Историк Тихомиров и Самара

Дей­стви­тель­но, отка­зать­ся от исполь­зо­ва­ния поэ­ти­че­ско­го вооб­ра­же­ния в столь «стро­гой» нау­ке, как исто­рия, суж­де­но не каж­до­му. Да и при­мер твор­че­ства гени­аль­но­го рус­ско­го поэта, обра­тив­ше­го­ся к исто­ри­че­ским изыс­ка­ни­ям, это под­твер­жда­ет. Про­фес­си­о­наль­ные заня­тия исто­ри­ей пред­по­ла­га­ют опре­де­лен­ный сим­би­оз сиде­ния в архи­вах, дли­тель­но­го и напря­жен­но­го тру­да по созда­нию ново­го науч­но­го зна­ния и ред­ких момен­тов оза­ре­ния, когда вне­зап­но скла­ды­ва­ет­ся наи­бо­лее выра­зи­тель­ный худо­же­ствен­ный образ эпо­хи и людей, кото­рых ты изу­ча­ешь.

Уче­ные до сих пор спо­рят, где про­ле­га­ет гра­ни­ца меж­ду стро­гим исто­ри­че­ским зна­ни­ем и худо­же­ствен­ным вымыс­лом, при­зван­ным при­дать закон­чен­ную фор­му для науч­но­го про­из­ве­де­ния. Неда­ром сре­ди исто­ри­ков, в том чис­ле и самых име­ни­тых, так мно­го тех, кто пытал­ся все­рьез зани­мать­ся лите­ра­тур­ным твор­че­ством: Косто­ма­ров, Клю­чев­ский… Вме­сте с тем, круп­ней­шие писа­те­ли и поэты забра­сы­ва­ли свое глав­ное ремес­ло и обра­ща­лись к исто­ри­че­ским иссле­до­ва­ни­ям.

Мож­но воз­ра­зить: все это отно­сит­ся к пери­о­ду ста­нов­ле­ния исто­рии как нау­ки, вре­ме­ни, когда она счи­та­лась учи­тель­ни­цей жиз­ни, ее настав­ни­цей; раз­ви­тие же исто­ри­че­ской нау­ки в XX в. после гран­ди­оз­ных рево­лю­ци­он­ных собы­тий, фор­ми­ро­ва­ния новых пара­дигм – идео­ло­ги­че­ской, поли­ти­че­ской и соци­о­куль­тур­ной – пошло по совер­шен­но ино­му пути. Но связь Клио и ее сестер-муз, пред­став­ля­ю­щих искус­ство и лите­ра­ту­ру, не пре­рва­лась.

***

Рос­сий­ский исто­рик Ада Сва­нид­зе, извест­ная, преж­де все­го, тру­да­ми по запад­но­ев­ро­пей­ско­му сред­не­ве­ко­вью, скан­ди­на­ви­сти­ке и урба­ни­сти­ке, про­явив­шая себя и как неза­у­ряд­ный поэт, потра­ти­ла нема­ло сил для того, что­бы под­го­то­вить обшир­ную анто­ло­гию «Вто­рая муза исто­ри­ка: Неизу­чен­ные стра­ни­цы рус­ской куль­ту­ры XX сто­ле­тия». В ней пред­став­ле­но поэ­ти­че­ское твор­че­ство более 40 уче­ных-исто­ри­ков.

Для нас, жите­лей Сама­ры, осо­бый инте­рес пред­став­ля­ют сти­хо­тво­ре­ния одно­го из самых круп­ных иссле­до­ва­те­лей рус­ско­го сред­не­ве­ко­вья, ака­де­ми­ка М. Н. ТИХОМИРОВА, ста­нов­ле­ние кото­ро­го как уче­но­го про­ис­хо­ди­ло в нашем горо­де.

О лите­ра­тур­ных при­стра­сти­ях Миха­и­ла Нико­ла­е­ви­ча име­ет­ся мно­го сви­де­тельств. На про­тя­же­нии всей сво­ей жиз­ни он писал сти­хи и зани­мал­ся пере­во­да­ми. А. Сва­нид­зе вспо­ми­на­ла: «И вот меня при­вез­ли в архив Ака­де­мии наук. Изу­ми­тель­но меня там встре­ти­ли и при­нес­ли мне дела лич­ные Неч­ки­ной, Тихо­ми­ро­ва, Кос­мин­ско­го. Я наты­ка­юсь у Тихо­ми­ро­ва на изу­ми­тель­ные совер­шен­но, пре­крас­ные рисун­ки и латин­ские сти­хи, на рус­ские сти­хи, напи­сан­ные от руки, пат­ри­о­ти­че­ские сти­хи, соб­ствен­ные пере­во­ды из Гете, Гейне, из кого хоти­те, в основ­ном, на исто­ри­че­ские темы. Какие-то пятые экзем­пля­ры маши­но­пи­си, кото­рые и разо­брать-то невоз­мож­но, пере­черк­ну­тые, под­черк­ну­тые, сно­ва под­пи­сан­ные, в жут­ком виде».

О самар­ском пери­о­де жиз­ни Тихо­ми­ро­ва (1919 – 1923), о том, как он, будучи совсем моло­дым чело­ве­ком, вос­при­ни­мал реа­лии про­вин­ци­аль­но­го губерн­ско­го горо­да, повсе­днев­ность и нра­вы заволж­ской глу­бин­ки, извест­но не так уж мно­го. Основ­ным источ­ни­ком явля­ют­ся вос­по­ми­на­ния само­го исто­ри­ка, напи­сан­ные в пер­вой поло­вине 60‑х, уже на зака­те жиз­ни. Стер­лась остро­та пере­жи­ва­ний тяже­лых лет граж­дан­ской вой­ны, страш­но­го голо­да, а ряд собы­тий и людей того вре­ме­ни про­сто забыл­ся, отсту­пил на послед­ний план, пере­стал зани­мать вооб­ра­же­ние.

Боль­шин­ство людей, пере­жив­ших ста­лин­ский пери­од, научи­лись пря­тать свои истин­ные чув­ства. Одна­ко «отте­пель» смог­ла раз­бу­дить мно­гих из «мол­ча­щих». Кто-то искренне стре­мил­ся рас­ска­зать о том страш­ном вре­ме­ни, кто-то про­сто пытал­ся попасть в новую вол­ну раз­об­ла­че­ний «ста­лин­щи­ны», ока­зать­ся на ее гребне. В отли­чие от мно­гих, Тихо­ми­ров не был «поли­ти­че­ским» чело­ве­ком. Об этом сви­де­тель­ству­ют сохра­нив­ша­я­ся пере­пис­ка моло­до­го уче­но­го и его пове­де­ние по отзы­вам хоро­шо знав­ших его людей.

Дума­ет­ся, что мно­гое в его чув­ствах и настрое «самар­ско­го» вре­ме­ни поз­во­ля­ют понять сти­хо­тво­ре­ния исто­ри­ка. Они навер­ня­ка писа­лись в стол. Ни сам Тихо­ми­ров, ни хоро­шо знав­шие его люди в нашем горо­де ни разу нигде не обмол­ви­лись о его стра­сти к поэ­ти­че­ско­му твор­че­ству. В Сама­ре в 1920‑м было напи­са­но одно из самых инте­рес­ных и про­ник­но­вен­ных сти­хо­тво­ре­ний исто­ри­ка «Дошел до горо­да вели­ко­го», в кото­ром он попы­тал­ся пред­вос­хи­тить свою буду­щую судь­бу:

Мои бес­счет­ны ожи­да­ния,

Пусть нын­че робок я и слаб.

Кто может мне ска­зать зара­нее –

Тво­рец я буду или раб.

Мое ли имя, над­пись гор­дую,

Поста­вит у моих ворот

На память, веч­ную и твер­дую,

Люби­мый мой род­ной народ.

А может быть, порою тем­ною,

При вхо­де в бед­ный древ­ний храм

Я буду петь с тол­пой без­дом­ною –

«Подай­те, Хри­ста ради, нам!»

Но все рав­но, пути изве­да­ны,

И путь остал­ся мне один –

К тебе, вели­кий, запо­ве­дан­ный,

О, город, древ­ний вла­сте­лин.

Неред­ко, в сти­хо­тво­ре­ни­ях исто­ри­ка отра­жа­лись реаль­ные собы­тия, про­ис­хо­див­шие с ним. Так, под впе­чат­ле­ни­ем сво­ей корот­кой двух­ме­сяч­ной служ­бы в Чапа­ев­ской диви­зии, обра­ща­ясь к одно­му из дру­зей, Тихо­ми­ров пишет в 1919 г. сти­хо­тво­ре­ние «Това­рищ». Оче­вид­но, что он при­ни­ма­ет новую власть и готов ее защи­щать.

Горы, долы, часты реки,

Золо­ти­стый, золо­той,

Раз­де­ля­ют нас наве­ки

Навсе­гда меня с тобой.

Вме­сте были мы недол­го,

Золо­ти­стый, золо­той

Ждет меня род­ная Вол­га,

А тебя казак степ­ной.

…Так про­щай же, мой хоро­ший,

Золо­той мой, золо­той.

Ты уйдешь с сол­дат­ской ношей

Защи­щать народ род­ной.

При­е­хав в наш город, Тихо­ми­ров ста­но­вит­ся уче­ни­ком и после­до­ва­те­лем В. Перет­ца и В. Андри­а­но­вой-Перетц в заня­ти­ях по источ­ни­ко­ве­де­нию, палео­гра­фии и архео­гра­фии рус­ских сред­не­ве­ко­вых руко­пи­сей и печат­ных книг.

Заня­тия со сту­ден­та­ми в уни­вер­си­те­те, рабо­та в музее, посто­ян­ные поезд­ки в Завол­жье, сбор мате­ри­а­лов для буду­щих ста­тей спле­та­лись для моло­до­го уче­но­го с глав­ным делом – изу­че­ни­ем уни­каль­ных памят­ни­ков рус­ской пись­мен­но­сти и книж­но­сти и в первую оче­редь, исто­ри­ко-куль­тур­ных цен­но­стей Иргиз­ских мона­сты­рей:

«Жизнь Иргиз­ских мона­сты­рей не была раз­роз­нен­ной, а посто­ян­но про­хо­ди­ла в близ­ких сно­ше­ни­ях друг с дру­гом. Более того, все иргиз­ские собра­ния пред­став­ля­ют собой нечто целое, совер­шен­но свое­об­раз­ный под­бор руко­пи­сей и книг. Это не слу­чай­ный под­бор анти­ква­ров, а вполне обду­ман­ное стрем­ле­ние рев­ни­те­лей искон­но­го бла­го­че­ствия запо­лу­чить в свои руки древ­ние дока­за­тель­ства сво­ей право­ты, нако­нец, мно­гие из этих руко­пи­сей пря­мо посвя­ще­ны исто­рии рас­ко­ла и все­ми сво­и­ми при­пис­ка­ми и запи­ся­ми под­час тес­но свя­за­ны с Ирги­зом.

Конеч­но, в боль­шом музее эти руко­пи­си будут, может быть, в боль­шем поряд­ке и доступ­ны боль­ше­му чис­лу лиц, чем в уезд­ном Пуга­че­ве, но зато рас­кла­си­фи­ци­ро­ван­ные сре­ди дру­гих руко­пи­сей, — они поте­ря­ют основ­ное – пере­ста­нут быть собра­ни­ем Иргиз­ских мона­сты­рей. И даже, сохра­нен­ные, как целое собра­ние они поте­ря­ют вся­кую связь с местом, ста­нут тем обез­лич­ным для исто­ри­ка мате­рья­лом, какой он с рав­ным успе­хом может изу­чать и в Москве и в Кие­ве и каком угод­но дру­гом горо­де. Да, этот мате­рьял будет удо­бен для изу­че­ния при­сяж­ных исто­ри­ков сид­ней, с мно­го­труд­ны­ми уси­ли­я­ми пишу­щих у себя в каби­не­те исто­рии стран, где они нико­гда не были и не побы­ва­ют, но они погиб­нут для исто­ри­ков мест­но­го края, для тех, кто пишет не о дале­ком, а о близ­ком, люби­мом и род­ном.

Конеч­но, ска­жут, что это моя фан­та­зия, что такие мест­ные исто­ри­ки еще не наро­ди­лись и неиз­вест­но когда они будут, что пока нау­ка раз­ви­ва­ет­ся толь­ко в боль­ших цен­трах. Но раз­ве это такая уже неоспо­ри­мая исти­на, и раз­ве толь­ко куль­тур­ным силам цен­тра на роду напи­са­но созда­вать музеи. Дума­ет­ся, что нет, и за при­ме­ром идти не так дале­ко… . Посмот­ри­те так­же, какое вели­кое зна­че­ние име­ют такие мест­ные музеи, как они раз­ви­ва­ют любовь к род­ной ста­рине, при­уча­ют ее ценить охра­нять и любить. И это пер­вая сту­пень к испол­не­нию моей фан­та­зии появ­ле­нию мест­ных исто­ри­ков, любя­щих и зна­ю­щих род­ную ста­ри­ну и изу­ча­ю­щих ее не толь­ко в тихих каби­не­тах, но и на дра­го­цен­ных остат­ках этой ста­ри­ны. И не будет ли поэто­му самым оправ­дан­ным и разум­ным оста­вить богат­ства Иргиз­ских мона­сты­рей на бере­гах Ирги­за, куда они сте­ка­лись со всех кон­цов нашей роди­ны».

Судя по это­му тек­сту, его напи­сал уже вполне сло­жив­ший­ся иссле­до­ва­тель, пре­крас­но осо­зна­ю­щий необ­хо­ди­мость и важ­ность сво­ей про­фес­сии, став­шей затем делом всей его жиз­ни.

***

В вос­по­ми­на­ни­ях Тихо­ми­ро­ва не най­дешь ноток тра­гиз­ма и труд­но­стей пере­жи­то­го даже при опи­са­нии тяже­лей­ших голод­ных лет. О самых слож­ных ситу­а­ци­ях, о том, как он едва не умер, забо­лев маля­ри­ей, исто­рик пишет несколь­ко отстра­нен­но, лег­ко и непри­нуж­ден­но. Вос­по­ми­на­ния напол­не­ны свое­об­раз­ным свет­лым чув­ством, пере­ме­жа­е­мым лег­кой долей иро­нии, как буд­то в памя­ти отло­жи­лось все лишь самое свет­лое и доб­рое. Такой взгляд на самар­ское про­шлое мож­но най­ти и у В. Андри­а­но­вой-Перетц, у кото­рой в пись­ме к нему, дати­ру­е­мом 14 октяб­ря 1957 года, зву­чат сло­ва: «Даже голод­но-холод­ная Сама­ра вспо­ми­на­ет­ся свет­ло и по доб­ро­му».

Соб­ствен­но, такое же ощу­ще­ние бытия мож­но най­ти в его сти­хо­тво­ре­нии «Самар­ская вес­на», напи­сан­ном неза­дол­го до отъ­ез­да в Моск­ву в 1922 г..

За Вол­гой сно­ва обна­жи­лась

Хол­мов дале­ких чере­да

И солн­це льет живую милость,

Сне­гам бли­ста­нье пере­дав.

Луча­ми чисто­го алма­за

Сте­ка­ют струй­ки с тем­ных крыш

И про­рубь лег­ким льдом зама­зав,

Мороз балу­ет­ся малыш.

Вес­на, вес­на. Стру­я­ми пла­чет

На скорбь зимы весе­лый март,

И дале­ко в сте­пи мая­чит

На гори­зон­те круг­лый Марс.

Теперь все будет по ино­му:

Долой мороз, долой сне­га.

Клу­бит­ся пар по чер­но­зе­му

У реч­ки в чер­ных бере­гах.

Весен­ний день безум­но долог,

И в эту новую вес­ну

Идет, как преж­де, архео­лог

Искать чудес­ную стра­ну.

Нель­зя не отме­тить, что тема архео­ло­гии, сопри­част­но­сти к экс­пе­ди­ци­он­ной жиз­ни архео­ло­ги­че­ско­го сооб­ще­ства, кото­рая все­гда была близ­ка Тихо­ми­ро­ву, отчет­ли­во про­яв­ля­ет­ся и в годы пре­бы­ва­ния в Сама­ре. В вос­по­ми­на­ни­ях он посме­и­ва­ет­ся над сво­и­ми спут­ни­ка­ми – самар­ски­ми кра­е­ве­да­ми, чуда­ко­ва­ты­ми людь­ми, сопро­вож­дав­ши­ми его в пер­вой иргиз­ской поезд­ке. Там заве­ду­ю­щий Самар­ским музе­ем «неза­бы­ва­е­мый» (по сло­вам М.Н. Тихо­ми­ро­ва) Ф.Т. Яко­влев решил занять­ся архео­ло­ги­ей и пред­при­нял без­успеш­ные рас­коп­ки кур­га­нов (омша­ни­ка и сур­чин). Миха­ил Нико­ла­е­вич с осо­бый чув­ством опи­сы­ва­ет 10 минут­ную лек­цию «про­фес­со­ра» Яко­вле­ва, про­чи­тан­ную при боль­шом сте­че­нии мест­но­го обще­ства и завер­шен­ную уни­каль­ной фра­зой: “При­зы­ваю ко все­мест­ной рас­коп­ке кур­га­нов”. Это «уди­ви­тель­ный» лозунг все­гда вызы­вал актив­ное непри­я­тие про­фес­си­о­наль­ных архео­ло­гов.

***

Мно­гое повли­я­ло на созрев­шее к 1923 г. жела­ние уехать из Сама­ры. В 21‑м город поки­да­ют Перетц и Андри­а­но­ва-Перетц, с кото­ры­ми Тихо­ми­ров был осо­бен­но бли­зок. 12 нояб­ря 1921 года исто­рик пишет сво­ей зна­ко­мой по рабо­те в Дмит­ров­ском музее Е. П. Ану­ро­вой: «Живу отно­си­тель­но недур­но, но толь­ко страш­но ску­чаю по Москве и думаю, что вес­ной испол­нят­ся все сро­ки мое­го пре­бы­ва­ния в Сама­ре. Пора уже выби­рать­ся в роди­мые места, под наше серень­кое, север­ное небо». В 22‑м уез­жа­ют в Моск­ву его близ­кие зна­ко­мые по уче­бе в Мос­ков­ском уни­вер­си­те­те, линг­ви­сты Н. и А. Зем­ские, кото­рые и зазва­ли его в наш город.

Миха­ил Нико­ла­е­вич оста­ет­ся один на один с «самар­ской глу­по­стью» (в пись­ме зачерк­ну­то еще более рез­кое выра­же­ние «самар­ские дура­ки»), как он пишет 20 декаб­ря 1922 года в пись­ме к Зем­ским.

Все про­ис­хо­див­шее в Сама­ре накла­ды­ва­лось еще на одно осо­бое чув­ство: как это не одна­жды повто­рял Миха­ил Нико­ла­е­вич, «душа по-преж­не­му стре­мит­ся на север».

Реше­ние поки­нуть Сама­ру Тихо­ми­ров при­ни­ма­ет летом 23-го, когда фак­ти­че­ски был закрыт Самар­ский уни­вер­си­тет. Дру­зья и кол­ле­ги исто­ри­ка на про­ща­ние пода­ри­ли ему адрес-сти­хо­тво­ре­ние:

Рас­ста­ем­ся мы… Поки­ну­та оби­тель

И сомкнет­ся уже тес­ный круг.

Не забу­дем нико­гда мы Вас, учи­тель,

Чест­ный спут­ник и сер­деч­ный друг.

Вме­сте шед­шие: В. Гольм­стен, Е. Тара­сов, М. Мат­кин, К. Алек­сан­дро­ва, В. Мизи­но­ва, А. Мару­щен­ко, Н. Зуб­цо­ва (и дру­гие, под­пи­си кото­рых труд­но разо­брать).

Эду­ард Дуб­ман

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Пол­ный вари­ант ста­тьи, опуб­ли­ко­ван­ной

в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», № 19 (107) за 2016 год