Окраинная литература

– Впер­вые я услы­ша­ла фами­лию Кван­т­ри­шви­ли в свя­зи с лек­ци­ей о Вену­се.

– Геор­гий Венус. Инте­рес­ный про­за­ик, начи­нав­ший как поэт, и небез­дар­ный. Как быв­ше­го цар­ско­го офи­це­ра, бело­гвар­дей­ца и эми­гран­та, Вену­са после убий­ства Киро­ва высла­ли из Ленин­гра­да в Куй­бы­шев. В 38‑м аре­сто­ва­ли, а в 39‑м он умер в Сыз­ран­ской тюрь­ме. Пишут про двух­сто­рон­нее вос­па­ле­ние лег­ких. Он, дей­стви­тель­но, был очень ослаб­лен – цин­га, но его же еще и били во вре­мя допро­сов. Так что неиз­вест­но, что ста­ло реаль­ной при­чи­ной смер­ти. И руко­пись кни­ги, кото­рую он счи­тал глав­ной, изъ­ята при аре­сте и уни­что­же­на «путём сожже­ния», как ска­за­но в офи­ци­аль­ном отве­те на запрос, кото­рый род­ствен­ни­ки Вену­са сде­ла­ли после его реа­би­ли­та­ции.

– Как воз­ник у вас, пря­мо ска­жем, спе­ци­фи­че­ский по нынеш­ним вре­ме­нам инте­рес к исто­рии реги­о­наль­ной лите­ра­ту­ры?

– Воз­ник он в лит­объ­еди­не­нии, кото­рые в сере­дине 80‑х были прак­ти­че­ски при каж­дом ДК. Послед­нее из тех, что я застал, бази­ро­ва­лось при ДК 4 ГПЗ, и вел его Юрий Бори­со­вич Орлиц­кий. А пона­ча­лу я ходил в лит­объ­еди­не­ние ДК име­ни Дзер­жин­ско­го, кото­рое вел Алек­сей Алек­се­е­вич Соло­ни­цын. А он, кро­ме того, что писа­тель, руко­во­дил мест­ным отде­ле­ни­ем Cою­за кине­ма­то­гра­фи­стов и имел воз­мож­ность видеть филь­мы, кото­рые не выпус­ка­ли на широ­кий экран, но пока­зы­ва­ли чле­нам СК, и Алек­сей Алек­се­е­вич нам об этих филь­мах рас­ска­зы­вал. Сидел, курил «Бело­мор», за спи­ной – окна при­ем­ной КГБ, и рас­ска­зы­вал о филь­мах Года­ра, Пазо­ли­ни, Берг­ма­на…

Одна­жды он при­гла­сил к нам поэта. Это был пер­вый поэт, кото­ро­го я видел вжи­вую. Но я его абсо­лют­но как поэта не вос­при­нял. Для меня поэта­ми были Блок, Мая­ков­ский. А тут какой-то три­ви­аль­ный чело­век в вяза­ном сви­тер­ке, седо­ва­тый. Сер­гей Лома­ко. У него тогда вышел пер­вый сбор­ник, и он пода­рил нам по кни­жеч­ке. После я не видел его, не слы­шал о нем. Но в 2000‑х вдруг эту его кни­жеч­ку у себя обна­ру­жил. И решил: узнаю – где он? В Интер­не­те ниче­го не нахо­жу. Начи­наю зна­ко­мых рас­спра­ши­вать, и в кон­це кон­цов выяс­ня­ет­ся, что сре­ди живых его уже нет. Неиз­ле­чи­мо боль­ной, он покон­чил с собой. И две кни­жеч­ки, вто­рая посмерт­ная, – все, что от него оста­лось. Я поду­мал, что это неспра­вед­ли­во: жил чело­век, писал, и в ито­ге – две тонень­ких кни­жеч­ки, о кото­рых и не вспо­ми­на­ют. Начал копать, и сей­час его био­гра­фия уже не явля­ет­ся для меня белым пят­ном. Но почти ника­ких дру­гих тек­стов, кро­ме тех, что в этих двух кни­жеч­ках, у меня до сих пор нет.

– Это поэ­зия?

– Он насто­я­щий поэт. У него негром­кий, но свой голос, своя тема и пред­чув­ствие вот этой сво­ей судь­бы. Не впря­мую, но очень мно­гие при­ме­ты послед­не­го часа он в сти­хах опи­сал. Насто­я­щий поэт – про­рок, и в Лома­ко есть этот дар.

– А для вас самар­ская лите­ра­ту­ра когда начи­на­ет­ся? 150 лет назад? 200?

– Даже не 300, пото­му что лите­ра­ту­ра здесь и до рус­ской коло­ни­за­ции суще­ство­ва­ла. В Волж­ской Бул­га­рии, в Золо­той, а затем Ногай­ской орде. Про эти вре­ме­на вооб­ще мало чего извест­но, про лите­ра­ту­ру – тем более. И, боюсь, еще не ско­ро будет извест­но. У нас же нет лите­ра­ту­ро­ве­дов и исто­ри­ков со зна­ни­ем фар­си, араб­ско­го, поволж­ско­го тюр­ки. Когда впер­вые откры­ли уни­вер­си­тет, в 1918‑м, там пре­по­да­ва­ли язы­ки, на кото­рых здесь обща­лись в Сред­не­ве­ко­вье. А сей­час у нас нет ни одно­го ква­ли­фи­ци­ро­ван­но­го чело­ве­ка, кото­рый мог бы этот пласт исто­рии и куль­ту­ры под­нять. Я тоже этих язы­ков не знаю и могу судить о текстах толь­ко на осно­ва­нии пере­во­дов.

– И таким обра­зом отсчет вы веде­те с…

– Пер­со­ни­фи­ци­ро­ван­ные тек­сты, тек­сты авто­ров, кото­рые точ­но извест­ны, обыч­но дати­ро­ва­лись вре­ме­нем посоль­ства Оле­а­рия. Но в послед­ние годы уда­лось дви­нуть дебют самар­ской сло­вес­но­сти на семь лет вглубь. В 1998‑м нача­лась под­го­тов­ка к выпус­ку Пра­во­слав­ной энцик­ло­пе­дии. В рабо­те при­ни­мал уча­стие Андрей Мака­ров, самар­ский уро­же­нец, он-то и наткнул­ся на упо­ми­на­ние о «Пове­сти о Вар­ла­а­ме и Иоаса­фе», кото­рая была здесь пере­пи­са­на в 1629 году. Но кро­ме пере­пи­сан­но­го тек­ста там были 8 стра­ниц, что писец доба­вил от себя. И вот эти 8 стра­ниц, види­мо, и есть пер­вый автор­ский текст, кото­рый был создан в Сама­ре. В XIX веке фак­си­миль­ную копию кни­ги с добав­лен­ны­ми стра­ни­ца­ми изда­ли. Сей­час она есть и в циф­ро­вом фор­ма­те на сай­те Рос­сий­ской наци­о­наль­ной биб­лио­те­ки. А ори­ги­нал этой кни­ги уже два­жды при­во­зи­ли в Сама­ру.

– Имя пис­ца извест­но?

– Раб Божий Афо­на­сий (имен­но так – через о). А мини­а­тю­ры – раба Божье­го Пет­ра. Так что и имя пер­во­го худож­ни­ка Сама­ры бла­го­да­ря этой кни­ге сохра­не­но.

– А о пер­вом самар­ском поэте что-то може­те ска­зать?

– На сего­дняш­ний день это, пожа­луй, Петр Андре­евич Кваш­нин-Сама­рин. Фами­лия, вто­рая ее часть, не име­ет отно­ше­ния к наше­му горо­ду. Есть дру­гая река Сама­ра, при­ток Дне­пра. И вот у этих Сама­ри­ных фами­лия от той Сама­ры, дне­пров­ской. Но полу­чи­лось так, что батюш­ка Пет­ра Андре­еви­ча в нашем горо­де слу­жил вое­во­дой. В 1675 году при­сла­ли. Поэту тогда было года три-четы­ре. Был ли он сам здесь, допод­лин­но неиз­вест­но. Отец мог оста­вить семью в Москве, а мог и при­вез­ти. Но как бы то ни было, сын, повзрос­лев, начал писать сти­хи.

– Сама­ра в них фигу­ри­ро­ва­ла?

– Сама­ра фигу­ри­ро­ва­ла не в сти­хах. Поэт писал их на самар­ских бума­гах отца. Чита­ешь сти­хи, пере­во­ра­чи­ва­ешь листок, а там – рас­по­ря­же­ние самар­ским стрель­цам. Я видел сним­ки, ори­ги­на­лы хра­нят­ся в Госу­дар­ствен­ном исто­ри­че­ском музее. Вооб­ще же с мате­ри­а­ла­ми по исто­рии лите­ра­ту­ры нашей беда. Нет у нас ни ори­ги­на­лов, ни копий пер­вой типо­граф­ской худо­же­ствен­ной кни­ги, пер­во­го аль­ма­на­ха. Про­сто пото­му, что эти темы не раз­ра­ба­ты­вал никто и нико­гда. Вооб­ще у нас непло­хая биб­лио­те­ка, я гово­рю об област­ной. Есть кое-какие рари­тет­ные кни­ги. Но луч­шее собра­ние таких наших книг в Петер­бур­ге, в РНБ. Там есть вещи, кото­рых и в Москве нет.

Кста­ти, имен­но петер­бурж­цы, сотруд­ни­ки Пуш­кин­ско­го дома, гото­ви­ли к изда­нию сти­хи Кваш­ни­на-Сама­ри­на. Он же вооб­ще хро­но­ло­ги­че­ски пер­вый рус­ский лири­че­ский поэт. При том, что писал не толь­ко на рус­ском, но и на укра­ин­ском. А на рус­ском мог часть сти­хо­тво­ре­ния запи­сать кирил­ли­цей, а часть лати­ни­цей. Такой вот экс­пе­ри­мен­та­тор. Откры­ли его в кон­це 20‑х годов ХХ века. А пер­вое изда­ние не для спе­ци­а­ли­стов по древ­ней лите­ра­ту­ре, а для широ­ко­го чита­те­ля вышло толь­ко в 1962‑м. В сбор­ни­ке «Демо­кра­ти­че­ская поэ­зия XVII века» Боль­шой серии «Биб­лио­те­ки поэта». Там опуб­ли­ко­ва­на рус­ская часть его насле­дия. Пре­ди­сло­вие напи­са­ли ака­де­мик Лиха­чёв и Вар­ва­ра Адри­а­но­ва-Перетц, пре­по­да­вав­шая в том еще, пер­вом, Самар­ском уни­вер­си­те­те.

– А есть ли, на ваш взгляд, в самар­ской лите­ра­ту­ре пери­од, кото­рый по ана­ло­гии с рос­сий­ской лите­ра­ту­рой мож­но было бы назвать Золо­тым или Сереб­ря­ным веком? Такое наше мест­ное акме?

– Думаю, что это как раз вре­ме­на пер­во­го уни­вер­си­те­та. Тот самый 18‑й год, чему нема­ло поспо­соб­ство­вал тогдаш­ний при­ток насе­ле­ния. Смот­рел демо­гра­фи­че­скую ста­ти­сти­ку горо­дов Рос­сии 11-го и 20-го годов ХХ века. Абсо­лют­но все горо­да поте­ря­ли насе­ле­ние, неко­то­рые зна­чи­тель­но, а насе­ле­ние Сама­ры, напро­тив, за это вре­мя вырос­ло прак­ти­че­ски в два раза.

– Спа­са­лись тут у нас.

– Бежен­цы, да. Пер­вая вол­на – во вре­мя Пер­вой миро­вой, вто­рая – во вре­мя рево­лю­ци­он­ных неуря­диц. Люди бежа­ли сюда и в чис­ле про­че­го…

– …дела­ли лите­ра­ту­ру.

– А лите­ра­ту­ра – она на началь­ных эта­пах сплошь и рядом дела­ет­ся при­ез­жи­ми. Возь­ми­те аме­ри­кан­скую. Пер­вые круп­ные аме­ри­кан­ские поэты в Англии роди­лись. И у нас, в зна­чи­тель­ной части, приш­лые дела­ли лите­ра­ту­ру. И не толь­ко лите­ра­ту­ру. С дру­гой сто­ро­ны, талан­ты, кото­рые в Сама­ре рож­да­лись, они ведь, как пра­ви­ло, невос­тре­бо­ван­ны­ми ока­зы­ва­лись. Люди раз­ви­ва­лись и пони­ма­ли, что здесь вряд ли смо­гут свои амби­ции реа­ли­зо­вать. И уез­жа­ли. Зна­чи­тель­ная часть бежа­ла про­сто отсю­да. Вот этот рас­цвет 18-го года, он же очень быст­ро закон­чил­ся. Когда крас­ные нача­ли насту­пать, отсю­да бежа­ли почти все более-менее зна­чи­мые пер­со­на­жи нашей куль­ту­ры – вро­де Елши­на, Голов­ки­на, Клаф­то­на. Вла­ди­мир Жуков­ский, Сте­пан Кон­ду­руш­кин, Геор­гий Мас­лов… Био­гра­фии смот­ришь: 19‑й год – Сибирь. Как чело­век в 19‑м году мог ока­зать­ся в Сиби­ри? Бежал. Кто-то потом вер­нул­ся. А кто-то эми­гри­ро­вал. Мно­гие погиб­ли в пути. Кто от холо­да, кто от голо­да, кто от тифа. То есть на самом деле это был очень силь­ный удар по самар­ской куль­ту­ре. Сна­ча­ла – Граж­дан­ская. Потом еще и Голод 21-го года, тра­ге­дия, кото­рую в исто­рии наше­го края вооб­ще срав­нить не с чем.

– Но в трид­ца­тые опять ожив­ле­ние.

– Нача­лось ожив­ле­ние, да. За счет ссыль­ных, в неко­то­рой сте­пе­ни. Вро­де Вену­са, Яко­ва Бра­у­на, Гизет­ти, Нико­лая Коляст­ру­ка… Начал даже выхо­дить лит­жур­нал, кото­рый назы­вал­ся то «Волж­ская новь», то «Штурм». Пер­вый в Сама­ре лите­ра­тур­ный аль­ма­нах вышел в 1911 году – «Пас­халь­ный звон». В нем люди не про­сто пуб­ли­ко­ва­ли тек­сты, они про­грам­му лите­ра­тур­ную выдви­ну­ли. И назва­ли это направ­ле­ние окра­ин­ной лите­ра­ту­рой.

Нача­лось ожив­ле­ние, но писа­те­лей в несколь­ко захо­дов про­пу­сти­ли через мясо­руб­ку репрес­сий, в резуль­та­те чего из 21 чле­на самар­ско­го Сов­пи­са 20 чело­век загре­ме­ли. А сколь­ких пишу­щих, но не имев­ших коро­чек Сов­пи­са тогда погу­би­ли? Уж точ­но не мень­ше. То есть прак­ти­че­ски все поко­ле­ние выко­си­ли. Выко­си­ли и забы­ли. Я что-то вро­де биб­лио­гра­фи­че­ско­го спис­ка авто­ров тогдаш­не­го литаль­ма­на­ха для себя сде­лал – подав­ля­ю­щее боль­шин­ство никем не иссле­до­ва­но.

– И не факт, что эти люди не были отме­че­ны печа­тью божьей.

– Совсем не факт. Но тогда цен­зу­ра была очень жест­кая. В резуль­та­те и в жур­наль­ных пуб­ли­ка­ци­ях, и в кни­гах все настоль­ко идео­ло­ги­че­ски выве­ре­но… И вещей, что про­би­ва­лись тогда в печать, в резуль­та­те у каж­до­го из авто­ров – мизер. А писа­те­ли-то инте­рес­ные. Это чув­ству­ешь. И пони­ма­ешь, что эти их вещи – лишь вер­ши­на айс­бер­га.

– А из неопуб­ли­ко­ван­но­го что-то сохра­ни­лось? У авто­ров того же «Штур­ма»?

– В том и беда, что не сохра­ни­лось почти ниче­го. Что-то, как в слу­чае Вену­са, уни­что­же­но чеки­ста­ми. Что-то сами­ми писа­те­ля­ми или их род­ствен­ни­ка­ми под угро­зой смер­тель­но­го рис­ка. То есть целая лите­ра­тур­ная гене­ра­ция…

– …оста­лась как потен­ция.

– И о силе ее мы можем судить лишь по каким-то обрыв­кам.

Вопро­сы зада­ва­ла Свет­ла­на ВНУКОВА

Член Сою­за жур­на­ли­стов Рос­сии, «Золо­тое перо губер­нии».

Фото КИТ (Клуб Интел­лек­ту­аль­но­го Твор­че­ства) при Самар­ской област­ной уни­вер­саль­ной науч­ной биб­лио­те­ке.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 13 (121), 2017, Июль