Словотворение и спасительный ковчег

Несмот­ря на неболь­шой объ­ем, это повест­во­ва­ние дает хоро­ший смыс­ло­вой зачин, по зако­нам пара­док­саль­ной оппо­зи­ции соеди­няя част­ное бытие отдель­но­го чело­ве­ка и огром­ную эпо­ху, ляз­га­ю­щую шесте­рен­ка­ми и гусе­ни­ца­ми неот­ме­ня­е­мых и жесто­ких исто­ри­че­ских зако­но­мер­но­стей. При­ват­ный чело­век со сво­и­ми боля­ми, оби­да­ми, надеж­да­ми, меч­та­ми и – ХХ век-вол­ко­дав, опас­ное горя­чее дыха­ние кото­ро­го обжи­га­ет и вну­ша­ет непре­хо­дя­щую тре­во­гу.

Мно­гие кон­стан­ты бытия, казав­ши­е­ся неру­ши­мы­ми, – госу­дар­ствен­ные устои, обще­ствен­ные инсти­ту­ты, при­ду­ман­ные людь­ми зако­ны и пра­ви­ла жиз­ни – ока­зы­ва­ют­ся непроч­ны­ми скре­па­ми суще­го и остав­ля­ют чело­ве­ка сирот­ли­во сто­я­щим на семи вет­рах ката­стро­фи­че­ски меня­ю­ще­го­ся вре­ме­ни. Хочет­ся най­ти опо­ру – какой-нибудь проч­ный уступ чае­мо­го бере­га, надеж­ную ветвь могу­че­го дере­ва, дру­же­люб­но про­тя­ну­тую руку вовре­мя при­шед­ше­го спа­си­те­ля. У Шиш­ки­на такой неиз­мен­ной опо­рой все­гда ста­но­вит­ся Сло­во как мате­ри­ал, как объ­ект при­ло­же­ния уси­лий, как глав­ная цель пер­со­наль­но­го сло­во­тво­ре­ния. Соб­ствен­но, вся кни­га писа­те­ля – это не пест­рая смесь раз­но­род­ных тек­стов, а еди­ное выска­зы­ва­ние о вер­баль­ном само­со­зи­да­нии твор­че­ской лич­но­сти, о сло­вес­ном спа­си­тель­ном ков­че­ге, спо­соб­ном убе­речь чело­ве­ка от все­воз­мож­ных гибель­ных пото­пов насто­я­ще­го и гря­ду­ще­го.

Прав­да, быва­ет, что Сло­во, стек­ле­нея, кри­стал­ли­зу­ясь в чрез­мер­но жест­кую Идею, порож­дая целую миро­воз­зрен­че­скую систе­му, без­на­деж­но под­чи­ня­ет себе чело­ве­ка, без­жа­лост­но отсе­кая от него целые кус­ки живой жиз­ни. Тако­ва исто­рия стран­ной люб­ви швей­цар­ско­го вра­ча, соци­а­ли­ста и паци­фи­ста Фри­ца Бру­п­ба­хе­ра и Лидии Кочет­ко­вой: «Сту­ден­том-меди­ком в 1897 году он встре­тил­ся с девуш­кой из Рос­сии и влю­бил­ся в нее. Она ста­ла его женой. В мему­а­рах «60 лет ере­ти­ка», издан­ных в 1935 году, он напи­шет об этом бра­ке: «Я был женат на рус­ской рево­лю­ции». Родив­ша­я­ся в Сама­ре, учив­ша­я­ся в Петер­бур­ге и при­е­хав­шая в Швей­ца­рию с целью полу­че­ния меди­цин­ско­го обра­зо­ва­ния, Лидия ушла с голо­вой в идею все­объ­ем­лю­щей рево­лю­ци­он­ной жерт­вен­но­сти, что, конеч­но, было не слу­чай­но в то вре­мя – «рево­лю­ци­он­ны­ми иде­а­ла­ми был про­пи­тан рус­ский воз­дух».

Автор про­сле­жи­ва­ет весь­ма дра­ма­тич­ный пунк­тир отно­ше­ний Бру­п­ба­хе­ра и Кочет­ко­вой, из кото­рых было реши­тель­но изгна­но все телес­ное, плот­ское, чув­ствен­ное, все то, что, по их мне­нию, неиз­беж­но риф­мо­ва­лось с пош­ло­стью обыч­ной чело­ве­че­ской жиз­ни, лишен­ной высо­ких иде­аль­ных оза­ре­ний. Разу­ме­ет­ся, эти отно­ше­ния рано или позд­но долж­ны были прий­ти в тупик. И в самом деле, не помо­га­ют ни жизнь на рас­сто­я­нии (каза­лось бы, раз­лу­ка обост­ря­ет чув­ства!), ни страст­ная пере­пис­ка, ни общ­ность избран­но­го пути слу­же­ния Идее. Да и с самой Иде­ей не все ока­зы­ва­ет­ся глад­ко. Книж­ные пред­став­ле­ния не выдер­жи­ва­ют столк­но­ве­ния с живой жиз­нью, явля­ю­щей свой непри­гляд­ный лик. При­хо­дят разо­ча­ро­ва­ния, душев­ный кри­зис. Сло­во, таким обра­зом, загнан­ное в схи­му схе­мы, может не воз­вы­шать, не исце­лять, а кале­чить, таить в себе духов­ную смерть.

Писа­те­ля тянет к таким фено­ме­нам, не впи­сы­ва­ю­щим­ся в ряд обыч­ных жиз­нен­ных исто­рий, в ту вере­ни­цу мно­го­чис­лен­ных био­гра­фий, кото­ры­ми в вели­ком мно­же­стве быва­ет напол­не­на любая эпо­ха. Шиш­ки­на при­вле­ка­ют не пра­ви­ла, а, ско­рее, исклю­че­ния из пра­вил, исклю­че­ния брос­кие, непри­выч­ные, занят­ные, инте­рес­ные какой-то сво­ей мар­ги­наль­ной сума­сшед­шин­кой.

---

Любов­ные рома­ны — читать бес­плат­но на massolit.pro

---

***

Вот и судь­ба швей­цар­ско­го писа­те­ля Робер­та Валь­зе­ра при­влек­ла повест­во­ва­те­ля имен­но этим самым – выпа­де­ни­ем худож­ни­ка из обще­го тече­ния жиз­ни, осо­бым скла­дом его душев­но­го мира. Этот осо­бый склад Шиш­кин видит, преж­де все­го, в отно­ше­нии к твор­че­ству: «Есть писа­тель­ство здо­ро­вое и боль­ное. Здо­ро­вое писа­тель­ство – про­фес­сия, спо­соб зара­бот­ка пером. <…> Его писа­тель­ство – болезнь. Писа­ние как невоз­мож­ность иным спо­со­бом спра­вить­ся с реаль­но­стью. Для него писа­ние – един­ствен­ный спо­соб про­жи­вать жизнь. Уже в два­дцать два года в «Поэте» он пишет о жиз­нен­ной потреб­но­сти давать чув­ствам выход в сло­ве: «Что мне делать с мои­ми пере­жи­ва­ни­я­ми, я не смо­гу смот­реть, как они бес­по­мощ­но тре­пы­ха­ют­ся и уми­ра­ют в пес­ке язы­ка. Я не смо­гу жить, если пере­ста­ну писать».

Валь­зер доволь­ству­ет­ся сво­ей доста­точ­но гер­ме­тич­ной лите­ра­тур­ной жиз­нью. Кому-то это пока­жет­ся наро­чи­той Робин­зо­на­дой, мар­ги­наль­но­стью, кому-то юрод­ством. Но он так уж устро­ен, что любая попыт­ка раз­го­во­ра пре­вра­ща­ет­ся в моно­лог. «Он накла­ды­ва­ет на себя обет нище­ты, нес­тя­жа­тель­ства, полу­чая за это бла­жен­ство неза­ви­си­мо­сти от мира сего. Писа­тель­ство как юрод­ство. Но не тяже­лое, поуча­ю­щее и обли­ча­ю­щее, с вери­га­ми и пуб­лич­ны­ми само­ис­тя­за­ни­я­ми, а лег­кое, нико­му не види­мое, радост­ное. Его радость – плоть от пло­ти той радо­сти, кото­рая пере­пол­ня­ла гово­рив­ше­го пти­цам Фран­цис­ка».

Шиш­кин тон­ко иссле­ду­ет пара­док­саль­ные изви­вы твор­че­ской судь­бы это­го стран­но­го сло­во­твор­ца. У Валь­зе­ра есть при­зва­ние, но, увы, нет при­зна­ния, при­выч­но мате­ри­а­ли­зу­ю­ще­го­ся в тира­жах и гоно­ра­рах. Напро­тив, есть без­дом­ность, кри­ча­щая без­быт­ность и писа­ние как Дом, един­ствен­но воз­мож­ный в его обсто­я­тель­ствах. Есть оди­но­че­ство, кото­рое одно­вре­мен­но и мука, и лекар­ство от ненуж­ных людей и потра­чен­ных впу­стую слов.

В повест­во­ва­нии о Робер­те Валь­зе­ре Шиш­кин высту­па­ет в двух ипо­ста­сях – как био­граф-пси­хо­лог, пыта­ю­щий­ся понять харак­тер сво­е­го героя, опи­ра­ясь на цепоч­ку внеш­них фак­тов его жиз­ни, стран­ных поступ­ков и реше­ний, и как дотош­ный лите­ра­ту­ро­вед, стре­мя­щий­ся рас­крыть тай­ное тай­ных его писа­тель­ской мане­ры, свое­об­ра­зие его худо­же­ствен­но­го миро­ви­де­ния.

***

Важ­ным кон­цен­тром всей кни­ги «Паль­то с хля­сти­ком», вклю­ча­ю­щей доста­точ­но раз­ные очер­ки и эссе, ока­зы­ва­ет­ся еди­ная мысль о живо­тво­ря­щем язы­ке, о сло­ве, спо­соб­ном соеди­нить все сущее незри­мы­ми, но проч­ны­ми нитя­ми смыс­ло­по­рож­де­ния. В этом соеди­не­нии есть свои исто­ри­че­ские пара­док­сы: «Рус­ская лите­ра­ту­ра – спо­соб суще­ство­ва­ния в Рос­сии нето­та­ли­тар­но­го созна­ния. Тота­ли­тар­ное созна­ние с лих­вой обслу­жи­ва­лось при­ка­за­ми и молит­ва­ми. Свер­ху – при­ка­зы, сни­зу – молит­вы. Вто­рые, как пра­ви­ло, ори­ги­наль­нее пер­вых. Мат – живая молит­ва тюрем­ной стра­ны. <…> Рус­ский лите­ра­тур­ный язык, явля­ясь фор­мой суще­ство­ва­ния, телом чело­ве­че­ско­го досто­ин­ства в Рос­сии, втис­нул­ся в тре­щи­ну меж­ду окри­ком и сто­ном. Рус­ская лите­ра­ту­ра вкли­ни­лась в чужие объ­я­тия. Из слов постро­и­ла вели­кую рус­скую сте­ну меж­ду вла­стью и наро­дом».

Сло­во спо­соб­но поро­дить иллю­зии, выстро­ить ска­зоч­ные миры. И сам писа­тель, и его бла­го­дар­ный чита­тель бес­ко­неч­но в них верят. В этом и заклю­ча­ет­ся уди­ви­тель­ная живи­тель­ная сила твор­че­ства – сози­дать из таких раз­ных, зача­стую очень непо­дат­ли­вых слов осо­бую реаль­ность, в кото­рую невоз­мож­но не пове­рить и кото­рая манит и чару­ет сво­ей дости­жи­мо­стью.

Эссе «В лод­ке, наца­ра­пан­ной на стене» М. Шиш­кин завер­ша­ет роман­ти­че­ски окра­шен­ной леген­дой «об узни­ке, при­го­во­рен­ном к пожиз­нен­но­му заклю­че­нию в оди­ноч­ке. Он года­ми черен­ком тюрем­ной лож­ки цара­пал на стене лод­ку. И вот одна­жды ему при­нес­ли, как обыч­но, воду, хлеб и балан­ду, но каме­ра ока­за­лась пустой, а сте­на чистой. Он сел в свою наца­ра­пан­ную лод­ку и уплыл. Роман – это лод­ка. Нуж­но так ожи­вить сло­ва, что­бы лод­ка ста­ла насто­я­щей. Что­бы в нее мож­но было сесть и уплыть из этой жиз­ни-оди­ноч­ки туда, где нас всех любят и ждут».

Эссе­ист раз­дум­чи­во при­зна­ет­ся себе: «Мы живем после «кон­ца исто­рии» после всех дру­гих «кон­цов» − искус­ства, кни­ги, фото­гра­фии, фило­со­фии, гума­низ­ма и так далее, вплоть до кон­ца смыс­ла и чело­ве­ка. Важ­ное, сокро­вен­ное, пре­вра­щен­ное в сло­ва и обра­зы, дав­но ста­ло баналь­ным. Век инфор­ма­ци­он­ных ско­ро­стей разо­гнал баналь­ное до бана­лис­си­мо. Кра­со­та, не явля­ясь боль­ше пере­жи­ва­ни­ем сакраль­но­го, пред­ста­ет в обли­чье кит­ча, став­ше­го при­бе­жи­щем выро­див­шей­ся кра­со­ты – послед­нее, что оста­лось от искус­ства после кон­ца исто­рии. И все­му это­му совер­шен­но нече­го воз­ра­зить по суще­ству. Кро­ме одно­го. Все кон­чи­лось, но самое важ­ное оста­лось: еще жив чита­ю­щий эти бук­вы. И зна­чит, ниче­го кон­чить­ся не может».

Вот ради это­го живо­го чита­те­ля, соб­ствен­но, сто­ит жить и писать. И ради всех тех дру­гих чита­те­лей, кото­рые при­дут сле­дом. Пока чита­тель жив, пишу­щий не оди­нок. Его бытие вполне оправ­дан­но и осмыс­лен­но. Тогда нет угро­зы бес­сло­вия, мучи­тель­ной оста­нов­ки, угро­зы воз­мож­но­го тор­же­ства мрач­но­го Том­ца­ка – вопло­ще­ния абсо­лют­ной немо­ты, кото­ро­го так боял­ся в кон­це жиз­ни швей­цар­ский писа­тель Роберт Валь­зер…

---

Шиш­кин, Миха­ил Пав­ло­вич. Паль­то с хля­сти­ком: корот­кая про­за, эссе. – М.: АСТ: Редак­ция Еле­ны Шуби­ной, 2017. – 318 с.

Сер­гей ГОЛУБКОВ 

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.