Ольга Яковлева: «Никто не простил Эфроса»

В 2004 году вышли мему­а­ры Оль­ги Яко­вле­вой «Если бы знать…», глав­ным геро­ем кото­рых стал Ана­то­лий Эфрос. Как почти все­гда быва­ет с теат­раль­ны­ми мему­а­ра­ми (а тем более, если часть их посвя­ще­на такой болез­нен­ной теме, как вза­и­мо­от­но­ше­ния Эфро­са и Люби­мо­ва и рабо­те Ана­то­лия Васи­лье­ви­ча в Теат­ре на Таган­ке), они вызва­ли шквал опро­вер­же­ний, под­твер­жде­ний, вооб­ще — бурю теат­раль­ных эмо­ций.

Оль­га Михай­лов­на была тогда оби­же­на, и, воз­мож­но, ее согла­сие на интер­вью (кото­рые она дава­ла очень ред­ко, тем более об Эфро­се), было про­дик­то­ва­но жела­ни­ем доне­сти до широ­кой ауди­то­рии свою прав­ду об Эфро­се и том пери­о­де исто­рии теат­ра, сви­де­те­лем и участ­ни­ком кото­ро­го она была.

Оль­га Яко­вле­ва — Арту­ру Соло­мо­но­ву.

Оль­га Михай­лов­на, вы навер­ня­ка пред­став­ля­ли, как бы вашу кни­гу про­чел Ана­то­лий Эфрос.

Мне не кажет­ся, что Ана­то­лий Васи­лье­вич был бы очень дово­лен. Воз­мож­но, он ска­зал бы: «Ну зачем вы об этом, зачем о них вооб­ще… зачем о них вспо­ми­нать… Да бог с ними!» Я очень хоро­шо слы­шу тональ­ность, с кото­рой он бы про­из­нес это. Ему, я думаю, было бы груст­но. Мне кажет­ся, Ана­то­лий Васи­лье­вич не очень бы хотел, что­бы я вновь про­жи­ла эти дра­ма­ти­че­ские собы­тия, и, без­услов­но, он не стал бы писать так, как напи­са­ла я. Вик­тор Сер­ге­е­вич Розов назвал людей, при­вед­ших Эфро­са к смер­ти, «чер­нью». Вик­тор Сер­ге­е­вич может. А Ана­то­лий Васи­лье­вич нико­гда не рас­ска­зы­вал о сво­их труд­но­стях, раз­ве что обо­зна­чал ситу­а­цию одной-дву­мя фра­за­ми. О его боли мож­но было толь­ко дога­дать­ся по виду и настро­е­нию, а суть про­ис­хо­дя­ще­го с ним я узна­ва­ла от дру­гих.

Что вы изна­чаль­но хоте­ли вклю­чить в кни­гу — эпи­зо­ды, может быть, даже некую инто­на­цию, а потом реши­ли это изъ­ять?

Да, пра­вить при­шлось соб­ствен­ную инто­на­цию. Вна­ча­ле я была более кате­го­рич­на, более опре­де­лен­на, ощу­ща­ла неко­то­рую мак­си­ма­лист­скую «зашо­рен­ность». Эту кате­го­рич­ную инто­на­цию я пыта­лась попра­вить, но не вез­де это полу­чи­лось. Где мог­ла — там смяг­чи­ла. Я не пре­тен­дую на объ­ек­тив­ность пози­ции, так как по опре­де­ле­нию у меня ее не может быть. В кни­ге моя субъ­ек­тив­ная вер­сия того пери­о­да теат­раль­ной исто­рии, кото­ро­го я была сви­де­те­лем и участ­ни­ком. Но одна объ­ек­тив­ная исти­на там есть, и она состо­ит в том, что Ана­то­лий Васи­лье­вич Эфрос был вели­чай­шим режис­се­ром, Моцар­том рус­ско­го теат­ра.

Есть такая китай­ская пого­вор­ка: «Чем боль­ше чело­век, тем боль­ше у него тень». В вашей кни­ге есть боль­шой чело­век, кото­рый почти не отбра­сы­ва­ет тени. Полу­ча­ет­ся свет­лый-свет­лый цен­траль­ный образ и ужас­ное обще­ство, чернь вокруг него.

Ну, он, конеч­но, не был иде­а­лен. Сре­да теат­раль­ная была ужас­на, но она и сей­час не луч­ше в этих теат­рах. А Эфрос был таким, каким я его пом­ню. Что же тут поде­лать? Он был есте­ствен­ный чело­век. К нему в теат­ре мог подой­ти любой. Если бы мне хоте­лось опи­сать его дур­ные чер­ты — я бы напи­са­ла о том, что он сам о себе рас­ска­зы­вал. Но зачем это, зачем? Я бы напи­са­ла, что он рас­ска­зы­вал о себе, что когда-то в юно­сти он был жад­но­ват. Рас­ска­зы­вал, что, когда они гуля­ли с его при­я­те­лем — они были сту­ден­та­ми, — он захо­тел купить моро­же­ное. Спро­сил, будет ли его при­я­тель. Тот отка­зал­ся. И тогда он купил себе моро­же­ное, шел рядом с при­я­те­лем, ел, а тот вне­зап­но ска­зал: «Да иди ты…», отвер­нул­ся и ушел. Ана­то­лий Васи­лье­вич гово­рил, что это пора­зи­ло его на всю жизнь. Ну — боял­ся он само­ле­тов. Конеч­но, были у него и недо­стат­ки. Были. А насчет иде­а­ли­за­ции… Вот недав­но я услы­ша­ла такую исто­рию. Мне рас­ска­зы­ва­ла жен­щи­на, кото­рая в пери­од, когда Эфрос был режис­се­ром на Таган­ке, рабо­та­ла там убор­щи­цей. Он шел на репе­ти­цию и уви­дел, что она, юная девуш­ка, тащит тяже­лое вед­ро с тряп­кой по лест­ни­це. И он помог ей доне­сти это вед­ро. Она: «Что вы, что вы!» А он отве­ча­ет: «Мне это не труд­но». Она до сих пор этот эпи­зод пом­нит.

«Я вам не пожимала руки!»

У вас ведь было такое жела­ние — рас­кви­тать­ся с вра­га­ми Эфро­са?

Было, но дав­но.

Раз­ве вы не вло­жи­ли это жела­ние в свою кни­гу?

Я бы не хоте­ла, что­бы это так чита­лось. Я писа­ла о том чув­стве, кото­рое было сра­зу после этих собы­тий. После того, как его пре­да­ли уче­ни­ки на Брон­ной, как его уни­что­жи­ли на Таган­ке. А как тут без эмо­ций? Поче­му я не долж­на была писать о том, как это про­ис­хо­ди­ло и что я чув­ство­ва­ла в эти момен­ты? А что­бы рас­кви­тать­ся — ну как? Вы в сво­ей ста­тье о моей кни­ге пише­те, что я «раз­даю запоз­да­лые поще­чи­ны», но я спо­соб­на и на спон­тан­ные, а не толь­ко на запоз­да­лые!

Но ино­гда меня жизнь ловит врас­плох. Вот на «Хру­сталь­ной Туран­дот»: вижу, кто-то мне гово­рит: «Здрав­ствуй­те!» — и я маши­наль­но ему киваю. И толь­ко потом пони­маю, что я кив­ну­ла Вени­а­ми­ну Сме­хо­ву!.. Я пом­ню, ко мне одна­жды подо­шел кри­тик Руд­ниц­кий, про­тя­нул мне руку. А он как-то изме­нил­ся. Я его не узна­ла и руку его пожа­ла. А потом вер­ну­лась (а мне, изви­ни­те, было уже пять­де­сят лет!) и ска­за­ла: «Я вам не пожи­ма­ла руки!» Ну что это за посту­пок? Так толь­ко дети посту­па­ют. Или, напри­мер, на вру­че­нии какой-то пре­мии Юрий Люби­мов кри­чал мне гром­ко, раз­нуз­дан­но: «Актри­са, здрав­ствуй­те!» Я мол­чу. Вновь крик: «Здрав­ствуй­те, актри­са!» Я не выдер­жи­ваю и на всю пло­щадь: «Я не слы-шу!»

Как вы отно­си­тесь к сво­ей импуль­сив­но­сти — она ведь навер­ня­ка сохра­ни­лась?

Это гово­рит о моей глу­по­сти.

Это же харак­тер, к уму не име­ет отно­ше­ния.

Нет, это как раз и зна­чит, что уми­ка — нет. Если бы был, то я бы не совер­ша­ла подоб­но­го. Когда мне было лет сорок, одна дама про меня ска­за­ла: «Она ведет себя так, как буд­то она моло­дая кра­са­ви­ца!» (Сме­ет­ся.) Чело­век же не ощу­ща­ет сво­е­го воз­рас­та. Это же толь­ко со сто­ро­ны вид­но. А чело­век лишь порой заду­мы­ва­ет­ся: «Гла­за уже не те, кожа не та, фигу­ра не та», а потом забы­ва­ет об этих мыс­лях и идет зани­мать­ся сво­им делом.

«Дуров, давай за Джульетту!»

Судя по кни­гам Эфро­са, одно из глав­ных его жела­ний — все вре­мя про­ти­во­ре­чить себе вче­раш­не­му, даже про­ти­во­ре­чить эсте­ти­ке места, куда он при­хо­дит ста­вить. Чего сто­ит одна фра­за: «При­гла­сить на Таган­ку, где все­гда ста­вил Боров­ский, «опер­но­го Левен­та­ля».

Да, он менял­ся в мето­дах репе­ти­ций посто­ян­но. И это, как ни стран­но, было одной из при­чин недо­воль­ства его «уче­ни­ков». Сна­ча­ла он рабо­тал этюд­ным мето­дом, и это была очень увле­ка­тель­ная дет­ская все­об­щая заба­ва. Потом Ана­то­лию Васи­лье­ви­чу это ста­ло менее инте­рес­но. Он меч­тал о таком мето­де, при кото­ром он бы «бро­сал идею» акте­рам, а те воз­вра­ща­ли бы ему в репе­ти­ции эту идею обо­га­щен­ной и насы­щен­ной лич­ност­ны­ми про­яв­ле­ни­я­ми. Эфро­су нико­гда не каза­лось, что он нашел навсе­гда какую-то худо­же­ствен­ную исти­ну. Это все­гда был новый поиск. Он сам себе объ­яв­лял на собра­нии труп­пы твор­че­ский тупик. Сам объ­яв­лял себе кри­зис.

Вы счи­та­е­те это его ошиб­кой?

Думаю, да. Это обще­из­вест­ная вещь — ска­жи про себя, что у тебя ноги кри­вые, вот и будут гово­рить: «Ну как там этот кри­во­но­гий пожи­ва­ет?» (Сме­ет­ся.) И вот, когда он вышел из тупи­ка, вал обсуж­де­ний его тупи­ка толь­ко наби­рал силу. Он уже поста­вил несколь­ко пре­вос­ход­ных спек­так­лей, а акте­ры и кри­ти­ки все о тупи­ке рас­суж­да­ли.

Ско­рее, при­чи­на про­ста — акте­ры не мог­ли ему про­стить, что после бур­но­го твор­че­ско­го рома­на он к ним охла­де­вал.

Ну конеч­но же. Это ясно как два­жды два. Одна­жды после репе­ти­ции на Таган­ке Ана­то­лий Васи­лье­вич про­бор­мо­тал: «Люди не про­ща­ют тем, кто выше их, чище и талант­ли­вей». Но суть заклю­ча­лась и в том, о чем гово­ри­те вы. По-муж­ски посту­пил толь­ко Саша Шир­виндт. Эфрос под­тру­ни­вал над ним, назы­вая его «сытым». Шура над этим посме­и­вал­ся, но все же ушел, пони­мая, что вни­ма­ние Эфро­са было сосре­до­то­че­но на акте­ре Нико­лае Вол­ко­ве. А потом Коле Вол­ко­ву пока­за­лось, что Эфрос отда­ет пред­по­чте­ние Коза­ко­ву и Далю, и он ушел, и так было не один раз.

Никто не про­стил Эфро­су: ни Пет­рен­ко, ни Гафт, ни Даль. Каж­дый из них не про­щал раз­ное: одни — что им дела­ли заме­ча­ния (сра­ба­ты­ва­ло само­лю­бие), дру­гие — узнав о пред­по­ла­га­е­мом дуб­ле­ре в новой роли, тре­тьи — что не полу­чи­ли в новом спек­так­ле ту или иную роль.

Но ведь это удел всех режис­се­ров — кому-то дать роль, кого-то оста­вить без рабо­ты, кого-то счи­тать «сво­им» акте­ром, а кого-то не видеть в упор. Но не все ока­зы­ва­ют­ся «съе­ден­ны­ми» труп­пой, а тем более — уче­ни­ка­ми.

Тов­сто­но­го­ва боя­лись, Гон­ча­ро­ва боя­лись, Люби­мо­ва боя­лись — раз­ма­жет по полу. Сде­ла­ет раба. А Эфро­са не боя­лись. Напри­мер, к Тов­сто­но­го­ву не мог­ли подой­ти, попро­сить роль даже те акте­ры, кото­рые у него все­гда рабо­та­ли.

Поче­му, как вы дума­е­те, у тако­го «хозя­и­на» теат­ра, как Юрий Люби­мов, про­изо­шел раз­рыв с поло­ви­ной труп­пы? Это­го нико­гда бы не про­изо­шло, если бы три года там не про­ра­бо­тал Ана­то­лий Эфрос. Тогда бы не роди­лось в труп­пе ника­ко­го ина­ко­мыс­лия, не было бы ника­ких побуж­де­ний к защи­те соб­ствен­но­го досто­ин­ства и про­чих мело­чей (сме­ет­ся).

Поче­му в пись­мах Эфро­са к вам, кото­рые опуб­ли­ко­ва­ны в кни­ге, он назы­ва­ет вас то на «ты», то на «вы»? И поче­му ни в одном пись­ме не про­став­ле­на дата?

Я была малень­кой, а потом взрос­ле­ла. Мне был два­дцать один год, когда я встре­ти­ла это­го режис­се­ра. Потом я ста­ла «Оль­га Михай­лов­на». Те пись­ма, в кото­рых он назы­ва­ет меня на «вы», напи­са­ны сро­ком поз­же. Дат не сто­ит, пото­му что я дава­ла пись­ма не в хро­но­ло­ги­че­ском поряд­ке. Кто бы мог поду­мать, что Ана­то­лий Васи­лье­вич умрет в воз­расте моло­же меня нынеш­ней? Тогда он казал­ся таким взрос­лым, а сей­час дума­ешь, что в самом рас­цве­те его не ста­ло. Вот недав­но у меня были две девоч­ки от кана­ла «Куль­ту­ра», стран­ные такие вопро­сы зада­ва­ли: «А как не оби­жать тех, кто рядом?» «Не оби­жать!» — что я мог­ла еще ска­зать? (Сме­ет­ся.) Но, к сожа­ле­нию, оби­жа­ем мы тех, кто рядом. Пони­ма­ем позд­но, и ни чер­та уже не сде­ла­ешь.

Вы часто оби­жа­лись на Эфро­са?

У меня были такие же оби­ды, как у всех акте­ров. Про­из­вод­ствен­ная пье­са — а я не заня­та. Все рав­но обид­но. И меня отправ­ля­ют куда-то отды­хать. Или когда в теат­ре дела­ли «Чело­ве­ка со сто­ро­ны» — меня тоже попро­си­ли отдох­нуть (сме­ет­ся). Для меня там не было роли. Конеч­но, быва­ли оби­ды. Я Театр на Таган­ке, куда он меня при­вел, нена­ви­де­ла.

Каж­дый раз при­хо­ди­лось пре­одо­ле­вать нена­висть к это­му теат­ру, при­хо­дя туда?

Да, каж­дый раз. Он видел, что я муча­юсь. Но что он мог сде­лать? Более того, он хотел сохра­нить их стиль, он назы­вал их «бри­га­дой артель­щи­ков». И, конеч­но, когда там был Высоц­кий, это была очень хоро­шая коман­да, но стиль их — не мой.

Этюд­ный метод, кото­рый Ана­то­лий Эфрос при­ме­нял на сво­их репе­ти­ци­ях, — что это? Как это кон­крет­но про­ис­хо­ди­ло?

Напри­мер, репе­ти­ру­ем мы «Ромео и Джу­льет­ту». Без поэ­ти­че­ско­го тек­ста Шекс­пи­ра, про­сто наме­ча­ем отно­ше­ния геро­ев. «Дуров, давай за Джу­льет­ту!» — при­гла­шал Ана­то­лий Васи­лье­вич, видел сту­ден­та, кото­рый про­сто наблю­дал за репе­ти­ци­ей, звал его на пло­щад­ку сыг­рать этюд. Напри­мер — сце­на на бал­коне. Мы сна­ча­ла раз­би­ра­ли суть, а потом вста­ва­ли и дела­ли. Глав­ной зада­чей было сво­и­ми сло­ва­ми, а не шекс­пи­ров­ски­ми сыг­рать то, что уже ого­во­ри­ли, в этю­де — рису­нок, смысл и содер­жа­ние кото­ро­го в том, что Джу­льет­та устра­и­ва­ет Ромео экза­мен-про­вер­ку: тот ли он?

«Кто-то уже вредит мне в одном месте, кто-то в другом»

Вы зна­е­те, что супру­га Ана­то­лия Васи­лье­ви­ча, Ната­лья Кры­мо­ва, тоже соби­ра­лась напи­сать кни­гу об Эфро­се?

Знаю, но Ната­ша это­го не успе­ла сде­лать. Я знаю, что мно­гие запи­си репе­ти­ций, интер­вью Ана­то­лия Васи­лье­ви­ча у нее про­па­ли.

Когда вы послед­ний раз виде­ли Кры­мо­ву?

Я тогда игра­ла в «Таба­кер­ке» «Любов­ные пись­ма», и она при­шла на спек­такль. После спек­так­ля она зашла за кули­сы, улы­ба­лась, но было вид­но, что она уже нездо­ро­ва.

Навер­ня­ка вы зна­ли мне­ние Эфро­са о тех людях, о кото­рых пише­те не очень хоро­шо. Но вы ни разу в кни­ге не про­ци­ти­ро­ва­ли Эфро­са, не исполь­зо­ва­ли его сло­ва, что­бы под­кре­пить свое мне­ние.

А зачем мне при­кры­вать­ся его сло­ва­ми? Я за каж­дое напи­сан­ное сло­во долж­на отве­чать. И я уже отве­чаю. Кто-то уже вре­дит мне в одном месте, кто-то вре­дит в дру­гом. Кто-то отго­ва­ри­ва­ет дать мне роль. Я долж­на сама пла­тить по этим сче­там.

У тех, кого вы обви­ня­е­те, что они писа­ли пись­ма в КГБ про­тив Ана­то­лия Васи­лье­ви­ча, дави­ли на «рус­ское зару­бе­жье», что­бы писать пети­ции про­тив Эфро­са, будет очень про­стой аргу­мент: «Это ложь».

Зна­чит, это­го не было — ни писем, ни трав­ли, ни Эфро­са.

Вы не про­смат­ри­ва­е­те ино­гда видео­за­пи­си спек­так­лей Эфро­са, где вы испол­ня­ли глав­ные роли?

У меня их нет.

Достать их неслож­но.

Во-пер­вых, запи­са­но спек­так­лей совсем немно­го. Во-вто­рых — я не хочу. Я даже хоро­шую музы­ку не могу слу­шать. Любое впе­чат­ле­ние, кото­рое ока­зы­ва­ет­ся очень мощ­ным эсте­ти­че­ски, — а тем более запи­си его спек­так­лей — для меня как боль. Это напо­ми­на­ет мне о нем, о нашей рабо­те в теат­ре. Как и любой факт под­лин­но­го искус­ства.

То есть сра­ба­ты­ва­ет инстинкт само­со­хра­не­ния?

Да. Сей­час уже не так, но в пер­вые годы это было про­сто невоз­мож­но. Точ­но так же, как я отбра­сы­ва­ла от себя любые пере­да­чи о спор­те после смер­ти Иго­ря. Есть у это­го, конеч­но, и дру­гая сто­ро­на. Я недав­но гово­ри­ла Каме Гин­ка­су: «Пони­ма­ешь, очень тяже­ло суще­ство­вать вне худо­же­ствен­но­го рус­ла». Видишь, что это где-то есть, и ста­но­вит­ся завид­но. Пони­ма­ешь, что тебя там быть не может, пото­му что это дру­гое поко­ле­ние. Дру­гая ком­па­ния. А твоя ком­па­ния уже про­шла. Не могу ска­зать, что сей­час все пусто. Заме­ча­тель­но неко­то­рая моло­дежь рабо­та­ет.

В совре­мен­ном теат­ре вы не види­те про­дол­жа­те­лей теат­ра Эфро­са?

Может быть, Римас Туми­нас. Я виде­ла его спек­такль в «Совре­мен­ни­ке» «Игра­ем… Шил­ле­ра».

Но там же мета­фо­ра на мета­фо­ре.

У Эфро­са был тоже услов­ный театр с тон­чай­шей пси­хо­ло­ги­че­ской раз­ра­бот­кой плюс поэ­зия, балет и еще что-то, что вита­ло над спек­так­лем, чему нет назва­ния… Может быть, музы­ка?

В кон­це вашей кни­ги есть страш­ная фра­за — когда вы ходи­те по Вагань­ков­ско­му клад­би­щу, вспо­ми­на­е­те людей, кото­рые здесь лежат, вы пише­те: «Я там, на Вагань­ков­ском. Я с вами». Кни­гу про­ни­зы­ва­ет чув­ство при­част­но­сти к тем, кто ушел, кото­рая гораз­до силь­нее, чем при­част­ность к тем, кто сей­час рядом.

Это так. Пото­му что дру­гой жиз­ни не будет, и если бы была дру­гая, то по бла­го­род­ству, по кра­со­те, по чест­но­сти моим мужем был бы Игорь Нет­то и все рав­но меня оча­ро­вал бы имен­но этот режис­сер. И ника­кой дру­гой. Ну что мож­но было понять в теат­ре, когда тебе толь­ко два­дцать один год? Но когда у нас в Лен­ко­ме появил­ся Ана­то­лий Васи­лье­вич и заго­во­рил сво­им язы­ком, стран­но шмы­гая носом, при­че­сы­ва­ясь дву­мя паль­ца­ми, то театр стал очень ясным и очень весе­лым заня­ти­ем.

Если бы вдруг у вас появи­лась воз­мож­ность сей­час что-то у него спро­сить, что-то ему ска­зать, какие бы это были сло­ва?

Бла­го­дар­ность. За встре­чу. А спро­сить? Если бы отве­тил…

Интер­вью было опуб­ли­ко­ва­но 07.09.2004

Источ­ник