Поэт. Возвращение

И, как и поло­же­но поэту, подроб­но­сти смер­ти сво­ей про­зрел задол­го до смер­ти. Пётр Алек­сан­дров и исто­рия его воз­вра­ще­ния. Вполне себе мисти­че­ская. Рас­ска­зы­ва­ет Геор­гий Кван­т­ри­шви­ли в про­ек­те Свет­ла­ны Вну­ко­вой.

— Тем, кото­рые мож­но было бы обсу­дить с поэтом, архи­ви­стом, кра­е­ве­дом и иссле­до­ва­те­лем лите­ра­ту­ры, реани­ми­ро­вав­шим в ходе сво­их исто­ри­че­ских погру­же­ний десят­ки самар­ских про­за­и­ков и сти­хо­твор­цев, то есть с вами, Геор­гий, «бес­ко­неч­ность бес­ко­неч­но­стей». Что весь­ма, согла­си­тесь, ослож­ня­ет выбор. Но на этот раз я реши­ла себя выбо­ром не утруж­дать вовсе, а дать вам волю. Пого­во­рим о том, о чем вы сами мол­чать не може­те? Не може­те вот пря­мо сей­час. Вот в этом, насту­пив­шем уже и по восточ­но­му кален­да­рю году Крас­но­го Пету­ха. Есть у вас такая тема?

— Есть. Я дол­жен, про­сто обя­зан ска­зать о том, что счи­таю одним из глав­ных собы­тий 2017-го. Глав­ных для меня и для реги­о­наль­ной лите­ра­ту­ры, наде­юсь, тоже. В сен­тяб­ре — 90-летие Пет­ра Сте­па­но­ви­ча Алек­сан­дро­ва, одно­го из силь­ней­ших, на мой взгляд, самар­ских поэтов. Дав­но им зани­ма­юсь, но толь­ко в про­шлом году про­изо­шли мощ­ные про­ры­вы — я позна­ко­мил­ся с его доче­рью и с несколь­ки­ми людь­ми, кото­рые Алек­сан­дро­ва зна­ли лич­но и зна­ли очень хоро­шо.

— Он самар­ский?

— Родил­ся в Омске. Четы­рех­лет­ним пере­ехал с роди­те­ля­ми в Сама­ру — у его матуш­ки, урож­ден­ной Чер­ны­ше­вой, здесь, веро­ят­но, была род­ня. С тех пор Сама­ру если и поки­дал, то нена­дол­го. В кон­це 40‑х окон­чил наш пед­ин­сти­тут, отде­ле­ние рус­ско­го язы­ка и лите­ра­ту­ры, и писал дис­сер­та­цию на тему сино­ни­мии. Шко­лу он окон­чил с отли­чи­ем, инсти­тут — с крас­ным дипло­мом, а кан­ди­дат­скую лет 10 не мог защи­тить. По неле­по­му совер­шен­но сте­че­нию обсто­я­тельств. Когда, нако­нец, защи­тил, еще какое-то вре­мя пре­по­да­вал в инсти­ту­те, а потом взял и… ушел в сто­ро­жа.

До чего хоро­шо ста­ло мне!
Отды­хаю душой в тишине.
Ни хло­пот, ни досад, ни тупиц.
На рас­све­те я рад хору птиц,
Про­во­жая закат, я бро­жу,
За пре­стиж и оклад не дро­жу.
Надо мной обла­ков кол­дов­ство.
Мне свет­ло и лег­ко. Отче­го?
Отто­го, что душой доро­жа,
Из доцен­тов ушел в сто­ро­жа.

— Его?

— Да, это его сти­хо­тво­ре­ние. 72-го года, а ушел он из инсти­ту­та в 60‑х. И рабо­тал то сто­ро­жем, то раз­нос­чи­ком при поч­там­те, то еще кем-то в этом же духе. Его и тюрь­ма не мино­ва­ла. По неле­пой опять же слу­чай­но­сти уго­дил, но год отси­дел. И все вре­мя писал сти­хи. Пер­вые, из тех, кото­рые у меня сей­час есть, дати­ро­ва­ны 47‑м. А послед­ние — это 90‑е. Сере­ди­на 90‑х, в 99‑м он умер. Соб­ствен­но гово­ря, не умер, а погиб. И тоже в общем-то неле­по.

— Нико­гда о нем не слы­ша­ла. Ниче­го. Нико­гда. Как вы-то на него вышли?

— А это доволь­но инте­рес­ная исто­рия. У меня был зна­ко­мый… Не то что­бы я его очень хоро­шо знал… Обща­лись какое-то вре­мя. Он захо­дил ко мне на рабо­ту, когда я ноч­ным сто­ро­жем рабо­тал.

— И тоже в сто­ро­жа ушли, о душе забо­тясь?

— Нет, в рас­суж­де­нии чего бы поесть. Я к тому вре­ме­ни окон­чил пед­ин­сти­тут, пре­по­да­вал исто­рию в шко­ле, а учи­те­лям тогда пла­ти­ли 9 дол­ла­ров, если на дол­ла­ры пере­счи­тать. Ну и под­ра­ба­ты­вал. Сто­ро­жем.

— И чего сто­ро­жи­ли?

— Физи­че­скую лабо­ра­то­рию того же пед­ин­сти­ту­та. Ей тогда заве­до­вал Коган, кото­рый потом стал мини­стром обра­зо­ва­ния. А тогда был заве­ду­ю­щим физи­че­ской лабо­ра­то­ри­ей пед­ин­сти­ту­та, я ее ноча­ми сто­ро­жил, и вот туда и наве­ды­вал­ся этот мой зна­ко­мый. Сер­гей его имя. Ну и как-то при­нес несколь­ко листоч­ков с тек­ста­ми маши­но­пис­ны­ми. И ска­зал: «Это сти­хи мое­го учи­те­ля». Назвал фами­лию, имя, оте­че­ство. Но у меня это все тут же выле­те­ло из голо­вы. Я тогда аван­гар­ди­стов любил, а сти­хи были такие… тра­ди­ци­он­ные. Я их даже и не про­чел тол­ком. Про­бе­жал­ся по строч­кам, свер­нул и куда-то в бума­ги свои запи­хал. Лет пят­на­дцать, навер­ное, про­шло. У меня начал­ся кри­зис сред­не­го воз­рас­та, ослож­нен­ный извест­ны­ми лите­ра­тур­ны­ми ассо­ци­а­ци­я­ми. Куча же наро­ду из пишу­щих в 37 лет рас­про­сти­лась с жиз­нью. Вот и у меня — трид­ца­ти­се­ми­ле­тие, кри­зис сред­не­го воз­рас­та, лите­ра­тур­ный кри­зис, кри­зис вза­и­мо­от­но­ше­ний с женой, с кото­рой тоже лет пят­на­дцать про­жил. Коро­че, ужас и мрак. Ну и что­бы от чер­ных мыс­лей отвлечь­ся, решил я архив пере­брать. Лезу к пол­ке с бума­га­ми, а на меня отту­да пада­ют сло­жен­ные вдвое листоч­ки. Я их вот так вот раз­во­ра­чи­ваю и читаю:

Когда чело­век начи­на­ет сла­беть,
Он исти­ну видит , ненуж­ную людям.
Не верит он боль­ше зако­нам и судьям,
Бро­дяг и пьян­чуг начи­на­ет жалеть.

Любовь и дру­зей заме­ня­ет вино,
Ста­но­вит­ся горест­но ясным, что то, что
Прав­ди­во и ясно, свет­ло и не пошло,
Опош­лить­ся или погиб­нуть долж­но.

Читаю, и буд­то нажда­ком по душе. А я даже не знаю, кто это напи­сал. Там же ниче­го не было на этих лист­ках, кро­ме сти­хов.

— Ниче­го?

— Ниче­го. Ни фами­лии, ни име­ни. Сам же я пом­нил толь­ко то, что листоч­ки эти мне Сере­жа дал. С Сере­жей я к тому вре­ме­ни дав­но уже не пере­се­кал­ся. Начи­наю искать в бума­гах его теле­фон. Нахо­жу, зво­ню, гово­рю: «Здрав­ствуй­те, как бы Сере­жу услы­шать». А мне гово­рят: «Не зво­ни­те сюда боль­ше». И кла­дут труб­ку.

— И у Сере­жи кри­зис?

— У Сере­жи не про­сто кри­зис. Сере­жа, ока­зы­ва­ет­ся, уже и мир поки­нул. Этот.

— Он был вам ровес­ник?

— Он стар­ше меня лет на два­дцать, но в обще­нии дистан­ции этой не чув­ство­ва­лось. Так вот, Сере­жи нет, и я не знаю, что делать. 10 сти­хо­тво­ре­ний. 65-го — 69-го годов. Все. Боль­ше ника­кой инфор­ма­ции. Начи­наю ходить по зна­ко­мым, кото­рые постар­ше меня и в 60 – 70‑е были уже доста­точ­но взрос­лы­ми. Начи­наю ходить, рас­спра­ши­вать — пожи­ма­ют пле­ча­ми. Гово­рят: «Нет, не зна­ем, кто бы это мог напи­сать». И так про­хо­дит… Да, года два, навер­ное, про­хо­дит — ниче­го не могу добить­ся. Но тут… На пло­ща­ди Куй­бы­ше­ва рыно­чек вре­мя от вре­ме­ни откры­ва­ет­ся. Тор­гу­ют сель­хоз­про­дук­ци­ей, а рядом — кни­га­ми. И я обыч­но сре­ди этих книг гуляю. Ну и, вижу — Миша Авде­ев сто­ит. Он, навер­ня­ка, зна­ком вам, Миша Авде­ев.

— «Я послед­ний поэт Сама­ры, /​/​Остальные уже не в счет. /​/​О дво­рах моих — милых, ста­рых /​/​Так никто дру­гой не спо­ет». Его ведь тоже уже нет, Миши.

— В 2013‑м умер. В мар­те. А тогда иду и вижу: Миша Авде­ев. А Миша все­гда, когда я его видел, в под­пи­тии. Ну и тут: сто­ит как все­гда Миша Авде­ев в под­пи­тии. И я думаю, вряд ли чего и от него добьюсь, но дай-ка все-таки почи­таю. Под­хо­жу и начи­наю читать. Наизусть. Миша встря­хи­ва­ет воло­са­ми и гово­рит: «Петр Сте­па­но­вич Алек­сан­дров». И я пыта­юсь вспо­ми­нать, это ли имя назы­вал мне Сер­гей. И не могу. Боль­ше 15 лет про­шло. Вспом­нить имя, кото­рое назы­вал Сере­жа, я не могу и решил на вся­кий слу­чай запи­сать то, что Миша назвал. А с собой ни запис­ной книж­ки, ни каран­да­ша. Посы­лаю себе само­му эсэм­эс­ку: Петр Сте­па­но­вич Алек­сан­дров. До сих пор в теле­фоне. Ото­слал, начи­наю даль­ше копать­ся в памя­ти. Он же не толь­ко имя сво­е­го учи­те­ля тогда назвал, Сере­жа. Он же еще рас­ска­зал, как они позна­ко­ми­лись. А позна­ко­ми­лись они, как Без­дом­ный у Бул­га­ко­ва позна­ко­мил­ся с Масте­ром. В пси­хуш­ке.

— И в каком же тогда смыс­ле он у него учи­тель? У зна­ко­мо­го ваше­го? У Сер­гея? Алек­сан­дров?

— Да в том же самом — в духов­ном. А у меня при­я­тель одно вре­мя рабо­тал вра­чом на Нагор­ной. И я тут же его наби­раю и гово­рю: «Ты это­го чело­ве­ка вряд ли зна­ешь, но ты навер­ня­ка зна­ешь, людей, кото­рые на Нагор­ной в 60‑е рабо­та­ли. В 60‑е, в 70‑е. Поспра­ши­вай: Петр Сте­па­но­вич Алек­сан­дров. Что-нибудь гово­рит им это имя? Меня он инте­ре­су­ет как автор тек­стов. Воз­мож­ный. Ско­рей все­го, он и на Нагор­ной из-за сти­хов сво­их ока­зал­ся. Если это, дей­стви­тель­но, он». На сле­ду­ю­щий день при­я­тель уже мне зво­нит: «Дома будешь в бли­жай­ший час?» Я гово­рю: «Да». Он гово­рит: «Ну тогда я подъ­еду. Заве­зу тебе пап­ку со сти­ха­ми». Я гово­рю: «С каки­ми сти­ха­ми?» Он гово­рит: «Ну как с каки­ми? Со сти­ха­ми Пет­ра Сте­па­но­ви­ча Алек­сан­дро­ва».

— С ума сой­ти.

— И дей­стви­тель­но подъ­ез­жа­ет. Спус­ка­юсь, пода­ет пап­ку, при­жав ее к гру­ди, воз­вра­ща­юсь домой, откры­ваю и сре­ди сти­хо­тво­ре­ний вижу то, что 15 лет назад упа­ло на меня с книж­ной пол­ки. И пони­маю что это, дей­стви­тель­но, он, Петр Сте­па­но­вич Алек­сан­дров. А чело­век, пере­дав­ший эти сти­хи мое­му зна­ко­мо­му, вско­ре уми­ра­ет.

— Ну и «спра­ши­ва­ет­ся, кто же управ­ля­ет жиз­нью чело­ве­че­ской и всем вооб­ще рас­по­ряд­ком на зем­ле?»

— Да там еще целая куча пора­зи­тель­ных сов­па­де­ний была. Выяс­ни­лось, напри­мер, что в дет­стве Алек­сан­дров жил на той самой ули­це, где жил я. Сте­па­на Рази­на. Угол с Вен­це­ка. То есть, ров­но в том же квар­та­ле. А супру­га Пет­ра Сте­па­но­ви­ча пре­по­да­ва­ла в вечер­ней шко­ле, кото­рая рабо­та­ла при 42‑й обще­об­ра­зо­ва­тель­ной, где я в это же самое вре­мя учил­ся. Мы не мог­ли не пере­се­кать­ся. Ну а в про­шлом году… В резуль­та­те несколь­ких слу­чай­ных, хотя тоже, навер­ное, не слу­чай­ных, сов­па­де­ний мне уда­лось обре­сти фото­гра­фию Алек­сан­дро­ва. В нача­ле 60‑х была сде­ла­на, и я ее выве­сил у себя ВКон­так­те. Выве­сил, напи­сал, что это Петр Сте­па­но­вич Алек­сан­дро­вич и несколь­ко слов о нем. И кто-то лайк­нул, кто-то ком­мент оста­вил. Ну и висит. Месяц, дру­гой, и вдруг одна девоч­ка, кото­рую я лет десять к тому вре­ме­ни знал, пишет:«А это мой дедуш­ка». Писа­ла из Кана­ды. Она с недав­не­го вре­ме­ни живет там. А когда мы с ней позна­ко­ми­лись, жила в Сама­ре. И мы доволь­но часто обща­лись. Она даже домой ко мне захо­ди­ла.

— У нее дру­гая фами­лия?

— Она не Алек­сан­дро­ва, нет. Но, кста­ти, зна­ла, что я инте­ре­су­юсь реги­о­наль­ной лите­ра­ту­рой. Зна­ла — про деда речи не захо­ди­ло.

— Не уве­ре­на, види­мо, была, что ее дед вас заин­те­ре­су­ет.

— Ну, с моей репу­та­ци­ей аван­гар­ди­ста, види­мо, да. Но, сла­ва богу, семья сохра­ни­ла архив. Есть даже ауди­о­за­пись — Петр Сте­па­но­вич чита­ет свои сти­хи. И бла­го­да­ря семье я вышел на круг его обще­ния. Хотя к тому вре­ме­ни уже зна­ком был с несколь­ки­ми людь­ми. Более того, выяс­ни­лось (для доче­ри и внуч­ки это ста­ло ново­стью), что через десять лет после смер­ти Пет­ра Сте­па­но­ви­ча вышла кни­га его сти­хов. Пер­вая и един­ствен­ная. В горо­де Мичу­рин­ске Там­бов­ской обла­сти. Уче­ник Алек­сан­дро­ва издал. И вот толь­ко что род­ствен­ни­ки Пет­ра Сте­па­но­ви­ча полу­чи­ли бан­де­роль с этой кни­гой. Но пока опуб­ли­ко­ва­на лишь часть насле­дия. Отно­си­тель­но неболь­шая.

— А что с архи­вом? Где он?

— Архив, за выче­том того, что уда­лось собрать мне, по-преж­не­му в семье. Но есть веро­ят­ность того, что его при­мет лит­му­зей. Это как раз сей­час обсуж­да­ет­ся. И если в музее дей­стви­тель­но будет создан фонд Алек­сан­дро­ва, то все жела­ю­щие смо­гут пере­да­вать туда что-то свое с Алек­сан­дро­вым свя­зан­ное. Ну если тако­вые най­дут­ся. Кста­ти, внуч­ка Пет­ра Сте­па­но­ви­ча, она же до того, как в Кана­ду уехать, сама в лит­му­зее рабо­та­ла. И, как мне пред­став­ля­ет­ся, про­сто стес­ня­лась уже тогда пред­ло­жить архив музею. Ну как, в самом деле? При­но­сишь тет­рад­ку со сти­ха­ми. «Это кто такой? — Да это мой дедуш­ка. — А он изда­вал­ся? — Нико­гда». Нет, ее очень даже мож­но понять. Хотя поэт неза­у­ряд­ный. И потом у него была воз­мож­ность, кото­рой не было у поэтов офи­ци­аль­но при­знан­ных. Я мно­го читал из того, что в Сама­ре в те вре­ме­на изда­ва­лось. И вот это там очень чув­ству­ет­ся — необ­хо­ди­мость где-то себя при­дер­жи­вать. Ощу­ще­ние пере­хва­чен­но­го гор­ла. Даже у очень талант­ли­вых людей этот эффект при­сут­ству­ет. У Алек­сан­дро­ва это­го нет. Он не ста­вил перед собой зада­чи во что бы то ни ста­ло опуб­ли­ко­вать напи­сан­ное. И был в свя­зи с этим абсо­лют­но сво­бо­ден. И в этом смыс­ле у него уни­каль­ная, конеч­но, пози­ция.

Вопро­сы зада­ва­ла Свет­ла­на Вну­ко­ва

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», №№ 3 (111), 2017, Фев­раль