Человек и его время. К 100-летию со дня рождения Л. А. Финка

На это почти оксю­мо­рон­ное соче­та­ние он обра­тил когда-то наше сту­ден­че­ское вни­ма­ние, пред­ла­гая заду­мать­ся (так и гово­рил обыч­но: «Давай­те заду­ма­ем­ся!»), поче­му в тре­вож­ном 18‑м году Эду­ард Баг­риц­кий, в неда­ле­ком буду­щем автор «Смер­ти пио­нер­ки» и «Думы про Опа­на­са», пишет такие отвле­чен­но-роман­ти­че­ские сти­хи, слов­но не заме­чая, как лома­ет­ся и рушит­ся мир вокруг. Он умел и любил под­ме­чать такие кажу­щи­е­ся про­ти­во­ре­чия, что­бы потом най­ти в них осо­бую внут­рен­нюю логи­ку, неви­ди­мую поверх­ност­но­му взгля­ду, но откры­ва­ю­щу­ю­ся тому, кто готов читать и думать, вжи­ва­ясь в худо­же­ствен­ный мир авто­ра.

Навер­ное, не слу­ча­ен инте­рес к пара­док­сам и про­ти­во­ре­чи­ям. Соб­ствен­ная жизнь Фин­ка и его лич­ность, его харак­тер тоже несут на себе эту печать – соче­та­ния несо­че­та­е­мо­го, сте­че­ния стран­ных обсто­я­тельств. Чело­век на ред­кость цель­ный, каза­лось бы, совер­шен­но моно­лит­ный, он на самом деле был дале­ко не одно­зна­чен и порой удив­лял неожи­дан­ны­ми сло­ва­ми и поступ­ка­ми.

Эти про­ти­во­ре­чия зало­же­ны в том стран­ном и страш­ном XX веке, в кото­рый вме­сти­лись 82 года его жиз­ни. Финк, как и мно­гие дру­гие люди его поко­ле­ния и его судь­бы, про­жил несколь­ко жиз­ней, кото­рые самым при­чуд­ли­вым обра­зом сло­жи­лись в ито­ге в одну. Сво­им мему­а­рам он пред­по­слал чет­ве­ро­сти­шие из Яро­сла­ва Сме­ля­ко­ва:

Пусть чита­ют наши люди,
весе­лясь и мор­ща лбы,
эту кни­гу мно­гих судеб,
и одной – моей – судь­бы.

Отсю­да же взя­лось и назва­ние – «И одна – моя – судь­ба». Одна судь­ба сре­ди мно­же­ства дру­гих, таких же. Одна-един­ствен­ная, непо­вто­ри­мая. Но, слов­но под копир­ку, повто­ря­ю­щая мно­гие и мно­гие – мил­ли­о­ны – судеб того вре­ме­ни… Точ­нее – тех вре­мен, пото­му что это толь­ко сей­час и толь­ко совсем моло­дым людям кажет­ся, что было некое услов­ное целое под назва­ни­ем «XX век», или «совет­ская власть», или «ком­му­низм». На самом деле те 100 лет, как и любые дру­гие, тяну­лись дол­го, отме­рен­ные и изме­не­ни­я­ми в жиз­ни всей стра­ны, и про­тя­жен­но­стью каж­дой отдель­ной чело­ве­че­ской жиз­ни. И каж­дое деся­ти­ле­тие было не похо­же ни на преды­ду­щее, ни на после­ду­ю­щее.

Как писал Алек­сандр Куш­нер, «вре­ме­на не выби­ра­ют, в них живут и уми­ра­ют»:

…Что ни век, то век желез­ный.
Но дымит­ся сад чудес­ный,
Бле­щет туч­ка; обни­му
Век мой, рок мой на про­ща­нье.

Вре­мя – это испы­та­нье.
Не зави­дуй нико­му.
Креп­ко тес­ное объ­я­тье.
Вре­мя – кожа, а не пла­тье.

Глу­бо­ка его печать.
Слов­но с паль­цев отпе­чат­ки,
С нас – его чер­ты и склад­ки,
При­гля­дев­шись, мож­но снять.

Финк, как мало кто дру­гой, был чело­ве­ком сво­их вре­мен, не отри­нув испы­та­ния, не пыта­ясь сте­реть «отпе­чат­ки». Он вполне осо­знан­но стре­мил­ся впи­сать­ся в отве­ден­ное ему вре­мя, в свою эпо­ху, понять и при­нять ее. Но при этом остать­ся самим собой.

Я заста­ла его уже на поро­ге 60-летия. Пер­вое впе­чат­ле­ние отнюдь не было вос­тор­жен­ным: невы­со­кий лысый тол­стяк, ува­лень с неиз­мен­ным боль­шим порт­фе­лем. Мы про­зва­ли его Вин­ни-Пухом. Впро­чем, это насмеш­ли­вое отно­ше­ние про­дол­жа­лось недол­го. Доволь­но быст­ро выяс­ни­лось, что он строг и вовсе не скло­нен мин­даль­ни­чать с нами, наг­лы­ми и само­уве­рен­ны­ми чет­ве­ро­курс­ни­ка­ми. Ника­ко­го заиг­ры­ва­ния, ника­кой попыт­ки «заин­те­ре­со­вать», «при­влечь», ника­ких «педа­го­ги­че­ских при­е­мов». Одна­ко уже через несколь­ко лек­ций (а читал он нам пона­ча­лу неболь­шой и вро­де бы необя­за­тель­ный спец­курс с тоск­ли­вым назва­ни­ем «Мето­до­ло­гия и мето­ди­ка лите­ра­тур­но-худо­же­ствен­ной кри­ти­ки») мы были поко­ре­ны и его лек­тор­ской мане­рой, и – глав­ное – той глу­би­ной, мас­штаб­но­стью мыш­ле­ния, той сво­бо­дой обра­ще­ния с мате­ри­а­лом, каких мы до него не виде­ли и не слы­ша­ли. Это потом его уси­ли­я­ми собе­рет­ся бле­стя­щая кафед­ра, а тогда он был пер­вый и един­ствен­ный.

Еще в сту­ден­че­ские годы меня впер­вые пора­зи­ло несо­от­вет­ствие. Вот эта самая внеш­няя стро­гость, не допус­кав­шая опоз­да­ний, раз­го­во­ров, невни­ма­ния, жест­кая логи­ка тече­ния лек­ции, отчет­ли­вость идео­ло­ги­че­ских фор­мул (сере­ди­на 70‑х, чего вы хоти­те!). Это с одной сто­ро­ны. А с дру­гой – когда он чита­ет сти­хи, а он дей­стви­тель­но их хоро­шо читал, у него вдруг очки запо­те­ва­ют и нет-нет – дрог­нет голос.

Лицо к тому вре­ме­ни уже обре­ло те чер­ты, кото­рые зна­ко­мы мно­гим, и слов­но бы сли­лось с мас­сив­ны­ми очка­ми, за кото­ры­ми почти не вид­но глаз. Мне кажет­ся, он, воз­мож­но, под­со­зна­тель­но, пря­тал гла­за. Даже фото­гра­фи­ро­вал­ся в то вре­мя почти все­гда в очках, слов­но в мас­ке. Но сто­и­ло ему эти очки снять, и лицо пре­об­ра­жа­лось, пото­му что гла­за совсем не были ни стро­ги­ми, ни суро­вы­ми. Взгляд был все тем же мяг­ким, теп­лым, немно­го насмеш­ли­вым, как на юно­ше­ских фото­гра­фи­ях. Прав­да, фото­гра­фии эти мне дове­лось уви­деть спу­стя мно­го лет, когда уже писа­лись мему­а­ры, когда он отме­нил свой внут­рен­ний запрет на вос­по­ми­на­ния о про­шлом.

Вот юно­ша вто­рой поло­ви­ны 30‑х годов. Един­ствен­ный сын интел­ли­гент­ных и небед­ных роди­те­лей, талант­ли­вый маль­чик, меч­та­ю­щий о бле­стя­щей карье­ре и уве­рен­но иду­щий к ней: окон­чен инсти­тут, впе­ре­ди аспи­ран­ту­ра в самом пре­стиж­ном вузе стра­ны – МИФЛИ, а за пле­ча­ми уже лет шесть жур­на­лист­ско­го ста­жа (с 15 лет рабо­тал в област­ной пио­нер­ской газе­те «Все­гда готов!» – да-да, была тогда дет­ская газе­та в нашем горо­де), вхож в круг куй­бы­шев­ских лите­ра­то­ров, напи­сал кни­гу о Баг­риц­ком. К тому же толь­ко что женил­ся и был счаст­лив сво­ей любо­вью. В общем, бало­вень судь­бы, кото­рый вплоть до 22 лет ни на мину­ту не усо­мнил­ся в разум­но­сти и пра­виль­но­сти той эпо­хи, в кото­рой ему выпа­ло жить.

Думать, сомне­вать­ся и раз­би­рать­ся во всем ему при­шлось уже в сле­ду­ю­щей сво­ей жиз­ни – в тюрь­ме и лаге­ре. Сего­дня даже школь­ни­ки зна­ют про ГУЛАГ и про ста­лин­ские репрес­сии. Знать-то мы зна­ем. Пони­ма­ем ли? Мне какая-то доля пони­ма­ния откры­лась, когда я впер­вые уви­де­ла лагер­ную фото­гра­фию. Не так мно­го вре­ме­ни про­шло с того счаст­ли­во­го сним­ка на поро­ге боль­шой жиз­ни. Но гла­за, выра­же­ние лица, внут­рен­нее состо­я­ние – все дру­гое. За пле­ча­ми это­го уста­ло­го чело­ве­ка (ему здесь толь­ко 30) – два года след­ствен­ной тюрь­мы, все ужа­сы эта­па и шесть лет лаге­ря. Это совсем дру­гая жизнь, с дру­ги­ми пра­ви­ла­ми, с дру­гой логи­кой. И он научил­ся жить по этим пра­ви­лам и по этой логи­ке, сохра­няя свой внут­рен­ний мир, в кото­ром по-преж­не­му гла­вен­ство­ва­ла лите­ра­ту­ра. Толь­ко уже не как про­фес­сия (в лаге­ре про­фес­сии были совсем дру­гие), а как при­бе­жи­ще для устав­шей души, как лекар­ство от безу­мия.

Когда наста­ла отте­пель, наста­ло глав­ное вре­мя для Фин­ка. Он при­над­ле­жит к более стар­ше­му поко­ле­нию, но на самом деле по духу, по убеж­де­ни­ям, по харак­те­ру он насто­я­щий шести­де­сят­ник. Он искренне и без­ого­во­роч­но пове­рил в отте­пель­ные идеи, в доклад о куль­те лич­но­сти и в XX съезд пар­тии. Финк из той кате­го­рии людей, кому неве­дом скеп­сис, но зато им обя­за­тель­но нужен высо­кий иде­ал, в кото­рый мож­но верить и кото­ро­му мож­но слу­жить, не кри­вя душой. Роман­тик по нату­ре, он всей душой отклик­нул­ся на роман­ти­че­ские уто­пии эпо­хи. Тогда, прав­да, никто еще не дога­ды­вал­ся, что это были уто­пии.

Эта вера помог­ла вер­нуть­ся в про­фес­сию, защи­тить в тече­ние деся­ти лет сна­ча­ла кан­ди­дат­скую, а потом док­тор­скую дис­сер­та­цию, труд­но отво­е­вы­вать пра­во пре­по­да­вать. Справ­ка о реа­би­ли­та­ции, конеч­но, была, но для пар­тий­ных началь­ни­ков зек оста­вал­ся зеком. А страсть к пре­по­да­ва­нию была столь же силь­на, как и страсть к лите­ра­ту­ре. Да, в общем, это и понят­но: читать кни­ги, думать о них и не делить­ся сво­и­ми мыс­ля­ми с дру­ги­ми – невоз­мож­но, бес­смыс­лен­но. А Финк был по самой сути сво­ей про­све­ти­тель. Во всех смыс­лах это­го сло­ва. Он, подоб­но вели­ким мыс­ли­те­лям XVIII века, верил в могу­ще­ство зна­ния и в вели­кую силу искус­ства, в его спо­соб­ность вос­пи­ты­вать в чело­ве­ке луч­шие, достой­ней­шие свой­ства души.

На изле­те отте­пе­ли, как раз в авгу­сте 1968-го, вышла его кни­га «Ост­рее видеть доб­ро и зло» о нрав­ствен­ных при­о­ри­те­тах в лите­ра­ту­ре и жиз­ни обще­ства. Бит был за эту кни­гу жесто­ко, но высто­ял и не отрек­ся от обще­че­ло­ве­че­ских цен­но­стей, в отста­и­ва­нии кото­рых видел и глав­ную зада­чу лите­ра­ту­ры, в кото­рой осо­бо ценил вос­пи­та­тель­ную функ­цию, и свое соб­ствен­ное при­зва­ние как педа­го­га. Это сего­дня сло­во­со­че­та­ние «обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти» кажет­ся баналь­ным, уста­рев­шим. Тогда же оно зву­ча­ло как про­тест про­тив пре­сло­ву­той «пар­тий­но­сти» и, по сути дела, вос­при­ни­ма­лось как «бур­жу­аз­ный гума­низм» в про­ти­во­вес гума­низ­му про­ле­тар­ско­му.

Нет, Финк ни в коем слу­чае не был дис­си­ден­том. Он был и оста­вал­ся всю жизнь убеж­ден­ным марк­си­стом. Но нико­гда не был пустым дог­ма­ти­ком. Пото­му что живое лите­ра­тур­ное сло­во для него все­гда было важ­нее и инте­рес­нее любых идео­ло­ги­че­ских фор­мул.

Пере­строй­ку он вос­при­нял радост­но, как спа­се­ние, как воз­врат бур­ной твор­че­ской энер­гии 60‑х, кото­рая поутих­ла, поугас­ла в годы застоя, но не исчез­ла совсем. Даже непро­стые 90‑е годы были ему инте­рес­ны. Он неустан­но писал – рецен­зии, пуб­ли­ци­сти­че­ские ста­тьи. Даже в самые послед­ние годы, боль­ной и физи­че­ски немощ­ный, интел­лек­ту­аль­но он был неве­ро­ят­но акти­вен. И, что важ­но, в нем не было ни рас­те­рян­но­сти, ни попыт­ки «оста­но­вить мгно­ве­нье». Его радо­ва­ла сме­на вре­мен. И даже в послед­ние меся­цы жиз­ни он не тос­ко­вал по про­шло­му, не огля­ды­вал­ся назад, а жил здесь и сей­час, отзы­ва­ясь на все вызо­вы вре­ме­ни.

***

Сло­во «сто­ле­тие» гип­но­ти­зи­ро­ва­ло меня все то вре­мя, что я писа­ла этот текст. Мне хоте­лось поде­лить­ся каки­ми-то живы­ми впе­чат­ле­ни­я­ми о чело­ве­ке, кото­ро­го мне посчаст­ли­ви­лось знать доста­точ­но дол­го, у кото­ро­го я учи­лась и про­дол­жаю учить­ся до сих пор. И в то же вре­мя я пом­ню, что есть доста­точ­но мно­го людей, для кото­рых Финк почти дои­сто­ри­че­ская фигу­ра – про­сто имя в соче­та­нии со сло­ва­ми «сто­лет­ний юби­лей». Поэто­му все-таки напом­ню: Лев Адоль­фо­вич Финк (1916 – 1998), док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Самар­ско­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та (1975 – 1996), заслу­жен­ный дея­тель нау­ки РФ, почет­ный про­фес­сор Самар­ско­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та, член ВТО, а затем СТД, член Сою­за совет­ских писа­те­лей, член Сою­за жур­на­ли­стов, автор 11 книг о лите­ра­ту­ре и теат­ре и несколь­ких сотен науч­ных и пуб­ли­ци­сти­че­ских ста­тей. Один из самых ярких пред­ста­ви­те­лей ушед­ших в про­шлое вре­мен – труд­ных, порой страш­ных, но бога­тых людь­ми неза­у­ряд­ны­ми. Людь­ми, кото­рые не толь­ко в эти вре­ме­на жили, но и сопро­тив­ля­лись им, и воз­дей­ство­ва­ли на них, что­бы сохра­нить и при­умно­жить чело­ве­че­ское в чело­ве­ке.