Свеженькие мысли к 225-летию со дня смерти

Осме­люсь поэто­му – раз народ без­молв­ству­ет – пред­ло­жить почтен­ней­шей пуб­ли­ке несколь­ко све­жень­ких мыс­лей. Тем более, в нед­рах моцар­тов­ско­го сооб­ще­ства (вы, навер­ное, дума­е­те, тако­во­го нет в Сама­ре?), пред­во­ди­тель­ству­е­мо­го бла­го­род­ней­шим вио­лон­че­ли­стом, дири­же­ром, ком­по­зи­то­ром и музы­каль­ным мыс­ли­те­лем (это все один чело­век, а не четы­ре, и имя это­му чело­ве­ку – Дмит­рий Лаш­кин), – так вот, в упо­мя­ну­тых нед­рах назре­ва­ет моцар­тов­ское тор­же­ство.

Где эти нед­ра? Рас­по­я­сав­ших­ся моцар­ти­ан­цев в свя­щен­ное про­стран­ство кир­хи с при­су­щей люте­ра­нам бла­го­же­ла­тель­но­стью и тер­пи­мо­стью, а так­же вслед­ствие лич­но­го сво­е­го бла­го­род­ства и люб­ви к искус­ству допус­ка­ет самар­ский пас­тор Оль­га Васи­льев­на Темир­бу­ла­то­ва.

Вро­де в про­те­стант­ской кир­хе като­ли­че­ско­му Моцар­ту не место? Тем более, бес­со­вест­но­му раз­врат­ни­ку, о кото­ром пой­дет речь? Самое ему там место. Тем более, раз­врат­ник, так и не рас­ка­яв­ший­ся, нака­зан! Грех без воз­мез­дия не оста­ет­ся!

Про­зву­чал (не пол­но­стью и в кон­церт­ном испол­не­нии) «Дон Жуан» Моцар­та. По его пово­ду и мыс­ли.

Моцарт назвал опе­ру «Дон Жуан» «весе­лой пье­сой» (dramma giocoso). Но мир Моцар­та отли­ча­ет­ся двой­ствен­но­стью. Эта двой­ствен­ность, преж­де все­го, в нату­ре и судь­бе глав­но­го героя. Без­удерж­ный аван­тю­ризм, кипу­чее весе­лье «Арии с шам­пан­ским», неот­ра­зи­мая обо­льсти­тель­ность «Сере­на­ды с ман­до­ли­ной», бес­пре­рыв­ная пого­ня за жен­щи­на­ми (заме­тим, тут выве­де­ны пред­ста­ви­тель­ни­цы раз­ных сосло­вий: Дон Жуан пре­сле­ду­ет то гор­дую ари­сто­крат­ку Дон­ну Анну, то мещан­ку Дон­ну Эль­ви­ру, то кре­стья­ноч­ку Цер­ли­ну, то каме­рист­ку Дон­ны Эль­ви­ры)… На пер­вый взгляд перед нами удач­ли­вый любов­ник, жизнь его – чере­да празд­ни­ков, вопло­ще­ние жиз­нен­но­го успе­ха. Но ни одну из жен­щин в серии любов­ных аван­тюр Дон Жуа­ну так и не уда­лось запо­лу­чить.

Пом­ним, конеч­но, поче­му. За честь Дон­ны Анны всту­пил­ся ее отец, Коман­дор, за что и посту­пил­ся жиз­нью. Дон­на Эль­ви­ра ока­за­лась «дежа вю» – Дон Жуан не сра­зу узнал под вуа­лью одну из обо­льщен­ных им когда-то, бро­шен­ных и поэто­му уже неже­лан­ных кра­са­виц. Наив­ную Цер­ли­ну геро­ям опе­ры уда­лось убе­речь от соблаз­ни­те­ля. Каме­рист­ка из окна так и не выгля­ну­ла, а хоро­ша была сере­на­да, любая бы на ее месте пре­льсти­лась.

Жен­щи­ны и пир – глав­ные цен­но­сти жиз­ни, глав­ный объ­ект «охо­ты за насла­жде­ни­я­ми».

Любов­ные побе­ды Дон Жуа­на, как видим, ока­за­лись иллю­зи­ей. И зна­ме­ни­тый «спи­сок кра­са­виц», кото­рый зачи­ты­ва­ет Лепо­рел­ло, – вполне воз­мож­но, тоже обман, фик­ция. Мало ли что рас­ска­жет плу­то­ва­тый слу­га! При­врал для крас­но­го слов­ца. Может быть, про­сто роман о сво­ем гос­по­дине сочи­ня­ет…

Не уда­лось герою вдо­воль насла­дить­ся и пира­ми. Пир, еще со вре­мен барок­ко, часто наво­дит на мыс­ли о смер­ти, о конеч­но­сти вся­ко­го жиз­нен­но­го изоби­лия. Излюб­лен­ный жанр бароч­ной живо­пи­си – натюр­морт, в кото­ром сре­ди остат­ков ноч­но­го пир­ше­ства при­сут­ству­ют сим­во­лы непроч­но­сти, эфе­мер­но­сти жиз­ни: труб­ка, из кото­рой еще под­ни­ма­ет­ся дымок, хруп­кие, лег­ко бью­щи­е­ся стек­лян­ные бока­лы, а то и череп…

Каж­дый пир в «Дон Жуане» – пря­мая угро­за жиз­ни героя. На пер­вый из них – мас­ка­рад – явля­ет­ся груп­па мсти­те­лей (Дон­на Анна, Дон Отта­вио, Эль­ви­ра). Дон Жуа­ну при­хо­дит­ся бежать. Пир­ше­ство в кон­це вто­ро­го дей­ствия пре­ры­ва­ет­ся появ­ле­ни­ем ста­туи Коман­до­ра. Дон Жуа­на погло­ща­ет раз­вер­за­ю­ща­я­ся пасть ада.

Всё обма­ны­ва­ет героя. Всё в жиз­ни – толь­ко обман, мас­ка, личи­на. Дей­ству­ю­щие лица почти в каж­дой сцене пря­чут­ся под мас­ка­ми, пере­оде­ва­ют­ся в чужие одеж­ды.

В опе­ре сме­ши­ва­ют­ся эсте­ти­ка клас­си­циз­ма с его бес­печ­ным весе­льем и суро­вая про­по­ведь барок­ко. Пока живешь – радуй­ся жиз­ни. Но «пир жиз­ни» не вечен, рас­пла­та за бес­печ­ное весе­лье не за гора­ми.

Гедо­низм, радость жиз­ни, при­су­щие искус­ству моцар­тов­ской эпо­хи, при­су­щие, соот­вет­ствен­но, и жан­ру клас­си­цист­ской коме­дии, обрам­ле­ны суро­вой про­по­ве­дью. Кар­ти­ной ада начи­на­ет­ся увер­тю­ра. Адское пла­мя ожи­да­ет героя и в кон­це опе­ры. Увер­тю­ра откры­ва­ет­ся темой смер­ти. Пер­вые ее аккор­ды – сво­е­го рода музы­каль­ный жест. Этим жестом в живо­пис­ных изоб­ра­же­ни­ях Страш­но­го Суда Все­выш­ний отправ­ля­ет греш­ни­ков в ад. Но зло­ве­щая мед­лен­ная тема нача­ла увер­тю­ры тут же сме­ня­ет­ся быст­рым радост­ным алле­гро, минор – мажо­ром.

В сона­тах, сим­фо­ни­ях, опе­рах Моцар­та часто исполь­зу­ет­ся чрез­вы­чай­но эффект­ный при­ем. Без­за­бот­ная весе­лая суе­та вдруг на секун­ды пре­ры­ва­ет­ся. В мажор втор­га­ет­ся крат­кий минор­ный эпи­зод. Слов­но при­от­кры­ва­ет­ся око­шеч­ко, и там, за окон­цем, – суро­вый холод или страст­ная печаль. А то и жиз­нен­ные бури. Но мало ли что за окном… Тра­ги­че­ский или жалоб­ный минор на кипе­ние жиз­ни не вли­я­ет. Окно захло­пы­ва­ет­ся, дей­ствие про­дол­жа­ет­ся. В «Дон Жуане», напри­мер, это эпи­зод дуэ­ли и смерть Коман­до­ра. Такую же роль игра­ет сце­на на клад­би­ще (Дон Жуан при­гла­ша­ет Коман­до­ра на ужин).

В «Дон Жуане» Моцарт соеди­нил две идеи: клас­си­цист­скую идею актив­но­го, радост­но­го, стре­ми­тель­но­го дви­же­ния жиз­ни и бароч­ную идею про­по­ве­ди – жизнь несо­вер­шен­на, иллю­зор­на, пол­на гре­хов, жизнь – пред­две­рие смер­ти.

Чаши весов пока­ча­лись и при­шли в рав­но­ве­сие.

Финаль­ный сек­стет с клас­си­цист­ской невоз­му­ти­мо­стью уте­ша­ет нас: греш­ни­ки нака­за­ны, пра­вед­ни­ки полу­чи­ли мир, очи­щен­ный от зла, и, по всей види­мо­сти, сей­час доедят то, что еще оста­лось недо­еден­ным на пир­ше­ствен­ном сто­ле.

Моцарт умел счи­тать. Шесть – пол­но­та и гар­мо­ния, шесть строк выво­дов, совер­шен­ство заклю­чи­тель­ной части соне­та. С мощ­ной испол­ни­тель­ской инту­и­ци­ей Дмит­рий Лаш­кин пошел по сле­дам Моцар­та. Имен­но шесть испол­ни­те­лей при­влек в орга­ни­зо­ван­ное им дей­ство: сопра­но Татья­ну Гай­во­рон­скую (все три жен­ских пер­со­на­жа), бари­то­на Геор­гия Цвет­ко­ва (Дон Жуан), клар­не­ти­ста Сер­гея Голо­ва­но­ва, Татья­ну Каза­ко­ву (скрип­ка), Ири­ну Сад­ре­еву (альт). Неожи­дан­ным шестым номе­ром – тром­бо­ни­ста Андрея Ива­но­ва (Коман­дор).

Раз­дви­ну­лось про­стран­ство моцар­тов­ской опе­ры, впу­сти­ло в себя – вме­сто чело­ве­че­ско­го голо­са – тром­бон. А что­бы зри­те­лям было страш­нее, Дмит­рий Лаш­кин при­влек к послед­ней сцене хорео­гра­фа Эль­ви­ру Пер­во­ву с ее ансам­блем «Скрим». Тром­бо­нист игра­ет пар­тию Коман­до­ра – в общем-то, и пра­виль­но: ведь и Коман­дор уже не чело­век. Он – над­гроб­ный памят­ник, камен­ный исту­кан. А как в ад про­ва­ли­вать­ся будем? Язы­ки пла­ме­ни где возь­мем? Вме­сто раз­вер­за­ю­щей­ся без­дны ада – духи пре­ис­под­ней, тан­цо­ры из ансам­бля Пер­во­вой в зло­ве­щих золо­тых мас­ках.

Вдо­ба­вок к выстро­ен­ной Моцар­том слож­ной ком­по­зи­ции опе­ры слу­ша­те­ли полу­чи­ли два «бону­са»: Кон­церт для клар­не­та с оркест­ром и Кон­церт­ную сим­фо­нию для скрип­ки и аль­та. Оркестр-то где взя­ли? А это плод орга­ни­за­ци­он­но­го и дири­жер­ско­го мастер­ства Дмит­рия Лаш­ки­на. Сумел набрать кол­лек­тив – раз в шесть помень­ше вели­ко­го ляйп­циг­ско­го «Геван­д­ха­у­за», но во столь­ко же раз мощ­нее. Сво­ды кир­хи соби­ра­ют звук, уси­ли­ва­ют, направ­ля­ют в зал…

Ната­лья Эски­на 

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­зна­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 7 (95) за 2016 год