Памяти Олега Каравайчука. Монолог гения

В общем, было так. Я в пер­вый раз был при­гла­шен Кирой Мура­то­вой на сту­дию име­ни Горь­ко­го. Она там дела­ла кар­ти­ну про вол­чат под назва­ни­ем «У Кру­то­го Яра» со сво­им тогдаш­ним мужем Алек­сан­дром Мура­то­вым. Когда мы встре­ти­лись и она мне рас­ска­за­ла про вол­чат, я уви­дел ее лицо. Оно было абсо­лют­но. Я обо­жаю людей абсо­лют­ных. Имен­но абсо­лют­ных людей. У нее гла­за луче­зар­ные абсо­лют­но: абсо­лют­ная крас­ка, абсо­лют­ная ясность, абсо­лют­ная тоталь­ность. Я люб­лю тоталь­ность. Я люб­лю тира­нов. Не тех, кто научил­ся быть ими на зем­ле, а роди­лись таки­ми, пото­му что они абсо­лют­ны, — в них сра­зу влюб­ля­ешь­ся. Тер­петь не могу демо­кра­тию, не могу даже слы­шать о демо­кра­тии. В искус­стве – это поэ­зия меж­ду реа­лиз­мом и прав­дой. И вся­кие пас­куд­ства в духе сен­ти­мен­та­лиз­ма. Пере­до мной сиде­ла луче­зар­но сия­ю­щая жен­щи­на – ее невоз­мож­но забыть…
Чай­ков­ский гово­рил, что мало быть гени­ем, важ­но еще быть вели­кой нату­рой. Да, Мура­то­ва не толь­ко гени­аль­на. Она глав­ным обра­зом еще и вели­кая нату­ра. Не вели­кая – абсо­лют­ная. Послед­нее очень суще­ствен­но. Толь­ко абсо­лют­ность спа­са­ет худож­ни­ка от про­сти­ту­ции.
Вели­кие люди – фан­то­мы. Не пере­но­шу вели­ких людей! Даже когда Бет­хо­вен велик в сво­их опу­сах, мне это чуж­до и брезг­ли­во.
Но есть нату­ры, наде­лен­ные от при­ро­ды той захва­ты­ва­ю­щей абсо­лют­но­стью, без кото­рой нет насто­я­щей музы­ки. Они ред­ки…
Кино – это ведь либо абсо­лют­ный вымы­сел, либо абсо­лют­ная прав­да. Вме­сте с тем, огром­ное коли­че­ство кар­тин дела­ет­ся где-то в про­ме­жут­ке меж­ду вымыс­лом и прав­дой. И полу­ча­ет­ся боло­то, некая жижа для интел­ли­ген­ции. Эта жижа про­ли­ва­ет­ся на экра­ны, хотя к искус­ству ника­ко­го отно­ше­ния не име­ет.
Мура­то­ва и как режис­сер абсо­лют­на, пусть порой и кос­но­языч­на.
Илья Авер­бах при­зна­вал­ся мне, что не может делать такие филь­мы, как она. Для это­го надо быть совсем осо­бен­ным чело­ве­ком.
Возь­ми­те «Дол­гие про­во­ды». Они немно­жеч­ко несо­вер­шен­ны, а вме­сте с тем кар­ти­на абсо­лют­на.
Музы­ку мою Мура­то­ва пона­ча­лу не пони­ма­ла, но одно­вре­мен­но поче­му-то жут­ко мне вери­ла. Пом­ню, я импро­ви­зи­руя сыг­рал Мура­то­вой мело­дию для филь­ма про вол­чат. Она ее не сра­зу вос­при­ня­ла. А вот когда соеди­ни­ли с изоб­ра­же­ни­ем, то Кире очень, страш­но понра­ви­лось. Но вме­шал­ся дирек­тор сту­дии Бри­ти­ков: «Убрать, это не кре­ма­то­рий!»
Меня подоб­ная реак­ция не уди­ви­ла. Про мою музы­ку, что она нару­ша­ет пище­ва­ре­ние, твер­дил в сво­ем лен­филь­мов­ском объ­еди­не­нии Иосиф Хей­фиц на худ­со­ве­тах, изго­няя ее из всех кар­тин.
Тако­ва была наша пер­вая сов­мест­ная рабо­та.
Потом Кира и Саша жили в Одес­се. Я обо­их очень любил и, при­ез­жая в их город, а меня туда часто вызы­ва­ли писать раз­ные кар­ти­ны, рано утром пря­мо с поез­да бежал к Мура­то­вым. Они были мне бес­ко­неч­но, необык­но­вен­но рады. И кош­ка Тиш­ка – тоже. Но про­фес­си­о­наль­ные дела наши были на нуле. Впро­чем, про­фес­си­о­наль­ные вза­и­мо­от­но­ше­ния все­гда воз­ни­ка­ют меж­ду, так ска­зать, сред­ни­ми масте­ра­ми. Высо­кие, насто­я­щие как-то это мину­ют. Вот так и Мура­то­ва: бала­мут­но ей было бы зани­мать­ся со мной про­фес­си­о­наль­ны­ми зада­ни­я­ми, про­сто даже неле­по. Пош­ля­ти­на! Уро­вень не тот.
Ведь как обыч­но быва­ет? Режис­сер сте­рео­тип­но дает тему, и ком­по­зи­тор что-то лудит. Не для нас это…
Недав­но пока­зы­ва­ли по теле­ви­зо­ру один из моих филь­мов, кото­рый стал весь­ма попу­ляр­ным. Так вот, что­бы пре­одо­леть шаб­лон, я дол­жен был вывер­нуть все наизнан­ку, пото­му что меня посто­ян­но заго­ня­ли в спе­ци­фи­ку про­фес­си­о­наль­ных вопро­сов.
Вооб­ще, если под­хо­дить стро­го про­фес­си­о­наль­но, вещь нико­гда не полу­чит­ся. Да и про­фес­сии научить­ся невоз­мож­но. Даже актер не под­да­ет­ся выуч­ке в про­из­не­се­нии слов. Либо Бог его ода­рил, либо нет. Опять нату­ра…
Люди типа Мура­то­вой, — я и сам такой, — обыч­но попа­да­ют во вся­кие ужас­ные пери­пе­тии. Нас обма­ны­ва­ют и обкра­ды­ва­ют, с нами хит­рят и жуль­ни­ча­ют. Меня, напри­мер, почти еже­днев­но кто-нибудь дура­чит… Спа­са­ет пре­не­бре­же­ние к житей­ским невзго­дам и созна­ние сво­ей при­зван­но­сти.
Мура­то­ва помог­ла мне понять, что зна­чит ясность. Кира – вся вопло­щен­ная ясность. А там, где гени­аль­ность и ясность, неза­чем вспо­ми­нать о про­фес­сии и мастер­стве. Да, пости­га­ем какие-то спо­со­бы рабо­ты, но это нечто совер­шен­но дру­гое. Пятую сим­фо­нию Бет­хо­вен не сочи­нил бы, заду­май­ся он о пра­ви­лах. Или еще при­мер: Мра­вин­ский репе­ти­ро­вал, репе­ти­ро­вал, а Вил­ли Фер­ре­ро вышел, чуть-чуть вздрог­нул спи­ной, под­нял руку, и весь оркестр, как один чело­век, воз­нес­ся в небо. И все – и пошло! Ника­кой про­фес­сии. Он с дет­ства дири­жи­ро­вал, пото­му что Богом был отме­чен – вот и все!..
Одна­жды зава­ли­ва­юсь я к Мура­то­вым, а они как раз дела­ют «Наш чест­ный хлеб». Кира тогда мне ска­за­ла: «Зна­ешь, на этот фильм ты нам совсем не под­хо­дишь. — Затем пока­за­ла кар­тин­ку Брэ­га – дом с каки­ми-то вычур­но­стя­ми и доба­ви­ла: «Твоя – вро­де это­го рисун­ка, а здесь нуж­на нор­маль­ная глот­ная музы­ка». На «Наш чест­ный хлеб» они при­гла­си­ли укра­ин­ско­го ком­по­зи­то­ра.
Про­шло вре­мя. Мура­то­ва позва­ла писать для «Корот­ких встреч». Помчал­ся. Она улы­ба­ет­ся: «Пер­вым делом – на кух­ню!..» Кор­ми­ла паш­те­том. Очень вкус­ный такой паш­тет. Паш­тет и кофе – люби­мые мои уго­ще­ния. Я же обо­жал у нее на кухне сидеть.
Кай­фу­ем. Тут она и гово­рит: «Оле­жек, у меня нега­дан­ное и страш­ное горе. Гос­по­ди, ты посмот­ри, что он при­слал… — И пока­зы­ва­ет теле­грам­му от Ста­ни­сла­ва Люб­ши­на сле­ду­ю­ще­го содер­жа­ния: «Кира, я не буду у тебя сни­мать­ся, пото­му что мне пред­ло­жи­ли роль в кар­тине «Щит и меч» — четы­ре серии. У тебя мало зара­бо­таю, а нуж­ны день­ги». Так, при­бли­зи­тель­но, и было напи­са­но – в упор. Мура­то­ва в пол­ном отча­я­нье: «Ты поду­май, ты поду­май!» Это зву­ча­ло даже не как укор… Актер был ото­бран, насту­пил срок съе­мок – и такое!.. Рань­ше же все отме­ря­лось, любая про­лон­га­ция обо­ра­чи­ва­лась скан­да­лом – это ведь беда была! И тут ей яви­лась счаст­ли­вая мысль взять на роль Высоц­ко­го. По-мое­му, это был пер­вый фильм, в кото­рый его при­гла­си­ли серьез­но сни­мать­ся. При­шлось ей заме­нить и геро­и­ню. Ста­ла играть сама, да так изу­ми­тель­но, абсо­лют­но. Не при­ни­маю обыч­но актрис с таким нер­вом, с такой ртут­ной душев­ной подвиж­но­стью, с таким над­че­ло­ве­че­ским оба­я­ни­ем и пре­зре­ни­ем одно­вре­мен­но. И. вме­сте с тем, уме­ни­ем про­щать. Но она меня захва­ти­ла прав­дой. Как и гово­рил: либо абсо­лют­ный вымы­сел, либо абсо­лют­ная прав­да.
Пора писать музы­ку. Пом­ню, ходил по Гости­но­му дво­ру в Ленин­гра­де. Надо уже ехать в Одес­су, а еще и не сочи­нял, — я в послед­нюю мину­ту толь­ко сочи­няю.
В Гости­ном же ко мне при­вя­за­лась моло­дая цыган­ка: «Давай, пога­даю!» Потом вгля­де­лась: «Нет, — гово­рит, — не буду. У тебя очень печаль­ные гла­за».
Я пошел прочь. Она сле­дом, сует назад рубль, кото­рым я позо­ло­тил ей руку. В сей момент, вид­но, цыган­ка соеди­ни­лась с румын­кой – Кирой Мура­то­вой, и сочи­ни­лась пря­мо в нее музы­ка. Не в «Корот­кие встре­чи», имен­но в нее. Вот такая абсо­лют­ная полу­чи­лась музы­ка. И я ее повез, счи­тая, что Кира все у меня и при­мет.
Я сыг­рал сочи­нен­ное и услы­шал: « Нет, это мне не под­хо­дит». С тем и уехал…
Нико­гда не заклю­чаю дого­во­ров, хотя мно­го потом теряю. Все­гда впе­ред пока­зы­ваю режис­се­рам эски­зы. Если не понра­вят­ся, то могут и выки­нуть. Так меня Петр Тодо­ров­ский выки­нул из «Вер­но­сти». Да меня столь­ко выки­ды­ва­ли – жуть…
Ну вот, уехал. И через месяц или пол­то­ра – зво­нок: Кира хочет, чтоб я посмот­рел кар­ти­ну.
Опять Одес­са. Гля­жу, Мура­то­ва уже под­ста­ви­ла всю мою музы­ку совер­шен­но само­сто­я­тель­но, при­том так, как и не пред­по­ла­гал нико­гда, при­том так изу­ми­тель­но, что мне бы в жиз­ни так и не дога­дать­ся!.. Про­сто одно из луч­ших вос­по­ми­на­ний о том, как режис­сер когда-либо рас­по­ря­дил­ся совер­шен­но сво­бод­но моей музы­кой.
Одно­вре­мен­но появил­ся Высоц­кий, напел пес­ни.
Потом очень обсто­я­тель­но, очень смеш­но со мной бесе­до­ва­ли. Высоц­кий гово­рил, что я ему дол­жен гоно­рар за пес­ни. Я с боль­шим удо­воль­стви­ем ему отве­тил: «Да, да, да! Володь­ка, пес­ни – твои, конеч­но, — и гоно­рар…»
Тут подо­спе­ла музы­каль­ный редак­тор.
 — Вы зна­е­те, я виде­ла, как вы пока­зы­ва­ли музы­ку. Это не сочи­не­ние…
 — Как не сочи­не­ние?.. Я же при вас сыг­рал мело­дию. Абсо­лют­ная мело­дия. Там абсо­лют­ная фор­ма. Ни малей­шей импро­ви­за­ции… Ну, про­сто вот – ваза, сра­зу полу­чи­лась, точ­но у хоро­ше­го стек­ло­ду­ва. Ну, без изъ­я­нов. Я трид­цать раз не про­бую отли­вать вазу. Сра­зу вид­но: она есть – или я ее ломаю.
 — Да, но все рав­но пла­тить вам не буду.
И так за «Корот­кие встре­чи» мне не запла­ти­ли ниче­го. Потом, кажет­ся, я полу­чил за четы­ре мину­ты музы­ки, хотя там было ее очень мно­го. Эта была одна из сен­са­ций в нашей сре­де: редак­тор, убе­див­шись, что ком­по­зи­тор лег­ко тво­рит, отка­зы­вал ему в воз­на­граж­де­нии. Кста­ти, Рос­си­ни тоже сра­зу сочи­нил «Севиль­ско­го цирюль­ни­ка». Зна­чит, это – не опе­ра по такой логи­ке…
Спер­ва какое-то вре­мя меня сно­ва вызва­ли. Да, сде­ла­ли пол­ную запись с оркест­ром, вклю­чая финал и про­хо­ды. Немно­жеч­ко по-дру­го­му уже зву­ча­ло… Как ни ста­рал­ся, не мог повто­рить заклю­чи­тель­ный номер, как играл его в пер­вый раз, а он Кире теперь очень нра­вил­ся. При­шлось оста­вить чер­но­вик. Но к чер­но­ви­ку я при­пи­сал такое там соло для тру­бы, вио­лон­че­ли и так далее.
Мину­ло еще немно­го дней – и при­хо­дит из Одес­сы открыт­ка:
«Оле­жек, Оле­жек, ты зна­ешь, я когда слу­шаю твою музы­ку, то она мне боль­ше нра­вит­ся, чем ощу­ще­ния в люб­ви за всю мою жизнь. Мура­то­ва.»
Открыт­ку эту хра­ню до сих пор.

Тре­тьи­ми были «Дол­гие про­во­ды» — тре­тьи­ми у нас с Кирой, уди­ви­тель­ней­шая рабо­та, кото­рая меня потряс­ла.
Пом­ню, под утро при­е­хал, всю ночь мучил­ся бес­сон­ни­цей, и нача­ли мне пока­зы­вать мате­ри­ал. Он настоль­ко меня все­го как-то… со мной какие-то чуде­са стал вытво­рять – выве­сил, что ли… Так и про­ис­хо­дят в реаль­но­сти чуде­са… Тут-то я окон­ча­тель­но убе­дил­ся: Мура­то­ва – абсо­лют­ная кра­со­та, самая негу­ма­ни­сти­че­ская дама, с неба сошед­шая. Повто­рюсь: гума­нист­кой и демо­крат­кой абсо­лют­ная кра­со­та не может быть. Бог создал любовь для того, что­бы пре­крас­ное не по Дар­ви­ну отби­ра­лось, не путем каких-то гешеф­тов по прин­ци­пу вза­им­ной полез­но­сти, не путем каких-то там расо­вых пред­по­чте­ний, а по стра­сти. Лицо – это не резуль­тат отбо­ра. Это абсо­лют­ность, то есть Боже­ствен­ность. Не могу луч­ше объ­яс­нить… И нена­ви­жу тео­ре­ти­ков, жур­на­ли­стов, пото­му что они пыта­ют­ся осмыс­лить то, что мы не име­ем пра­ва тро­гать, абсо­лют­но нель­зя тро­гать и нель­зя над этим заду­мы­вать­ся.
Тому, чем вла­де­ет Мура­то­ва, никто научить­ся не может, а вот, наобо­рот, утра­тить все – очень лег­ко, доста­точ­но толь­ко поте­рять нату­ру. Гений тогда гиб­нет сра­зу!..
Мура­то­ва не мудр­ству­ет. Она, даже когда мыс­ли­тель­ное позд­нее ста­ла кино делать, когда я уже не под­хо­дил ее кар­ти­нам, пото­му что моя музы­ка ино­го рода, была бес­по­щад­на к сво­ей ясно­сти, ее кар­ти­ны совсем дру­гие, чем у ана­ли­ти­ков наших или запад­ных, пре­па­ри­ру­ю­щих все страш­ное, нечи­сто­плот­ное, омер­зи­тель­ное и гнус­ное, что водит­ся на зем­ле. Уни­каль­ность Мура­то­вой не в том, что она откро­вен­но про себя гово­рит: «Я тро­ну­тая». Может, не мне об этом судить, но как режис­сер Мура­то­ва очень здо­ро­ва, абсо­лют­но нор­маль­на.
Но воз­вра­ща­юсь к «Дол­гим про­во­дам» — совер­шен­но неза­бы­ва­е­мым.
Обыч­но напи­сан­ное сдаю по теле­фо­ну. Меня пони­ма­ют, пото­му что пред­ла­гаю не какие-то там зву­ко­вые вещи, кото­рые зави­сят от оркест­ров­ки. Моя музы­ка через любую труб­ку, на самом пога­ном мон­таж­ном сто­ле заби­ра­ет абсо­лют­но: таков поря­док нот…
Кира после про­смот­ра объ­яс­ни­ла, что в «Дол­гих про­во­дах» не будет музы­ки. А долж­но быть… на одной ноте что-то такое, потом немно­жеч­ко пол­ная тиши­на – и опять немно­го вот тако­го, да. Раз­го­вор про­ис­хо­дил, как все­гда на кухне. Ночью.
В Одес­се в тот год слу­чи­лась холе­ра. Мно­гие эва­ку­и­ро­ва­лись морем. А я остал­ся. Стою на дру­гой день на трам­вай­ной оста­нов­ке невы­спав­ший­ся – до утра воро­чал­ся после раз­го­во­ра с Кирой, все думал, забо­лею или не забо­лею, и вдруг сочи­ни­лось боле­ро. Сра­зу, конеч­но, не понял, что это боле­ро.. А когда под­ло­жи­ли по всей кар­тине, то воз­ник­ло некое сног­сши­ба­тель­ное ощу­ще­ние. Помни­те, там чай­ки?.. Они точ­но обра­ти­лись в зву­ки… В мон­таж­ной нахо­ди­лась Ната­ша Рязан­це­ва. Так она про­сто обал­де­ла!.. Да и мне страш­но понра­ви­лось, как это все лег­ло.
А потом, посколь­ку Мура­то­ва все-таки реа­лист­ка, то есть не реа­лист­ка – она ищет в кино не чистой поэ­зии (я тоже не выно­шу поэ­зии в кино), то ей пока­за­лось, что моя музы­ка слиш­ком все-таки… вот, сво­бод­на от какой-то пуб­лич­но­сти.
Да, кста­ти гово­ря, вот что инте­рес­но: «Дол­гие про­во­ды» совер­шен­но не пони­ма­ли одес­ские сту­дий­цы, абсо­лют­но. Да, что-то я сего­дня зацик­лил­ся на сло­ве «абсо­лют­но». В жиз­ни к нему нико­гда не обра­ща­юсь, но сей­час вол­ну­юсь, и пото­му – абсо­лют­но да абсо­лют­но!.. Само­му про­тив­но! Нель­зя зло­упо­треб­лять сим поня­ти­ем. Даже знать о нем нель­зя. Тогда толь­ко дости­жи­ма абсо­лют­ность. В этом вся шту­ка! Забудь­те про систе­мы, уто­пии и так далее. Тогда в музы­ке и в любом дру­гом искус­стве воз­мож­но совер­шен­ство. А когда умо­зри­тель­но стре­мишь­ся к иде­а­лу, то жди пол­но­го кра­ха. Хотя, впро­чем, в вос­по­ми­на­нии о Мура­то­вой, навер­ное, очень пра­виль­но, что полу­чи­лось имен­но так.
Вооб­ще же, рас­сказ на бума­ге о дру­гом чело­ве­ке, пере­да­ча того, что гово­ри­лось, без зву­ка, голо­са, инто­на­ций повест­во­ва­те­ля, боюсь, вызо­вет иска­жен­ное его пони­ма­ние.
Даже когда изла­га­ешь свой замы­сел без инстру­мен­та, сло­ва­ми, и твои слу­ша­те­ли – такие чут­кие режис­се­ры, как Кира Мура­то­ва или Ана­то­лий Васи­льев, до них не все дохо­дит, пото­му что музы­ку нель­зя объ­яс­нить. Надо сыг­рать, а потом – сыг­рать еще раз – вот и все. Так же не полу­ча­ет­ся рас­тол­ко­вать кому-то и Киру…
Дирек­ция сту­дии жут­ко невзлю­би­ла «Дол­гие про­во­ды», счи­тая, что это болез­нен­ная, пато­ло­ги­че­ская и так далее, эро­тич­ная – и черт его зна­ет что! — кар­ти­на. В общем, запад­ный обра­зец. Я побе­жал тогда, пом­ню, к дирек­то­ру после про­смот­ра, — дирек­тор доволь­но мило ко мне отно­сил­ся, хотя и счи­тал смур­ным, — и выпа­лил: «Это гени­аль­ное кино!» Он на меня посмот­рел таки­ми вот гла­за­ми…
Я пер­вый ска­зал в гла­за Смок­ту­нов­ско­му, что он гени­а­лен, когда его ото­всю­ду гна­ли. Он сыг­рал Фар­бе­ра в «Сол­да­тах», а мне дове­лось напи­сать к ним музы­ку. Кеша в ответ толь­ко выру­гал­ся. Ната­ше Мака­ро­вой тоже ска­зал. Ее не пони­ма­ли и не при­ни­ма­ли в Мари­ин­ке. Я вле­тел в арти­сти­че­скую убор­ную после спек­так­ля: «Ты пони­ма­ешь, что ты гени­аль­на?!»
Так вот, Мура­то­ва поче­му-то не хоте­ла моей музы­ки в «Дол­гих про­во­дах» и оста­ви­ла ее очень мало, заме­нив шум­ной ком­пи­ля­ци­ей. По каким при­чи­нам, не знаю, но сохра­ни­лось толь­ко-толь­ко нача­ло… Я доволь­но силь­но пере­жил это. Осо­бен­но жаль было боле­ро. Оно, дей­стви­тель­но, заме­ча­тель­но! И глав­ное – Кира отка­за­лась запи­сы­вать его с оркест­ром – един­ствен­ная воз­мож­ность услы­шать себя тогда… Меня ведь в ту пору запре­ти­ли как музы­кан­та, нигде не испол­ня­ли. Поло­же­ние изме­ни­лось толь­ко теперь: ско­ро в Кар­не­ги-холл впер­вые будут играть мои сочи­не­ния домаш­ние, а не для кино. Для кино писал и пишу, пото­му что ина­че не выжил бы… Но нико­гда не про­да­вал­ся, не сде­лал ни одной кар­ти­ны типа «Тиши­ны» или «Щит и меч».
Когда в «Сол­да­ты» при­гла­шал Алек­сандр Гав­ри­ло­вич Ива­нов, он очень дол­го меня уго­ва­ри­вал, дока­зы­вая, что это пер­вый фильм прав­ди­вый о войне, пото­му что я ни за что не хотел писать. Но потом позна­ко­мил­ся с Вик­то­ром Пла­то­но­ви­чем Некра­со­вым и, конеч­но, с боль­шой радо­стью согла­сил­ся.
…Мура­то­ва в чем-то таин­ствен­на. Да. Неже­ла­ние ее писать с оркест­ром музы­ку для «Дол­гих про­во­дов» так и оста­лось загад­кой. В ито­ге – мое­го там весь­ма мало, к тому же все сыг­ра­но на роя­ле, в эскиз­ном вари­ан­те.
Почти в то же самое вре­мя для «Коми­те­та 19-ти» Сав­ва Кулиш зака­зал мне боле­ро. И вот тут насту­пил момент, кото­рый часто быва­ет у нас, ком­по­зи­то­ров, — про­кля­тый момент, когда мы не можем сра­зу что-то сде­лать во вто­рой раз. Апух­тин, к при­ме­ру, пред­ло­жил Чай­ков­ско­му после Шестой сим­фо­нии напи­сать рек­ви­ем, но Петр Ильич никак это­го не мог, пото­му что чув­ство­вал: в Шестой уже есть рек­ви­ем.
Кулиш пред­ла­гал огром­ный состав оркест­ра – все воз­мож­но­сти. Как усто­ять чело­ве­ку, кото­рый лишен пра­ва испол­нять­ся?.. Все мои кон­цер­ты были закры­ты. Мне не раз­ре­ша­ли – глав­ное – даже само­му играть свою музы­ку. А дири­же­ра для нее и испол­ни­те­ля я до сих пор никак не най­ду. При­чи­на, види­мо, в том, что моя музы­ка очень труд­но впи­су­е­ма, она без так­тов – точ­ных так­тов нет, поэто­му даже часто не знаю, как ее изоб­ра­зить на нот­ной бума­ге. Не топор, нет – мет­ро­лом… Она очень как бы длин­ная. Оста­ва­ясь холод­ной, такая музы­ка внут­ри очень, гово­рят, на серд­це дей­ству­ет, хотя автор и сочи­ня­ет ее совер­шен­но без­душ­но, не вкла­ды­вая ни малей­ше­го чув­ства.
Да… И вот в той ситу­а­ции мне дают оркестр. И. конеч­но, вот так, я не сумел создать новое боле­ро. И черт меня дер­нул, конеч­но, писать и напи­сать на ту мело­дию совер­шен­но новую пар­ти­ту­ру. В «Коми­те­те 19-ти» она была широ­ко раз­ви­та, пред­став­ле­на в самых раз­ных вари­ан­тах. Вот потом Лео Оска­ро­вич Арн­штам, кото­ро­му очень не понра­ви­лись «Дол­гие про­во­ды», и ска­зал мне по теле­фо­ну: «А ведь вы повто­ри­ли свою музы­ку. Бере­ги­тесь… У этой дамы желез­ная рука… мон­таж­ная».
Шуберт тоже порой писал сна­ча­ла пес­ню, а потом пре­вра­щал ее в квар­тет. Есть мело­дии, что сами про­сят­ся зву­чать в двух-трех вари­ан­тах. А Дебюс­си? А Бах? Послед­ний про­да­вал свою музы­ку по пять раз: сна­ча­ла кла­вир для детей, потом какая-то пье­са, — он чув­ству­ет, что она не для кла­ве­си­на, абсо­лют­но ее как бы в реаль­но­сти нет, и пере­пи­сы­ва­ет для хора… Да, слу­ча­ют­ся мело­дии, кото­рые все вре­мя в тебе копо­шат­ся. Какие-то… поря­док нот, ощу­ща­ешь, непра­виль­но выстро­ен, внеш­ность не та – и нет на зем­ле таких инстру­мен­тов, чтоб это реа­ли­зо­вать. Вален­ки засо­вы­ва­ешь в рояль – про­тив лиш­ней аку­сти­ки, пото­му что музы­ка зна­чи­тель­но шире, чем инстру­мен­таль­ный набор, и ком­би­на­ция оркест­ро­вая сплошь и рядом – это муть, она толь­ко при­бли­зи­тель­но вос­со­зда­ет заду­ман­ное. Насто­я­щей ноты и насто­я­ще­го зву­ка вооб­ще на зем­ле не быва­ет, как ни химичь, как ни хит­ри!.. Толь­ко услов­но ты можешь на сто­ле про­сту­чать свою мело­дию, дости­гая пол­ной адек­ват­но­сти, пото­му что пре­ли паль­цы, в них есть что-то меж­ду суста­ва­ми. Пара­пси­хо­ло­гия не при чем. Это про­ни­ка­ет в чело­ве­ка, и он, не слы­ша реаль­но­го, — того, что реа­ли­зо­ва­но как бы, все рав­но улав­ли­ва­ет пря­мо из паль­ца – мимо уха, из паль­ца – в свои кости некие доли.
В общем, запи­сал (поет что-то) для Кули­ша. И тут при­шла теле­грам­ма от Мура­то­вой: «При­ез­жай, сыг­рай мне на роя­ле то боле­ро».
И отпра­вил­ся опять в Одес­су. И сде­лал Кире окон­ча­тель­ный вари­ант.
Музы­каль­ный редак­тор по про­зви­щу Кара­бас-Бара­бас опять-таки не поже­лал мне пла­тить. Я вышел из себя, зака­тил исте­ри­ку, выра­зил­ся, по-мое­му, даже послед­ни­ми сло­ва­ми: совер­шен­но забы­ва­юсь в таком состо­я­нии…
Кира ска­за­ла, что тер­петь не может, когда при ней так руга­ют­ся. И так вот закон­чи­лось вре­мя, когда мы с ней рабо­та­ли. Боль­ше она меня нико­гда не при­гла­ша­ла.
Из про­фес­си­о­наль­ных вопро­сов, кото­рые все­гда зада­ют: читал ли я сце­на­рий? писал ли музы­ку по нему? Отве­чаю: сце­на­ри­ев нико­гда не читаю, а смот­рю пря­мо мате­ри­ал – и по нему пишу. Но чаще – про­сто по гла­зам режис­се­ра.
И теперь – наи­бо­лее откро­вен­ное при всей той прав­де, что Мура­то­ва почти выки­ну­ла меня из «Дол­гих про­во­дов»: моя музы­ка не для режис­се­ров и их кино рож­да­ет­ся. Нет пол­но­го соот­вет­ствия. Я пишу на дан­ный день кален­дар­ный, улав­ли­вая необык­но­вен­ные чув­ствен­ные пере­ме­ны в чело­ве­ке в зави­си­мо­сти от вре­ме­ни. Вот сей­час – Чеч­ня. Люди ста­ли дру­ги­ми сра­зу. Может быть, под­со­зна­тель­но. Когда едут вой­ска на Кав­каз, как бы меня­ет­ся кален­дар­ный день, и чело­век меня­ет­ся. Теперь и кино смот­рят с сокру­шен­ны­ми серд­ца­ми. Моя музы­ка – сре­до­сте­ние меж­ду филь­мом и зри­те­лем. Не виб­ри­ро­вать вме­сте с собы­тий­ным кален­да­рем – зна­чит обре­кать наши кар­ти­ны на преж­де­вре­мен­ную уста­ре­лость. И толь­ко ощу­ще­ние каж­до­го дня сооб­ща­ет непре­хо­дя­щий тре­пет. Может быть, мои музы­каль­ные откли­ки на сотря­са­ю­щее мир поэто­му и под­хо­дят к раз­ным филь­мам.

Фоно­грам­мы, не спро­сясь у меня, берут в фоно­те­ках. Напи­сан­ное, напри­мер, для Ильи Авер­ба­ха рас­та­щи­ли, рас­та­щи­ли по совер­шен­но непо­хо­жим лен­там. Пар­ти­ту­ру «Корот­ких встреч» схва­ти­ли гру­зи­ны. Зву­ко­хра­ни­ли­ща выгод­но при­тор­го­вы­ва­ют фоно­грам­ма­ми Кара­вай­чу­ка.
Быва­ет так: вбе­га­ешь из кух­ни в гости­ную, пото­му что вклю­чен­ный теле­ви­зор донес род­ную мело­дию, — дума­ешь, твое кино пока­зы­ва­ют. Ан нет, вовсе чужое…
Все дей­стви­тель­ное разум­но. Зна­чит, вот так и про­изо­шло, что я боль­ше для Мура­то­вой не пишу музы­ки. Вот и все. А для музы­ки, для импро­ви­за­ции, осо­бен­но сра­зу, ведь очень важ­но, какой чело­век рядом. Вот ты вхо­дишь в зал, и не так люди сели, и ты уже сосем игра­ешь не так, как дома…
Уди­ви­тель­ная вещь – сесть в крес­ло перед тобой, когда гость или хозя­ин, кото­рый тебя при­гла­сил. Или ты при­шел на запись в сту­дию. Важ­но – кто и как вокруг тебя сидит, кто и как сидит воз­ле тебя.
При Мура­то­вой я заме­ча­тель­но сочи­нял. Вот это – иметь пять-шесть таких чело­век, и ты сочи­ня­ешь луч­ше, чем ты сам это и можешь. Она заме­ча­тель­но садит­ся на стул! Может, даже луч­ше садит­ся, чем ее филь­мы!.. И так все­гда. И Пуш­кин луч­ше садил­ся, чем его сти­хи. И вот в тот момент, когда садит­ся она, ты видишь, что вот тело все… И после это­го у тебя рука в роя­ле – совсем дру­гие ноты.
На «Желез­ном зана­ве­се» Сав­вы Кули­ша, напри­мер, совер­шен­но не мог сочи­нять музы­ку. Вынуж­ден был дру­га Сав­ву про­сить ухо­дить из зала, пото­му что он стал садить­ся в крес­ло уже не так, как два­дцать лет назад. А когда-то я обо­жал, как он садил­ся… Такая поте­ря наи­бо­лее тра­гич­на. У меня мало, с каж­дым годом все мень­ше и мень­ше близ­ких людей…
Мне тут при­шла мысль – вы оста­ви­ли дик­то­фон, так набол­таю: все рав­но ско­ро помру…
Очень часто кар­ти­ны писал – и сов­па­ло – был моло­же, мно­го моло­же тех, ради кого писал. Я ведь очень рано начал… Первую кар­ти­ну Смок­ту­нов­ско­го. Первую кар­ти­ну Оле­га Бори­со­ва «Город зажи­га­ет огни». Гени­аль­но он там играл! Первую кар­ти­ну Высоц­ко­го. И – послед­нюю кар­ти­ну Шук­ши­на «Сте­пан Разин», так и не запу­щен­ную…
И вдруг мне захо­те­лось поста­вить сту­лья, пустые сту­лья на сво­ей даче и вспом­нить, как они на них сади­лись. И в этот момент сыг­рать музы­ку – так про­сто, не думая. И все они сра­зу будут на моей даче. Но рек­ви­ем – не бол­тать. И снять такой фильм «Сту­лья». В духе Эже­на Ионе­ско.
Все тол­ка­ют музыч­ку. А у меня так: небо – это реаль­ность, луче­зар­ность, зем­ля – это яма, гряз­ные тар­та­ра­ры. Зато на моей даче свет­ло и чисто, и они сидят. И забы­то, что они умер­ли… И про­еци­ро­вать на экран, взяв из кар­тин, луч­шие их кад­ры. Такой фильм.
Да, еще вспом­нил. Мура­то­ва когда-то мне говорила:«Как я хочу снять, как ты рас­ска­зы­ва­ешь про музы­ку! Ты как-то осо­бен­но про свои рит­мы рас­ска­зы­ва­ешь. И все понят­но… А уж когда игра­ешь!..»
Вот и раз­меч­тал­ся: а не заго­рит­ся ли Кира моей иде­ей?.. Она ведь любит все такое. Преж­де люби­ла…
Кино – это все-таки не при­клад­ное искус­ство. И писа­ние для него – не отхо­жий про­мы­сел. Я, дей­стви­тель­но, музы­ку для кино быст­ро пишу. И слы­шу порой, дескать, хал­ту­рю. Но и свою домаш­нюю пишу страш­но быст­ро. В кино писать даже слож­нее, чем свой мад­ри­гал или мотет. К филь­мам все более и более труд­но музы­ка под­хо­дит. Там теперь ищут в виде зву­ка сля­ко­ти. Это пустые иска­ния, это как раз лег­кий путь, про­сти­ту­ция. Не музы­ка то, что дости­га­ет­ся с помо­щью аку­сти­ки, элек­тро­ни­ки, про­чих сход­ных изоб­ре­те­ний. Если рань­ше в «Баг­дад­ском воре» вос­при­я­тие глу­хих пере­да­ва­ли посред­ством эха, то теперь такое может и зву­ко­опе­ра­тор. Абсурд, когда Пен­де­рец­кий дела­ет подоб­ное в оркест­ре.
Ско­ро появят­ся маши­ны, кото­рые смо­гут при­бли­зи­тель­но то же. Допу­сти­мы толь­ко ноты, чистые ноты. Сам поря­док нот созда­ет в чело­ве­ке нуж­ный звук. Он как бы дето­ни­ру­ет. По нему бьют моло­точ­ком, а он пере­да­ет столь­ко зву­ка, сколь­ко тре­бу­ет­ся для дан­но­го слу­чая.

Изме­не­ния в кино и музы­ки в нем, если попы­тать­ся уга­дать буду­щее, види­мо, пой­дут по пути, кото­рый избра­ла Кира Мура­то­ва. Вот она – насто­я­щий про­рок, без мисти­ки. Вот, смот­ри­те, — «Рус­лан и Люд­ми­ла», «Марш Чер­но­мо­ра». Раз­ве это «Марш Чер­но­мо­ра»?.. Это Кира Мура­то­ва, это ее порт­рет (поет, под­ра­жая рож­ку). Это ее порт­рет абсо­лют­ный! Види­те, он как аква­рель, он не име­ет инто­на­ций, он не име­ет зву­ка лиш­не­го. А все игра­ют , как пра­ви­ло (поет в более высо­кой и прон­зи­тель­ной тональ­но­сти тот же марш), — вот так игра­ют… Это же «Фрей­лехс»! Ну?.. Инто­на­ция, инто­на­ция… Этот еди­ный длин­ный темп… Не собе­решь рит­ма – анти­квар­ная чаша. А дири­жер настра­и­ва­ет­ся, оркестр под­ни­ма­ет свои сжа­тые руки и (сно­ва поет)… Все-таки это «Фрей­лехс»!..
…Музы­ка, в общем, уми­ра­ет вме­сте с авто­ром. И вме­сте со мной все рав­но моя музы­ка умрет – запи­сы­вай ее, не запи­сы­вай. Испол­ни­те­ли – анти­мир, это хуже убий­ства…
…В вой­ну мы жили в Таш­кен­те. Нас туда занес­ло вме­сте с моей кон­сер­ва­то­ри­ей. Там же тогда нахо­дил­ся и зна­ме­ни­тый ГОСЕТ – Еврей­ский театр. Папа в нем под­ра­ба­ты­вал, играл в яме.
Наша семья была очень бед­ной: папу в годы тер­ро­ра несколь­ко раз сажа­ли и выпус­ка­ли. Гово­ри­ли: помо­га­ет, что я вун­дер­кинд.
В теат­ре каж­дый день репе­ти­ро­вал Михо­элс. Я ходил с папой на рабо­ту, чтоб уви­деть арти­ста.
В то вре­мя шефом у меня был ком­по­зи­тор Нотэ Вайн­берг. Мы с ним ста­ли дру­зья­ми. Жена Вайн­бер­га – Талин­ка тоже игра­ла в оркест­ре ГОСЕ­Та (теперь она в Изра­и­ле). Так вот, мы смот­ре­ли спек­такль Михо­эл­са втро­ем, — я у Вайн­бер­га чуть ли не на коле­нях устра­и­вал­ся посре­ди ямы. Девя­ти­лет­не­го маль­чиш­ку Михо­элс при­во­дил в вос­торг. Муд­рый Нотэ гово­рил: «Жаль, что это­го не уви­дят после него…»
Король Лир – Михо­элс снят на кино­плен­ку, но цел­лу­ло­ид­ный театр вос­хи­ще­ния не вызы­ва­ет…
И после меня мою музы­ку никто не сыг­ра­ет, как и после Рах­ма­ни­но­ва не полу­ча­ет­ся… Нет, после Рах­ма­ни­но­ва все-таки лег­че… После Рос­си­ни совер­шен­но невоз­мож­но. После Моцар­та – лег­че. После Шубер­та – невоз­мож­но. После Пеле­стри­ны тоже. Поче­му невоз­мож­но? Нота, рож­ден­ная насто­я­щим ком­по­зи­то­ром, отли­ча­ет­ся от той, кото­рую берут испол­ни­те­ли. Это как жен­ские бед­ра, торс, ноги – и купаль­ник, при­няв­ший их линии.
Поэто­му я так доро­жу тем из мое­го твор­че­ства, что сохра­нит­ся с филь­ма­ми Киры Мура­то­вой.

Как появил­ся этот текст

В канун 100-лет­не­го юби­лея кине­ма­то­гра­фа жур­нал «Искус­ство кино» ввел на сво­их стра­ни­цах новую руб­ри­ку «Анто­ло­гия», посвя­щен­ную оте­че­ствен­ным режис­се­рам, внес­шим, как гово­рит­ся, осо­бый вклад, оста­вив­шим замет­ный след.
Мне доста­лась Кира Мура­то­ва. При­чем, редак­ция наста­и­ва­ла, что­бы в чис­ле мате­ри­а­лов о ней обя­за­тель­но было интер­вью с ком­по­зи­то­ром Оле­гом Кара­вай­чу­ком. Это обсто­я­тель­ство сму­ща­ло: люб­лю слу­шать музы­ку, думать под нее, но не умею о ней гово­рить. Про­фес­си­о­наль­ный язык музы­ко­ве­дов вос­при­ни­маю как воля­пюк. Но куда девать­ся?..
Имя было зна­ко­мо из тит­ров неко­то­рых виден­ных кар­тин, потом что-то шевель­ну­лось в памя­ти и всплы­ла какая-то исто­рия, свя­зан­ная со зна­ме­ни­той в шести­де­ся­тые олим­пий­ской чем­пи­он­кой по гим­на­сти­ке Ната­льей Кучин­ской. Зна­чит, зем­ной чело­век. Впро­чем, дохо­ди­ли слу­хи и о неко­то­рых чуда­че­ствах. Да у кого их нет из людей твор­че­ских?..
Они обна­ру­жи­лись при пер­вом же теле­фон­ном кон­так­те, когда мы услав­ли­ва­лись о встре­че в гости­ни­це «Мос­филь­ма» за час до зим­ней полу­но­чи.
Набро­сал мало­вра­зу­ми­тель­ные вопро­сы в блок­но­те и точ­но в назна­чен­ный срок посту­чал­ся в дверь номе­ра Оле­га Нико­ла­е­ви­ча Кара­вай­чу­ка.
Ска­зать, что виза­ви про­из­вел на меня стран­ное впе­чат­ле­ние, зна­чи­ло не ска­зать ниче­го. Толь­ко, наде­юсь, выдерж­ки моей ока­за­лось доста­точ­но. Низ­ко­рос­лый ком­по­зи­тор был обря­жен в шер­стя­ной три­ко­таж рази­тель­ной зеле­но-крас­ной гам­мы. На голо­ве кра­со­ва­лась жел­тая лыж­ная шапоч­ка, удач­но нис­па­дав­шая на негу­стые рыжие бакен­бар­ды.
Не пред­ла­гая гостю ни снять верх­нюю одеж­ду, ни рас­по­ло­жить­ся поудоб­нее, Олег Нико­ла­е­вич схо­ду прон­зи­тель­но при­нял­ся отка­зы­вать­ся от обе­щан­ной бесе­ды.
 — Да как же так, доро­гой Олег Нико­ла­е­вич, мы же обо всем зара­нее дого­во­ри­лись. Я и вопро­сы при­го­то­вил, и дик­то­фон заря­дил.
 — При вас я и сло­ва не ска­жу. Вы оставь­те до утра ваш дик­то­фон, научи­те, как им поль­зо­вать­ся, а утром забе­ре­те с моим гото­вым моно­ло­гом. Вопро­сы же ваши мне не инте­рес­ны.
Не хоте­лось рис­ко­вать доро­гим япон­ским пор­та­тив­ным дик­то­фо­ном, куп­лен­ным в Токио на сэко­ном­лен­ные суточ­ные. Да и спра­вит­ся ли с ним этот чуди­ла? Одна­ко, дру­го­го вари­ан­та не пред­ви­де­лось.
Утром сно­ва поехал на Мос­филь­мов­скую, кля­ня себя за вче­раш­нее и гадая, чем все кон­чит­ся.
Не скры­вая тре­во­ги, подо­шел к адми­ни­стра­то­ру:
 — Кара­вай­чук у себя?
 — Уехал очень доволь­ный. А вам про­сил пере­дать это. — И адми­ни­стра­тор про­тя­ну­ла мой дра­го­цен­ный аппа­рат.
Быст­ро нажал на кла­ви­шу «play». Кас­се­та вра­ща­лась. Из машин­ки лилась ноч­ная испо­ведь ком­по­зи­то­ра, кото­рую я, ни сло­ва не изме­нив, напе­ча­тал в жур­на­ле.
Пуб­ли­ка­ция ока­за­лась до извест­ной сте­пе­ни сен­са­ци­он­ной. Кара­вай­чук никак не отклик­нул­ся. Он позво­нил мне по домаш­не­му теле­фо­ну толь­ко летом. Спра­ши­вал сове­та. Одна пре­стиж­ная и очень извест­ная запад­но­гер­ман­ская фир­ма пред­ла­га­ет запи­сы­вать его музы­ку в сво­ей супер­со­вре­мен­ной сту­дии, а он колеб­лет­ся, не зна­ет, согла­шать­ся ли, да и кота не с кем оста­вить. Я ска­зал, что кота мож­но и с собой взять. Теперь им для таких путе­ше­ствий вете­ри­на­ры спе­ци­аль­ные сер­ти­фи­ка­ты выда­ют.

Павел Сир­кес

Источ­ник