Парадоксы бытия литературы и литература о парадоксах бытия

Очень часто этот текст вхо­дит в наше созна­ние вку­пе с опре­де­лен­ным типом изда­ния или пере­из­да­ния. И это понят­но, кни­га вос­при­ни­ма­ет­ся как само­сто­я­тель­ная куль­тур­ная цен­ность (дотош­но­му чита­те­лю, а тем более чита­те­лю-биб­лио­фи­лу важ­но, и на какой бума­ге напе­ча­та­но, и каким шриф­том, есть ли сопро­вож­да­ю­щие текст ком­мен­та­рии, иллю­стра­ции, каким тира­жом кни­га изда­на…).

Текст может попасть в наши руки в руко­пис­ном вари­ан­те в виде какой-нибудь нека­зи­стой тет­ра­доч­ки, стоп­ки потре­пан­ных листоч­ков. В лите­ра­тур­ных био­гра­фи­ях писа­те­лей XIX века по пово­ду отдель­ных про­из­ве­де­ний, не про­шед­ших фильтр цен­зу­ры, неред­ко мы чита­ем зна­ко­мую строч­ку: «Рас­про­стра­нял­ся в спис­ках». А во вто­рой поло­вине века два­дца­то­го, в эпо­ху «сам­из­да­та», в руки чита­те­лей попа­да­ли маши­но­пис­ные копии, ино­гда блед­ные и не очень раз­бор­чи­вые. Текст при этом отнюдь не терял сво­ей зна­чи­мо­сти, а порой, наобо­рот, даже при­об­ре­тал осо­бую сла­дость запрет­но­го пло­да.

Одна­ко худо­же­ствен­ный текст может дохо­дить до сво­е­го реци­пи­ен­та в виде отда­лен­но­го эха – в пере­ска­зах, бег­лых упо­ми­на­ни­ях, при­ве­ден­ных в раз­го­во­ре цита­тах. Отра­жен­ный свет тако­го тек­ста могут содер­жать отзы­вы кри­ти­ков, рецен­зен­тов, собра­тьев по писа­тель­ско­му цеху.

Одним из инте­рес­ней­ших и уди­ви­тель­ней­ших пара­док­сов, свя­зан­ных с самим быто­ва­ни­ем лите­ра­ту­ры, явля­ет­ся пара­докс писа­тель­ской репу­та­ции. Как пишу­щий твор­че­ский чело­век обре­та­ет узна­ва­е­мое Имя, как он ста­но­вит­ся изве­стен, попу­ля­рен или даже зна­ме­нит? Что поз­во­ля­ет широ­ко­му чита­тель­ско­му сооб­ще­ству или сооб­ще­ству про­фес­си­о­наль­ных кри­ти­ков выде­лить его, вклю­чить в тот или иной репре­зен­та­тив­ный ряд? При вни­ма­тель­ном рас­смот­ре­нии этой про­бле­мы обна­ру­жи­ва­ешь, что очень часто свою судь­бо­нос­ную роль игра­ют чисто внеш­ние обсто­я­тель­ства, ника­ко­го отно­ше­ния не име­ю­щие к соб­ствен­но эсте­ти­че­ским каче­ствам про­из­ве­ден­но­го писа­те­лем лите­ра­тур­но­го тек­ста.

К таким обсто­я­тель­ствам могут быть отне­се­ны и при­над­леж­ность к опре­де­лен­но­му кру­гу уже вошед­ших в исто­рию лиц, и фак­ты кон­крет­но­го уча­стия лите­ра­то­ра в поли­ти­че­ской борь­бе, и ситу­а­ции гоне­ния, судеб­ных пре­сле­до­ва­ний, вынуж­ден­ной эми­гра­ции, и счаст­ли­вый слу­чай вовре­мя осу­ществ­лен­ной пуб­ли­ка­ции (кни­га удач­но попа­ла в фокус чита­ю­щей пуб­ли­ки). На фор­ми­ро­ва­ние репу­та­ции может ока­зать вли­я­ние выбор лите­ра­то­ром неожи­дан­ной и брос­кой темы (как это было с «босяц­кой» темой у Горь­ко­го), выбор роли бес­при­страст­но­го сви­де­те­ля тех или иных собы­тий.

Столь же неожи­дан­ным про­из­вод­ством репу­та­ций могут стать и собы­тия, нахо­дя­щи­е­ся в быто­вой плос­ко­сти, ска­жем, око­ло­ли­те­ра­тур­ные скан­да­лы, кои­ми была бога­та лите­ра­тур­ная жизнь нача­ла ХХ века. В том сто­ле­тии воз­ник пара­докс: пове­ден­че­ский текст зани­ма­ет глав­ное место и бес­це­ре­мон­но вытес­ня­ет соб­ствен­но худо­же­ствен­ный текст. И это понят­но: мол­ва об эпа­таж­ной выход­ке, как гово­рит­ся, бежит впе­ре­ди печат­но­го изда­ния.

Этот пара­докс в наше вре­мя рас­про­стра­ня­ет­ся на всю лите­ра­ту­ру. Вдруг ока­зы­ва­ет­ся воз­мож­ным знать Пуш­ки­на без его тек­ста. И Тол­сто­го, Досто­ев­ско­го, Бул­га­ко­ва, Набо­ко­ва… Вме­сто писа­те­ля как твор­ца уни­каль­но­го худо­же­ствен­но­го мира в созна­ние вхо­дит пустая обо­лоч­ка име­ни, за кото­рой не сто­ит ниче­го. Так появил­ся в свое вре­мя «пуш­кин­ский миф», о кото­ром, кста­ти, воз­ник­ла и своя мно­го­стра­нич­ная лите­ра­ту­ра – и науч­ная, и худо­же­ствен­ная (назо­вем, ска­жем, повесть С. Довла­то­ва «Запо­вед­ник»).

Как часто обще­ство вот так по-дет­ски лег­ко­вес­но вос­при­ни­ма­ет напи­сан­ное вели­ки­ми масте­ра­ми – с чужих слов! По филь­му, по спек­так­лю, по чужо­му отзы­ву. В кол­лек­тив­ном созна­нии вели­ка власть авто­ри­тет­но­го мне­ния. Это мне­ние при­ни­ма­ет­ся на веру, эле­мен­тар­но репро­ду­ци­ру­ет­ся. Так фор­ми­ру­ет­ся столь рас­про­стра­нен­ное ныне эти­ке­точ­ное созна­ние. Обще­ние фак­ти­че­ски пре­вра­ща­ет­ся в бес­со­дер­жа­тель­ный обмен попу­ляр­ны­ми, широ­ко рас­про­стра­нен­ны­ми на дан­ный момент ярлы­ка­ми. Это нечто подоб­ное дет­ской игре в фан­ти­ки.

Порой цен­но­сти эти при бли­жай­шем рас­смот­ре­нии, увы, ока­зы­ва­ют­ся мни­мы­ми, измен­чи­вой данью вет­ре­ной моде, а вовсе не глу­бин­ной потреб­но­стью. Может ли чело­век с эти­ке­точ­ным созна­ни­ем стать пол­но­цен­ной лич­но­стью с само­сто­я­тель­ным, «кри­ти­че­ским» мышле­ни­ем? Выра­бо­тать кри­ти­че­ское мыш­ле­ние дале­ко не про­сто, ведь нуж­но тер­пе­ли­во и целе­устрем­лен­но торить соб­ствен­ную тро­пин­ку к той или иной кни­ге, выра­ба­ты­вать свою систе­му оце­нок.

Насто­я­щее чте­ние худо­же­ствен­но­го про­из­ве­де­ния – это чте­ние кре­а­тив­ное, чте­ние-иссле­до­ва­ние, чте­ние-про­ник­но­ве­ние, чте­ние-сотвор­че­ство. Тут долж­но быть свое­об­раз­ное интел­лек­ту­аль­ное сорев­но­ва­ние с самим собой – могу я взять эту план­ку? Ведь чте­ние – это порой и пре­одо­ле­ние, эта­кое вос­хож­де­ние по гор­ной тро­пе.

Пара­докс: книг на пла­не­те ста­ло за послед­ние 20/​50/​100 лет неиз­ме­ри­мо боль­ше, а чита­ют гораз­до мень­ше. Кни­га сверх­до­ступ­на, а люди чита­ют поверх­ност­но, не дока­пы­ва­ясь до сути, не вни­кая в дета­ли. Чте­ние ста­но­вит­ся пусто­ва­тым сколь­же­ни­ем по гла­ди льда. Без уяс­не­ния, без вдум­чи­во­го пере­чи­ты­ва­ния.

Раз­мыш­ляя о том, что у кни­ги ряд функ­ций в наше вре­мя отнят (согла­си­тесь, визу­аль­ные сред­ства по части раз­вле­че­ний все-таки эффек­тив­нее), писа­тель и фило­лог Евге­ний Водо­лаз­кин отме­ча­ет: «Вме­сте с тем, есть свой­ство, кото­рое у кни­ги нико­гда не отни­мут. Кни­га – сред­ство позна­ния мира, бытия, смыс­ла жиз­ни. Сло­вес­ное выра­же­ние мыс­ли нико­гда не исчез­нет, пото­му что самые слож­ные вещи мож­но выра­зить толь­ко сло­вом. Любая куль­ту­ра сло­во­цен­трич­на».

Имен­но глу­бо­кое чте­ние-пости­же­ние откры­ва­ет нам мир, пол­ный пара­док­сов. Мы порой эти несо­об­раз­но­сти бытия не заме­ча­ем, рав­но­душ­но про­хо­дим мимо. Кни­га же пред­ла­га­ет свое­об­раз­ное уве­ли­чи­тель­ное стек­ло, что­бы мы оста­но­ви­лись, вгля­де­лись и пора­зи­лись тому или ино­му жиз­нен­но­му абсур­ду, кри­ча­ще­му про­ти­во­ре­чию.

Всмот­рев­шись, мы дей­стви­тель­но обна­ру­жи­ва­ем, как порой за бла­ги­ми наме­ре­ни­я­ми скры­ва­ет­ся насто­я­щая доро­га в ад. Мы рас­по­зна­ем чере­ду мни­мо­стей, засло­ня­ю­щих суть живой жиз­ни. Лите­ра­ту­ра скру­пу­лез­но иссле­ду­ет чело­ве­ка в его мно­го­ас­пект­ных, фило­соф­ски зна­чи­мых отно­ше­ни­ях к вещи, к машине, к при­ро­де, ко вре­ме­ни, к Дру­го­му. Чело­век вдруг откры­ва­ет­ся нам в ипо­ста­си залож­ни­ка им же самим при­ду­ман­ных услов­но­стей, умо­зри­тель­ных постро­е­ний.

Навер­ное, неслу­чай­но При­швин как-то обро­нил в днев­ни­ке: «Куль­ту­ра – это связь людей, циви­ли­за­ция – это сила вещей». Чело­век все-таки при­зван тянуть­ся к живой свя­зи с миром, а не к мерт­вой вещи.

Лите­ра­ту­ра помо­га­ет нам понять, как труд­но порой гар­мо­ни­зи­ро­вать в чело­ве­ке раци­о­наль­ное и ирра­ци­о­наль­ное, как порой чело­век ста­но­вит­ся жал­ким рабом кол­лек­тив­но­го бес­со­зна­тель­но­го. Досто­ев­ский открыл нам, как страш­но быва­ет чело­ве­ку загля­нуть в соб­ствен­ное душев­ное «под­по­лье», ока­зать­ся наедине с самим собой. В сколь­ких лите­ра­тур­ных про­из­ве­де­ни­ях было ска­за­но об амби­ва­лент­но­сти высо­ко­го и низ­ко­го, мига и веч­но­сти, жесто­ко­сти и мило­сер­дия. Осво­бож­да­ясь от пут одних пара­док­сов, мы тут же тво­рим новые, еще более уди­ви­тель­ные.

Мы посто­ян­но тво­рим мета­фо­ры соци­аль­но­го бытия. Мета­фо­ры Дома, Горо­да и Мира актив­но вошли в обще­ствен­ное созна­ние, сфор­ми­ро­ва­ли наше пред­став­ле­ние о вре­ме­ни и про­стран­стве. С эти­ми мета­фо­ра­ми мы живем и сей­час. С ними мы свя­зы­ва­ем наши про­ек­ты веро­ят­но­го буду­ще­го.

Модель опти­маль­но­го соци­аль­но­го миро­устрой­ства часто мыс­лит­ся как огром­ный город, обла­да­ю­щий сораз­мер­но­стью и сла­жен­но­стью сво­их частей. Есе­нин­ский жере­бе­нок из «Соро­ко­уста», этот милый «смеш­ной дура­лей», оди­на­ко­во бы без­успеш­но пытал­ся догнать паро­воз и на про­сто­рах капи­та­ли­сти­че­ской Аме­ри­ки, и в кон­сти­ту­ци­он­но-монар­хи­че­ской Вели­ко­бри­та­нии, и в Совет­ской Рос­сии. Дело не в кон­крет­ной исто­ри­ко-гео­гра­фи­че­ской и соци­аль­ной ситу­а­ции, а в общем циви­ли­за­ци­он­ном тек­то­ни­че­ском сдви­ге, мно­гое меня­ю­щем в самом обли­ке пла­не­ты. Его вели­че­ство Город шел семи­миль­ны­ми шага­ми и тес­нил Сель­ский мир. Это была дан­ность, кото­рая застав­ля­ла с собой счи­тать­ся.

Про­стран­ство, созда­ва­е­мое совре­мен­ны­ми инфор­ма­ци­он­ны­ми тех­но­ло­ги­я­ми, пара­док­саль­но меня­ет и само быто­ва­ние лите­ра­ту­ры как куль­тур­но­го фено­ме­на, и содер­жа­тель­ную сфе­ру лите­ра­тур­но­го про­из­ве­де­ния. Какие вызо­вы предъ­явит нам буду­щее? Сре­ди каких явных и вир­ту­аль­ных пара­док­сов мы будем жить в бли­жай­шие деся­ти­ле­тия?..

Сер­гей Голуб­ков 

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра»,

№ 12 – 13 (100 – 101) за 2016 год