и тех­ни­ка мета­ния ножа». Ака­де­ми­ка из Ново­си­бир­ска, пере­брав­ше­го­ся на пен­сии к доче­ри. Испы­та­те­ля пара­шю­тов, заехав­ше­го к теще пого­стить. Дирек­то­ра стра­те­ги­че­ско­го холо­диль­ни­ка, отси­дев­ше­го восемь лет за рас­тра­ту.

А в гара­жах на ули­це Гроз­нен­ской вооб­ще тво­ри­лась какая-то тай­ная, почти сек­тан­ская жизнь. Шмыг дядь­ка в рези­но­вом ком­би­не­зоне, толь­ко с рыбал­ки при­е­хал, в гараж­ный погреб – огур­цы, ква­ше­ная капу­ста, гри­бы, лещи соле­ные и сомы коп­че­ные. Прыг на пото­лок – само­гон. И все это живо­пис­но на капо­те рас­кла­ды­ва­лось. Эсте­ти­ка та еще. Друж­ба­ны явля­ют­ся со сво­им. Чисто бал дво­рян­ский.

Мущ­щи­ны все лихие. Кто-то нефть пере­го­ня­ет, что тот само­гон. Кто-то с помо­щью буриль­ных долот пыта­ет­ся достичь серд­ца зем­ли. Какие спек­так­ли разыг­ры­ва­лись там одним толь­ко пере­чис­ле­ни­ем точек на кар­те и пре­уве­ли­чен­ным слег­ка уло­вом. Или о бабах речь зай­дет. Какой с этим срав­нит­ся театр.док? Вда­ли от жен эти экви­либ­ри­сты изящ­ной сло­вес­но­сти див­но рас­ко­ва­ны и необы­чай­но арти­стич­ны. Спирт­ное — толь­ко повод. Дури и жиз­нен­но­го опы­та и без того нава­лом.

А потом вый­дут на воз­дух из про­ку­рен­но­го поме­ще­ния, за гараж сбе­гать. Что за воз­дух! Дышишь и и нады­шать­ся не можешь. Буд­то под­сла­щен­ный тот воз­дух от ново­куй­бу­шев­ских факе­лов. И, кажет­ся, не вбли­зи про­мыш­лен­ных пред­при­я­тий ока­зал­ся, а в май­ский сад, где чере­му­хи и ябло­ни цве­тут, погу­лять вышел.

Летом каж­дое утро я совер­шал про­беж­ки по кром­ке аэро­дро­ма. До озе­ра. Иску­па­ешь­ся и обрат­но. Был, впро­чем, в этом и вполне себе прак­ти­че­ский смысл. По пути я забе­гал на дядь­ки­ну дачу, осво­бож­дал пар­ни­ки от цел­ло­фа­на, а вече­ром он при­ез­жал, поли­вал свли гряд­ки и закры­вал цел­ло­фа­ном сно­ва. Такая у нас была тра­ди­ция.

---

Авто­мо­биль­ные акку­му­ля­то­ры в Мин­ске для авто любой мар­ки, а так­же заряд­ные устрой­ства для акку­му­ля­то­ров по выгод­ной цене.
https://www.rimir.by/products/car/akkumulyatory-70/

---

На аэро­дро­ме ино­гда под вечер или с утра сто­ял спе­цав­то­мо­биль, быст­ро –быст­ро вра­ща­ю­щий лока­то­ра­ми-уша­ми. Сол­да­ты сиде­ли на кабине и, под­жи­дая само­лет, ино­гда дулись в кар­ты. Само­лет, допу­стим, в вече­ру захо­дит на посад­ку, слыш­но изда­ле­ка, как огром­ный желез­ный монстр с тре­мя гла­зи­ща­ми, надви­га­ет­ся он. А тут по авиа­п­ли­там дедуш­ка. Чешет по диа­го­на­ли. Про­шля­пив­шие сол­да­ты машут рука­ми, буд­то их лока­тор и истош­но орут:

- Падай! Падай! Пад­ла!

Дед, рас­сы­пая из авось­ки патис­со­ны и ябло­ки, валит­ся на бетон. И над ним, едва не задев кеп­ку, садит­ся реву­щий АН-24. Ста­рик тот­час обна­ру­жи­ва­ет в себе небы­ва­лую прыть. Уле­пе­ты­ва­ет быст­рее сол­да­та, гоня­ще­го­ся за ним. Осталь­ные армей­цы орут что-то, мате­рят­ся. И него­до­ва­ние их абсо­лют­но аргу­мен­ти­ро­ван­но, кому охо­та на губу?

В зной­ные дни по авиа­ци­он­ным пли­там, раз­гра­ни­чен­ным на квад­ра­ти­ки тра­вой –мура­вой ска­чут куз­не­чи­ки, а рядом, чуть за взлет­кой, шеству­ет ста­до коров с обя­за­тель­но пон­ту­ю­щим­ся пас­ту­хом, куря­щим труб­ку. А даль­ше, к дачам, в нагре­тых василь­ках и пырее, тот тут, то там невзна­чай мож­но узреть чью-то чудо­вищ­но белую зад­ни­цу. Это на зависть сол­да­там и пас­ту­ху «стош­кин­цы» кру­тят любовь с барыш­ня­ми. Дома сете­ры и бра­тья ‑зало­жат. В гара­жах — отцы. С пери­о­дич­но­стью раз в мину­ту над ними мед­лен­но, едва не вывер­нув шею от любо­пыт­ства, про­ле­та­ет цап­ля. И про­тив­но так вскри­ки­ва­ет: «А!». Пас­тух вски­ды­ва­ет гла­за к небу, щурит­ся от солн­ца и ком­мен­ти­ру­ет: Кра­со­та-то, епт, какая. И глав­но: всю­ду жизнь!

Бли­жай­шим моим по ком­му­нал­ке на ули­це Меди­цин­ской сосе­дом был коло­рит­ный тип Эдик. Я уехал туда пото­му, что папа одна­жды (не при мне, конеч­но) ска­зал сво­е­му друж­ба­ну обо мне:

-Делать он ниче­го не умел, поэто­му и стал жур­на­ли­стом.

Фра­за мне не понра­ви­лась, я хотел дока­зать обрат­ное, что я сам. Вон, как Алек­сей Мак­си­мыч Пеш­ков, добьюсь мно­го­го. А дядь­ка мой подо­гнал эту ком­на­ту со сдоб­ной леп­ни­ной на потол­ке. С лицом какой-то гар­пии в подъ­ез­де.

Эдик же имел шесть или семь ходок и лет сорок обще­го сро­ка. Но лов­ко каж­дый раз попа­дал под ту или иную амни­стию. Он был изящ­ный вор- так гово­ри­ли.

В быту Эдик умел не замут­нять свою речь обсцент­ной лек­си­кой. Изъ­яс­нял­ся на людях, а тем паче при дамах интел­ли­гент­но, пре­не­бре­гая феней. Впро­чем, ино­гда быва­ла пен­сия. Слу­ча­лось – зар­пла­та. Он наку­пал себе кру­пы на месяц, алко­го­ля, брал жестя­ное вед­ро и запи­рал­ся в ком­на­те на двое суток.

А на тре­тий день зарос­ший, осу­нув­ший­ся выхо­дил. И тогда сти­ли­сти­ка его меня­лась, из заплеч­но­го меш­ка сыпа­лось.

Одна­жды в таком вот состо­я­нии Эдик разо­гре­вал на кухон­ной пли­те кот­ле­ты. Ско­во­род­ка сквор­ча­ла, шипе­ла и щел­ка­ла. Подо­шел под­да­тый Эдик и крик­нул:

-Ша, б…

Я сам видел, как ско­во­род­ка умолк­ла.

С тех пор я еще креп­че верю в энер­гию сло­ва.

Быва­ло, Эдик брал у меня в долг. Так по мело­чи. Утром в день пен­сии все­гда воз­вра­щал. С неиз­мен­ной чебу­раш­кой «Жигу­лев­ско­го». Я отне­ки­вал­ся, гово­рил, да лад­но, ерун­да. Он вски­ды­вал гла­за свои и ржа­вым голо­сом как-то даже мучи­тель­но про­из­но­сил:

- Не оби­жай меня, лад­но?

Ино­гда я посе­щал его ком­на­ту. Стол круг­лый, сер­вант со стоп­ка­ми и гра­фи­на­ми, про­иг­ры­ва­тель, пла­стин­ки. Топ­чан у окна. Фот­ки на стене. На одной его папа и, меж­ду про­чим, Блю­хер. С папой в обним­ку.

И Эдик был не так прост. Он листал Декар­та, Льва Гуми­ле­ва и умел нахо­дить весе­лье в ржа­вых буд­нях.

Как-то часов в семь утра в вос­кре­се­нье вру­бил свой про­иг­ры­ва­тель. При­чем, зву­чал толь­ко при­пев. «И снит­ся нам не рокот кос­мо­дро­ма». При­пев закан­чи­вал­ся, Эдик без­оши­боч­но воз­вра­щал иглу на то же самое место и под­пе­вал. И так раз десять.

Я стук­нул ему в дверь.

- Сду­рел?

Он был чисто выбрит и в белой руба­хе.

-А чо? Вот по слу­чаю празд­ни­ка решил взбод­рить насе­ле­ние.

-Празд­ни­ка?

- Чо. Ну ты даешь. Выбо­ры же!

По иро­нии и даже насмеш­ке судь­бы под­ра­ба­ты­вал Эдик сто­ро­жем. В реч­ном ДОКе. Охра­нял дебар­ка­де­ры, кото­рые сво­зи­ли на Самар­ку со всех при­ста­ней. Зимой они сто­я­ли, вмерз­шие в лед. А ран­ней вес­ной бук­си­ры раз­во­зи­ли их по домам. Очень кра­си­вое было зре­ли­ще.

Я часто наве­щал Эди­ка. Даже когда со 116-го пере­ехал на Хлеб­ную пло­щадь. Ули­ца Круп­ской. С бал­ко­на вид на желез­но­до­рож­ный мост. И мож­но вый­ти вече­ром и смот­реть, как ухо­дят поез­да. А ока в них жел­тым тле­ют. Но дол­го не про­сто­ишь. Пря­мо по кур­су зага­доч­ное с зуб­ца­ми зда­ние эле­ва­то­ра. А там голу­би. Объ­ев­ши­е­ся, не в силах уже летать, они кое-как дотя­ги­ва­ют да нашей кры­ши. Сидят и ика­ют. И боком, боком под­ла­дят­ся к кра­еш­ку и откры­ва­ют свои бом­бо­лю­ки. Гости гово­ри­ли, к сча­стью. Но я им не верил.

За углом дома, на пятач­ке было и сей­час есть трам­вай­ное коль­цо. Неко­то­рые из город­ских марш­ру­тов обо­ра­чи­ва­ютя там и идут обрат­но.

Галоп их слы­шен с утра и до полу­но­чи.

После мете­лей, а ино­гда и во вре­мя (как пра­ви­ло, ноч­ное) по рель­сам начи­нал ходить смеш­ной спе­ц­ва­гон, с испо­лин­ской такой щет­кой впе­ре­ди. На язы­ке води­те­лей трам­ва­ев звал­ся тот вагон весь­ма поэ­тич­но – мет­ла. Ваго­но­во­жа­тую его мы зна­ли, управ­ля­ла им девуш­ка Вера. Выхо­ди­ли с при­позд­нив­ши­ми­ся това­ри­ща­ми и бутыл­кой полу­су­хо­го на пятак, жда­ли, когда она вер­нет­ся, сде­лав круг. Потом заби­ра­лись и еха­ли по горо­ду. Часа два или три ночи. Ули­цы пусты. Вме­сто сиде­ний какие-то ящи­ки с инстру­мен­та­ми. Мы откры­ва­ли окна и нюха­ли, вды­ха­ли запа­хи све­же­вы­пав­ше­го сне­га.

Эдик знал мно­гих капи­та­нов и мото­ри­стов ОМи­ков и бук­сиов-кате­ров. Как-то осе­нью сго­во­рил­ся с капи­та­ном «Соко­ла» что­бы я похо­дил один день с ними по боль­шой воде. И вот ран­ним октябрь­ским утром чешешь вниз по ули­це Пио­нер­ской ко вто­ро­му при­ча­лу. В рюк­за­ке буль­ка­ет вод­ка – опла­та за мою блажь. Три сыр­ка, хлеб и сок. Вол­га пока­зы­ва­ет­ся в про­ре­хе домов. Как бок бан­ки виш­не­во­го варе­нья. Тем­ная и в стек­ле. Толь­ко-толь­ко пока­зав­ше­е­ся солн­це чуть гре­ет ухо и спи­ну. Ста­рик кида­ет крю­чок с нажив­кой меж­ду кате­ра­ми, акку­рат в радуж­ное керо­си­но­вое пят­но. Клю­ет у него хоро­шо.

Бутыл­ку и закус­ку я отно­шу в куб­рик. Мы идем в Под­го­ры. Пустая река чистая, лег­кий мороз. Усы от кате­ра пре­вра­ща­ют­ся в вол­ны на бере­гах. Колы­шут пла­сти­ко­вые бутыл­ки и мали­но­вый воз­душ­ный шарик. Впе­ре­ди целый сол­неч­ный день. Синяя вода в жел­тых листьях, цыган­ский табор Жигу­лев­ских гор.

К вече­ру мне уже дове­ря­ют штур­вал. А в сумер­ках вооб­ще все спус­ка­ют­ся в руб­ку, даже капи­тан. Сле­ва за мига­ю­щим баке­ном пока­зы­ва­ет­ся мощ­ный сухо­груз. Я сжи­маю штур­вал и ору:

-Где фар­ва­тер?! Где фар­ва­тер? Я не вижу фар­ва­тер!

Из трю­ма высо­вы­ва­ет­ся капи­тан­ская фураж­ка:

- Че ж ты так кипи­шу­ешь-то? Правь вон пока на пив­за­вод. Щас я.

Потом они швар­то­ва­лись, выпи­ва­ли и рас­ска­зы­ва­ли. А я тогда вооб­ще не пил. Толь­ко слу­шал. В ночи уже под­ни­мал­ся к Хлеб­ной, смот­рел на кое-где еще горя­щие окна и лыбил­ся от дурац­ки нахлы­нув­ше­го сча­стья.

Конеч­но, это был совсем дру­гой мир. По нему нет сожа­ле­ния, а есть некая радость, что он все-таки был. И отно­ше­ния меж­ду людь­ми, бесе­да с хоро­шим чело­ве­ком цени­лась, навер­ное, так же, как, напри­мер, пач­ка сига­рет насто­я­ще­го сол­дат­ско­го Кэм­э­ла. Или сам­из­да­тов­ская кни­га. А про­шло-то все­го лет три­на­дцать.

В том мире, заси­дев­шись допозд­на, мы мог­ли пой­ти к наше­му дру­гу Шами­лю. Совер­шен­но не ведая, где он живет. Недав­но толь­ко квар­ти­ру снял. Мы зна­ем назва­ние ули­цы. И на ули­це этой, кото­рая Фрун­зе, ни души. Вто­рой час ночи как-никак. Как вдруг дядь­ка. Под фона­рем. Мелочь пере­счи­ты­ва­ет.

- Мужик, пого­ди-ка, мужик!

Но он же не дурак. Он бежать. А бегать я тоже любил. Догнал.

-Слышь, мужик, где-то тут непо­да­ле­ку Шамиль живет. Не зна­ешь?

Мужик дышит тяже­ло и разо­ча­ро­ван­но.

- А где рабо­та­ет?

- Где, где. В «Самар­ском обо­зре­нии».

- А. Так бы сра­зу и спро­си­ли. Пошли, пока­жу.

И пока­зал.

Сей­час Сама­ра для меня даль­ше, чем Тель-Авив. Или какая-нибудь Боло­нья. Поэто­му каж­дая поезд­ка туда пре­вра­ща­ет­ся в некое сен­ти­мен­таль­ное путе­ше­ствие. Не запу­тать­ся бы в соп­лях, дума­ешь, когда уда­ет­ся дое­хать.

Из детей толь­ко одна виде­ла и жила на Вол­ге. Но пом­нит пло­хо. И вот они бесят­ся на бере­гу, носят­ся. Папа­ши-теп­ло­хо­ды гун­до­сят, про­ща­ясь, дети машут всем рука­ми. А ты сидишь на выбро­шен­ном бревне, смот­ришь, как быст­ро и рав­но­душ­но вол­ны зали­зы­ва­ют сле­ды на пес­ке и твер­дишь: для них она про­сто вода. Ниче­го про нее не про­чи­та­но, ниче­го с ней не свя­за­но. Нету мифа. Но в послед­ний день, когда мы ходим по вечер­не­му око­е­му волн, лави­ру­ем, что­бы не захлест­ну­ло кеды, мел­кая гово­рит:

- А давай воды набе­рем . Это… Из вот это­го вот водо­е­ма.

- Нет, — почти орешь ты. – Зачем она тебе? Нафи­га? Объ­яс­ни.

-Ты чо, — тара­щит дите гла­за. — Это же Вол­га. На ней вон какая кра­со­та живет. Кста­ти, а ты не зна­ешь, куда дева­ет­ся свет от фар кораб­ля, когда он доро­гу себе уже осве­тил? На дно ухо­дит? Поче­му же тогда вода не све­тит­ся? Вот ска­жи, поче­му?

-Лад­но, хочешь, давай набе­рем этой воды тво­ей. Можешь даже хлеб­нуть