Темные дни адвента

На носу тем­ные дни адвен­та. Тем­ные они толь­ко по сво­ей физи­че­ской при­ро­де – корот­кие дни, небо в тучах. В духов­ном отно­ше­нии пре­дрож­де­ствен­ские неде­ли бле­щут све­том Баха, Букс­те­ху­де, Люте­ра. Сия­ю­щий, само­до­ста­точ­ный мир. Сей­час и я туда отправ­люсь, нане­су визит.

В «физи­че­ском про­стран­стве» мой адвент – в близ­кой дося­га­е­мо­сти, в кир­хе (хра­ме Свя­то­го Геор­га). В духов­ном про­стран­стве – в посвя­щен­ной Букс­те­ху­де дис­сер­та­ции. Соску­чи­лась! С 1983 года ино­гда нет-нет да и загля­ды­ваю в чуд­ный мир немец­ко­го барок­ко.

«Да она ниче­го боль­ше и не зна­ет, кро­ме сво­е­го Букс­те­ху­де!» – ска­зал кто-то, не пом­ню кто, думая меня оби­деть. Если бы! Букс­те­ху­де, как мы уже ска­за­ли, само­до­ста­то­чен. Бах, конеч­но, лег­че ложит­ся на слух и на душу, спо­со­бен уте­реть сле­зы, уте­шить в стра­да­ни­ях, снис­хо­ди­те­лен к сле­зам греш­ни­ков. Букс­те­ху­де строг, но спра­вед­лив, рас­се­ка­ет мир на две поло­ви­ны: на овец и коз­лищ, на чер­ное и белое, небе­са и пре­ис­под­нюю. Куда попа­дем? Хоте­лось бы, конеч­но, на небе­са. Но, как учит Лютер, все пред­опре­де­ле­но зара­нее. Спа­се­ние не зави­сит от пове­де­ния испы­ту­е­мо­го. Ста­рай­ся, конеч­но, тво­ри доб­рые дела, рабо­тай на совесть. «Ты взве­шен и най­ден слиш­ком лег­ким?» Миро­вые весы еще рас­ка­чи­ва­ют­ся…

Рас­ка­чи­ва­ют­ся они и в Пре­лю­дии, фуге и чаконе Дит­ри­ха Букс­те­ху­де. «Здрав­ствуй­те! – гово­рит Дит­рих Ива­но­вич. – Вер­ну­лись?» Да, доро­гой Дитер. Торо­пи­лась к нача­лу Абенд­му­зи­кен – вос­крес­ных музы­каль­ных собра­ний. Букс­те­ху­де их про­во­дил с Дня свя­то­го Мар­ти­на до Рож­де­ства. Играл свои орган­ные пре­лю­дии и ток­ка­ты, испол­нял духов­ные кан­та­ты.

Холод­но в эти дни в Любе­ке. Дуют прон­зи­тель­ные сырые вет­ра. Холод­но и в огром­ном собо­ре. И дыха­ни­ем тысяч людей не согре­ва­ет­ся сто­мет­ро­вый столб воз­ду­ха под сво­да­ми Мари­ен­кир­хе. Зачем они захо­дят в собор? Послу­шать импро­ви­за­ции Букс­те­ху­де? Тол­пят­ся в церк­ви бир­же­ви­ки, куп­цы, про­сто люд, шумят. Спа­са­ют­ся от дождя, выяс­ня­ют отно­ше­ния. Вызы­ва­ют поли­цию – при­стру­нить рас­по­я­сав­ших­ся при­хо­жан. Орга­нист игра­ет как ни в чем не быва­ло.

В пан­дан к любек­ским вече­рам холод­но, влаж­но, слег­ка снеж­но и дожд­ли­во в этот день, три века спу­стя, и у нас. А пуб­ли­ка? Это вам не любек­ские куп­цы и под­ма­сте­рья. Они любят музы­ку, орган, свою кир­ху. Может быть, даже Букс­те­ху­де любят. «Инте­рес­но, как все эти люди вос­при­ни­ма­ют сего­дняш­нюю про­грам­му?» – спра­ши­ва­ет мой спут­ник. Дей­стви­тель­но, инте­рес­но: ведь в XVII веке, когда Букс­те­ху­де писал свою музы­ку, изда­ва­лись тол­стые сло­ва­ри – с язы­ка поэ­зии на язык зву­ков. Начи­та­ешь­ся сло­ва­рей музы­каль­ной рито­ри­ки – и слу­шай инстру­мен­таль­ную музы­ку как текст, как рас­ска­зан­ную музы­каль­ны­ми сим­во­ла­ми исто­рию, как про­по­ведь.

Есть и менее фор­ма­ли­зо­ван­ный спо­соб свя­зать звук и сло­во. Загля­нуть, напри­мер, в сти­хи поэтов немец­ко­го барок­ко. Тор­же­ствен­ный воз­глас отме­ча­ет пре­лю­дии Букс­те­ху­де, взды­ма­ет к небу руки. Попут­ный вопрос: есть ли руки у до-мажор­но­го тре­зву­чия? Попут­ный ответ: а поче­му бы им и не быть? Надо же чем-то жести­ку­ли­ро­вать! Какое же барок­ко без пате­ти­че­ских жестов!

При­мер­но о том же – в поэ­зии того же вре­ме­ни. «Каков люд­ской удел? Что зна­чит чело­век?» (Андре­ас Гри­фи­ус) – «О плоть, долой!» (Зиг­мунд фон Бир­кен) – «О веч­ность, гро­мо­вой рас­кат!» (Иоганн Рист)

Букс­те­ху­де взды­ма­ет к небу гроз­ный меч до-мажор­но­го аккор­да. При­мер­но как ваг­не­ров­ский лейт­мо­тив меча (мы загля­ну­ли дале­ко в буду­щее, в стра­ни­цы той кни­ги, кото­рую, гово­рят, впе­ред листать нель­зя). С небес тут же выбра­сы­ва­ют вере­воч­ную лест­нич­ку гамм. По ним вверх-вниз, как во сне биб­лей­ско­го Иако­ва, под­ни­ма­ют­ся и спус­ка­ют­ся вере­ни­цы анге­лов. Опус­ка­ет­ся и взле­та­ет душа. Музы­каль­ная про­по­ведь гово­рит с нами пре­дель­но понят­ным язы­ком.

Что­бы было еще яснее, Букс­те­ху­де ком­мен­ти­ру­ет язы­ком ХХ века ком­по­зи­тор Петр Эбен. На каж­дое сло­во Букс­те­ху­де – мно­го­слов­ные и мно­го­звуч­ные ком­мен­та­рии (ком­по­зи­ция П. Эбе­на «Посвя­ще­ние Дит­ри­ху Букс­те­ху­де»). Пост­мо­дер­низм. Постро­е­ние, как в «Блед­ном пла­ме­ни» Набо­ко­ва. Ком­мен­та­рии, арки меж­ду эпо­ха­ми, диа­лог вре­мен – это­му под­чи­нен весь кон­церт. Ком­по­зи­тор Жан Ален («Лита­ния») и фан­та­зия Мори­са Дюру­ф­ле на зву­ки, обра­зу­ю­щие в бук­вен­ной запи­си имя Але­на.

И, нако­нец, музы­каль­ный «ответ» ком­по­зи­то­ра Ж. Гар­до­ни Моцар­ту. Андан­те, одно из сочи­не­ний, в кото­рых Моцарт слов­но рас­слы­шал звук инстру­мен­та, еще не суще­ству­ю­ще­го, подоб­ный тому, чем ода­ри­ва­ет нас «Хру­сталь­ное трио», игра­ю­щее на набо­ре пою­щих бокаль­чи­ков. Моцарт слов­но слы­шит зву­ки рая. Зву­ки тихих, неж­ных рай­ских стек­лян­ных гар­мо­ник. Бесы тоже слы­шат (ясно, это уже не Моцарт – Гар­до­ни). Или они не бесы? Воз­му­щен­ные чем-то анге­лы? С кри­ка­ми, с воп­ля­ми нале­те­ли, всё смя­ли. Но Андан­те куда-то испа­ри­лось, и исча­дия совре­мен­но­сти кину­лись на то, что оста­лось – на финал Сем­на­дца­той сона­ты. Отку­да, зачем он тут? Хит­ро под­ме­нил рай­скую тихую музы­ку, кото­рая таким обра­зом спо­кой­но ушла в небе­са. Но, как слы­шим, и там небез­опас­но. Там выс­шие ангель­ские чины, к коим, как извест­но, отно­сят­ся Пре­сто­лы, Гос­под­ства, Силы и Вла­сти, нале­те­ли, заби­ли сво­и­ми мощ­ны­ми кры­лья­ми бес­печ­ную песен­ку из фина­ла сона­ты.

Выте­ка­ю­щая отсю­да мораль: осте­ре­гай­тесь анге­лов!

«Каж­дый ангел ужа­сен – почти смер­тель­ная пти­ца души!»

Р. М. Риль­ке