Борис Чичибабин: «Мне ад везде. Мне рай у книжных полок»

На соб­ствен­ном опы­те, а не пона­слыш­ке, поэт испы­тал, что такое цен­зур­ные запре­ты, идео­ло­ги­че­ские рогат­ки, арест, пяти­лет­нее томи­тель­ное суще­ство­ва­ние в нед­рах зло­ве­ще­го ГУЛА­Га, вынуж­ден­ная повсе­днев­ная рабо­та, не свя­зан­ная с твор­че­ской дея­тель­но­стью, при­зрач­ное бытие в про­стран­стве «сам­из­да­та» при офи­ци­аль­ном замал­чи­ва­нии име­ни. Лишь в эпо­ху пере­строй­ки при­шли извест­ность и даже сла­ва: в 1990 году за кни­гу сти­хов «Коло­кол» (1989) поэт полу­чил Госу­дар­ствен­ную пре­мию, а через три года был удо­сто­ен пре­мии име­ни А. Д. Саха­ро­ва «За граж­дан­ское муже­ство писа­те­ля».

Его поэ­зия слу­жи­ла отра­же­ни­ем слож­ной духов­ной струк­ту­ры лич­но­сти. Это обна­ру­жи­ва­ет­ся и в систе­ме устой­чи­вых лири­че­ских моти­вов, и в сти­хо­твор­ной тех­ни­ке. Все свою жизнь Борис Чичи­ба­бин был вдум­чи­вым чита­те­лем, а пото­му его поэ­зию мож­но назвать свое­об­раз­ной твор­че­ской про­ек­ци­ей чте­ния, тем лири­че­ским экра­ном, на кото­ром зри­мо высве­ти­лись мно­го­об­раз­ные чита­тель­ские впе­чат­ле­ния и пере­жи­ва­ния.

Сло­ва поэта, выне­сен­ные в загла­вие ста­тьи, могут быть свое­об­раз­ным эпи­гра­фом ко все­му духов­но­му бытию Чичи­ба­би­на. Это в самом деле лако­нич­ная и емкая фор­му­ла тра­ги­че­ской амби­ва­лент­но­сти жиз­ни неза­ви­си­мой твор­че­ской лич­но­сти в ХХ веке. Пер­вая фра­за («Мне ад вез­де») напо­ми­на­ет о тех испы­та­ни­ях, кото­рые выпа­ли на долю Чичи­ба­би­на, непо­сред­ствен­но ощу­тив­ше­го жест­кие, раня­щие при­кос­но­ве­ния без­душ­но­го госу­дар­ствен­но­го Леви­а­фа­на. А вто­рая («Мне рай у книж­ных полок») – ука­зы­ва­ет на роль боль­шой Куль­ту­ры как спа­си­тель­ной гава­ни для истер­зан­ной боля­ми утом­лен­ной души.
Это под­твер­жда­ет и эпи­сто­ляр­ное насле­дие Бори­са Алек­се­е­ви­ча. В 2013 году вышла кни­га «Борис Чичи­ба­бин: уро­ки чте­ния. Из писем поэта».

В нее вошли пись­ма, адре­со­ван­ные дру­гу и собе­сед­ни­ку Полине Брей­тер. В одном из писем поэт так и при­зна­ет­ся: «Дело в том, что я при­над­ле­жу к той поро­де людей, с кото­рой Вы зна­ко­мы толь­ко пона­слыш­ке, по кни­гам и в суще­ство­ва­ние кото­рой Вы, может быть, не осо­бен­но и вери­те, пото­му что нас на све­те оста­лось по паль­цам пере­честь. Я – «книж­ный маль­чик», «книж­ный чело­век», книж­ник. Для меня нет ниче­го зна­чи­тель­нее, пре­крас­нее, выше, истин­нее кни­ги. Вот Вы спра­ши­ва­е­те меня о моей жиз­ни. Моя жизнь – это исто­рия про­чи­тан­ных книг – и толь­ко, пони­ма­е­те?»

Чичи­ба­бин созна­тель­но поле­ми­че­ски вво­дит это «и толь­ко», посколь­ку пере­жи­тые тягост­ные лагер­ные годы – увы, не жизнь, а убо­гое суще­ство­ва­ние, а жизнь, насто­я­щая жизнь, вот она, в дру­гом про­стран­стве – сре­ди книг, сре­ди под­лин­ных духов­ных род­ни­ков.

В то же вре­мя слой бога­тых чита­тель­ских впе­чат­ле­ний отнюдь не засло­нял непо­сред­ствен­ных и прон­зи­тель­ных в сво­ем дра­ма­тиз­ме чувств, про­дик­то­ван­ных про­ти­во­ре­чи­я­ми реаль­ной жиз­ни, не пре­вра­щал, так ска­зать, «при­род­но­го» поэта в обык­но­вен­но­го начи­тан­но­го поэта-фило­ло­га. Не слу­чай­но в сти­хах Чичи­ба­бин дела­ет при­ме­ча­тель­ную ого­вор­ку:

Нехо­ро­шо быть про­фес­си­о­на­лом.
Сти­хи живут, как небо и листва.

Быть сво­бод­ной лич­но­стью для Бори­са Чичи­ба­би­на важ­нее, чем быть титу­ло­ван­ным поэтом, вве­ден­ным в какой-то при­знан­ный сооб­ще­ством цени­те­лей искус­ства репре­зен­та­тив­ный ряд.

И как я рад, что на исхо­де лет
Не домо­сед, не физик, не гео­лог,
Что я никто – и даже не поэт.

Век­тор лич­ност­но­го раз­ви­тия Б. Чичи­ба­би­на – это путь в сто­ро­ну почти тол­стов­ско­го «опро­ще­ния», путь к про­сто­му «Я», очи­щен­но­му от вся­ких при­ме­сей и при­вне­се­ний. Одна­ко этот избран­ный Чичи­ба­би­ным бытий­ный марш­рут обо­ра­чи­ва­ет­ся не сни­же­ни­ем целе­по­ла­га­ния, не само­уни­чи­же­ни­ем, а, напро­тив, воз­вы­ше­ни­ем, дви­же­ни­ем к цен­ност­ной вер­ти­ка­ли.

Я – про­сто я. А был, навер­ное,
Как все, при­ду­ман нена­ро­ком.
Все тише, все обык­но­вен­нее
Я раз­го­ва­ри­ваю с Богом.

Конеч­но, Борис Чичи­ба­бин пони­мал, что и в про­сто­ту мож­но лука­во играть, мож­но выду­мы­вать ее в себе, кокет­ни­чать ею, а зна­чит, посту­пать­ся самым цен­ным, что может быть в поэте, – искрен­но­стью. В одном из писем поэт так опи­сы­ва­ет насту­пив­шую пере­ме­ну в себе: «Потом я не то что пере­стал сты­дить­ся, но понял, что при­ду­мы­вать себя нель­зя, что в сти­хах я дол­жен быть таким, как есть, – книж­ник так книж­ник, интел­ли­гент так интел­ли­гент (а не чело­век из наро­да, как в тех книж­ках), сла­бый так сла­бый, неум­ный так неум­ный».

Каж­дый твор­че­ский чело­век на пути сво­е­го пер­со­наль­но­го ста­нов­ле­ния про­хо­дит неиз­беж­ный этап обострен­но­го нар­цис­сиз­ма, порой с тру­дом пре­одо­ле­ва­е­мо­го. И про­ти­во­яди­ем для избав­ле­ния от тако­го гре­ха пустой гор­ды­ни, по мыс­ли Бори­са Чичи­ба­би­на, пре­крас­но слу­жит вели­кая рус­ская лите­ра­ту­ра, уста­нав­ли­ва­ю­щая такой гран­ди­оз­ный цен­ност­ный мас­штаб, что в соот­не­се­нии с ним все пустые поту­ги и пре­тен­зии ино­го начи­на­ю­ще­го лите­ра­то­ра выгля­дят ничтож­но малы­ми и анек­до­ти­че­ски сме­хо­твор­ны­ми.

Раз­мыш­ляя в сво­ей пере­пис­ке с Поли­ной Брей­тер о рус­ской клас­си­ке, Чичи­ба­бин дела­ет осо­бый акцент на вели­кой трой­ке имен в рус­ской лите­ра­ту­ре: «Вооб­ще, этот «трой­ной зачин» нашей новой лите­ра­ту­ры – Пуш­кин, Лер­мон­тов. Гоголь – явле­ние уди­ви­тель­ное и, кро­ме антич­ной эпо­хи (когда в Афи­нах в одно или почти в одно вре­мя жили Сократ, Эсхил, Софо­кл, Ари­сто­фан, Фидий, Пла­тон) и, конеч­но, эпо­хи Воз­рож­де­ния, небы­ва­лое и непо­вто­ри­мое».

Как мно­гие поэты эпо­хи «отте­пе­ли», Б. Чичи­ба­бин вел свою внут­рен­нюю дра­ма­тич­ную тяж­бу с недав­ним ста­лин­ским вре­ме­нем. За два года до нашу­мев­ше­го сти­хо­тво­ре­ния Евге­ния Евту­шен­ко «Наслед­ни­ки Ста­ли­на» он пишет свой сход­ный по строю мыс­ли и эмо­ци­о­наль­ной тональ­но­сти поэ­ти­че­ский текст «Кля­нусь на зна­ме­ни весе­лом», где есть такие стро­ки:

Пока во лжи неукро­ти­мы
сидят холе­ные, как ханы,
анти­се­мит­ские кре­ти­ны
и госу­дар­ствен­ные хамы,
поку­да взя­точ­ник занос­чив
и воло­кит­чик бес­пе­ча­лен,
пока добы­чи ждет донос­чик, –
не умер Ста­лин.

Рядом с этим горь­ким при­зна­ни­ем живет и досад­ное чув­ство оби­ды, кото­рое, навер­ное, раз­де­ля­ло все его поко­ле­ние, пере­жив­шее лагер­ные стра­да­ния. Это вопрос-при­чи­та­ние, страст­ное обра­ще­ние к мате­ри-Родине:

Тебе, моя Русь, не Богу, не зве­рю –
Молить­ся молюсь, а верить – не верю.
Я сын твой, я сон тво­е­го без­до­ро­жья,
я сыз­ма­ла Рази­ну стру­ги смо­лил.
Рос­сия руса­ло­чья, Русь ско­мо­ро­шья,
поч­то не добра еси к чадам сво­им?

Есть у Бори­са Чичи­ба­би­на сти­хо­тво­ре­ние «Вер­блюд», неволь­но застав­ля­ю­щее чита­те­ля вспом­нить одно­имен­ное сти­хо­тво­ре­ние, при­над­ле­жа­щее перу Арсе­ния Тар­ков­ско­го. Навер­ное, была какая-то внут­рен­няя при­чи­на, побу­див­шая обо­их поэтов вопло­тить в сво­их сти­хо­твор­ных строч­ках образ это­го экзо­тич­но­го и стран­но­го для север­ных широт тер­пе­ли­во­го и по-сво­е­му гор­до­го живот­но­го.

Срав­ним тек­сты. У Чичи­ба­би­на: «Он тащит груз, а сам гру­стит по сини, /​/​он от любов­ной яро­сти вопит. /​/​Его тер­пе­нье песту­ют пусты­ни. /​/​Я весь в него – от песен до копыт». У Тар­ков­ско­го: «По Чер­ным и Крас­ным пес­кам, /​/​По дико­му зною бро­дя­жил, /​/​К чужим при­стра­стил­ся тюкам, /​/​Копей­ки под ста­рость не нажил». И в том, и в дру­гом слу­чае поэты ассо­ци­и­ру­ют свою соб­ствен­ную непро­стую судь­бу и дол­гое мар­ги­наль­ное суще­ство­ва­ние на обо­чине рус­ской лите­ра­ту­ры (вспом­ним, как позд­но вышел и пер­вый лири­че­ский сбор­ник Арсе­ния Тар­ков­ско­го) с суще­ство­ва­ни­ем это­го дико­вин­но­го вьюч­но­го тру­же­ни­ка. Оба тек­ста постро­е­ны на пара­док­саль­ном сопря­же­нии гор­дой ста­ти и внеш­ней нека­зи­сто­сти. У Чичи­ба­би­на: «Шага­ет, шею шепо­та вытя­ги­вая, /​/​про­но­сит ношу, цар­стве­нен и худ, − /​/​пес­ча­ный лебе­дин, печаль­ный рабо­тя­га, /​/​хоро­шее чудо­ви­ще вер­блюд». У Тар­ков­ско­го: «Гор­ба­тую цар­скую плоть, /​/​Пре­стол нище­ты и тер­пе­нья, /​/​Нещед­рый пустын­ник-гос­подь /​/​сле­пил из отхо­дов тво­ре­нья».

Поэт и чита­тель Чичи­ба­бин мыс­лил кате­го­ри­я­ми книж­ной куль­ту­ры. Таков был постро­ен­ный им внут­рен­ний мир, целост­ный и гар­мо­нич­ный в сво­их цен­ност­ных коор­ди­на­тах. Все про­жи­ва­е­мое и пере­жи­ва­е­мое он пере­во­дил на этот язык. И даже в мину­ты сла­бо­сти и отча­я­ния обра­щал­ся к обра­зу кни­ги:

Мне кни­гу зла читать нев­мо­го­ту,
А кни­га бла­га вся пере­ли­ста­лась.
О матерь Смерть, сни­ми с меня уста­лость,
Покрой ряд­ном худую наго­ту.

Одна­ко и в такие прон­зи­тель­но ост­рые момен­ты поэта спа­са­ла рус­ская сло­вес­ность, те осо­бо зна­чи­мые, завет­ные 13 – 15 книг, для тща­тель­но­го отбо­ра кото­рых, един­ствен­ных, как выра­зил­ся одна­жды Юрий Три­фо­нов, нуж­на вся наша бес­по­кой­ная и порой мучи­тель­ная жизнь.
Одно из клю­че­вых лири­че­ских про­из­ве­де­ний Бори­са Чичи­ба­би­на, поэта и чита­те­ля, – «Сти­хи о рус­ской сло­вес­но­сти».

Не для сла­вы жили, не для рис­ка,
Воль­ной прав­дой души уто­ля.
Тяже­ло Сло­вес­но­сти Рос­сий­ской.
Хоро­ши ее Учи­те­ля.

Рус­скую сло­вес­ность поэт с исто­во­стью кни­го­чея-палом­ни­ка назы­ва­ет «непод­куп­ной сове­стью», «таин­ствен­ным Крем­лем», «един­ствен­ным хра­мом».

Борис Чичи­ба­бин: уро­ки чте­ния. Из писем поэта
Сост. П. А. Брей­тер. – М.: Вре­мя, 2013. – 256 с.
Купить кни­гу