Самарский июль я просто съем!

Жопро­вёрт

Бор­ское – ска­зоч­ное село, в кото­ром цар­ству­ют пес­ки. Там нет гря­зи. После дождя или когда тают сне­га – там, как губ­ка, все впи­ты­ва­ю­щий песок. Горе­сти и радо­сти, мрач­но­сти и стра­сти – все впи­ты­ва­ет. Там Бузу­лук­ский бор, нар­коз из слад­ких древ­них сосен, сто­ит сте­ной. Там бар­ха­ны с пере­ка­ти-поле, по кото­рым так отча­ян­но рулить на машине.

Быва­ют такие шаль­ные слег­ка жен­щи­ны, кото­рые жмут на педа­ли боси­ком, живут боси­ком, без жало­сти к себе и к маши­нам… И таким жен­щи­нам очень нра­вит­ся, пере­се­кая пес­ча­ные эти хол­мы над боло­та­ми, дро­жать в машине, как на трак­то­ре.

Самар­ка вокруг Бор­ско­го делит­ся на два рука­ва. Бор­ская Самар­ка зарос­ла тиной, Заплав­нен­ская – стрем­ни­на пол­но­вод­ная, а меж­ду ними – Вол­чий бугор. И вез­де, как на самом шикар­ном курор­те, про­ло­же­ны доро­ги, по кото­рым мож­но гулять, мчать­ся на машине. Все­гда. Пото­му что песок…

И вос­крес­ным утром, после дождя, тихая-тихая дерев­ня. Я бре­ду за око­ли­цу, что­бы под­пи­тать­ся впе­чат­ле­ни­я­ми и при­ро­дой. В джин­си­ках, во вьет­нам­ках. Руки в кар­ма­ны. Май­ка рас­тя­ну­тая коро­тень­кая. Пят­ки чер­ные. В город­ских грязь ого­род­ная въеда­ет­ся сра­зу же, про­во­дя водо­раз­дел меж­ду жиз­ня­ми.

Впе­ре­ди – два мужич­ка. Топа­ют по широ­ко­му бор­ско­му пес­ча­но­му «про­спек­ту». Пока­чи­ва­ют­ся уме­рен­но. Как моя баба Катя при­го­ва­ри­ва­ла: «Мы не тол­стые, мы – лад­ные!» Вот и мужич­ки – такие лад­ные, не пья­нень­кие, а теп­лень­кие.

При­го­вор­ки у бабы Кати – кла­дезь! Мне боль­ше всех нра­вит­ся: «День­ги – навоз! Сего­дня – нет, а зав­тра – воз!»

И вот. Один дядень­ка дру­го­му гово­рит:

– А ты зна­ешь, люди ино­гда друг дру­гу клич­ки дают! Вот по самой выра­зи­тель­ной их осо­бен­но­сти…

Даль­ше сле­ду­ют при­ме­ры.

– Да это не клич­ки, – уточ­ня­ет вто­рой, – это [мор­щит лоб]… псев­до­ни­мы!

В этот момент я порав­ня­лась с ними на оди­но­кой ули­це и, обо­гнав, поспе­ши­ла впе­ред, зами­рая от вос­тор­га от «псев­до­ни­ма». А мне вслед раз­да­ва­лось:

– Коль, а как ты дума­ешь, какой вон той девуш­ке псев­до­ним мы дадим?

– Какой-какой?! – захо­хо­тал Коля. – Жопро­вёрт!

И я при­пу­сти­ла с гор­ки, уми­рая в ладо­ни от сме­ха.

Вер­гун-канал

Уже под­ни­ма­ясь на яр после сво­е­го утрен­не­го похо­да к «Сто­ун­хен­джу» (это посре­ди ров­но­го поля «кости» пору­шен­ных дере­вьев, выстро­ен­ные кру­гом), вижу пузо и зарос­шую волос­ня­ком лапу с древ­ней тату­и­ров­кой, про­тя­ги­ва­ю­щую мне лебе­ду.

«А я с буке­том!» – ска­за­ло пузо, и я вспом­ни­ла авто­ра жопро­вёр­та. Раз­го­во­ри­лись. Дед рас­ска­зал мне, что рань­ше, когда бор­ская Самар­ка была еще пол­но­вод­ной, от болот, от тор­фя­но­го заво­да, това­рищ Вер­гун, дирек­тор заво­да, про­рыл канал к Самар­ке. А я этот канал зна­ла как «пер­вый руче­ек». Вот и всё. У всех своя исто­рия.

А Самар­ке нашей, по мне­нию деда, не хва­та­ет мет­ра высо­ты, что­бы сно­ва стать пол­но­вод­ной, как заплав­нен­ский рукав. И нашлись бор­ские молод­цы, кото­рые на трак­то­рах отпра­ви­лись под­ни­мать Самар­ку на метр. Но их пой­ма­ли и отпра­ви­ли назад: лес­ни­че­ство, запо­вед­ник.

И у каж­до­го чело­ве­ка свои обра­зы одно­го и того же места. Я сфо­то­гра­фи­ро­ва­ла «Сто­ун­хендж» и поня­ла, что это толь­ко в моем вооб­ра­же­нии страш­ный кол­дов­ской круг, а на фото­гра­фии – пень­ки, коряж­ки…

Я голо­ву задра­ла, птиц неве­до­мых мне слу­шаю, тра­вы вды­хаю и в послед­ний момент уви­де­ла чер­ное, жир­ное изви­ва­ю­ще­е­ся тело, засколь­зив­шее в тра­ву, чуть не насту­пи­ла.

Дедуш­ка мой и папа были путе­ше­ствен­ни­ка­ми-нату­ра­ли­ста­ми-худож­ни­ка­ми. Рыбал­ка, оди­но­че­ство на при­ро­де, этюд­ни­ки. На даче мы ухо­ди­ли с деду­лей на огром­ные белые валу­ны. Доста­ва­ли аль­бо­мы, кисточ­ки. Он ломал для меня палоч­ку, пре­вра­щая в рамоч­ку, и учил искать кра­со­ту для кар­ти­ны. И вот я уже жут­ко взрос­лая бре­ду за око­ли­цу и все наво­жу и наво­жу рамоч­ку. И кра­со­той этой напить­ся никак не могу.

Сча­стье – река в носу

Купать­ся в Самар­ке уме­ют толь­ко дере­вен­ские! Это вихрь.

У тети Любы есть люби­мый зять. Когда-то, дав­но, мы поеха­ли на Самар­ку тол­пой жен­щин – и общий зять Саш­ка, похо­жий на каза­ка из «Тихо­го Дона», толь­ко я забы­ла, на кого. Неболь­шо­го росточ­ка, но с блес­ком в гла­зе, ух, огонь! И нос! Ну страсть как люб­лю носы с гор­бин­кой. И вот этот Саш­ка погнал всю тол­пу баб – ста­рых, моло­дых, на сно­сях, вся­ких – в Самар­ку!

Я до сих пор пом­ню реч­ной вкус в носу, когда тебя сомом тащат в глу­би­ну, под­ки­ды­ва­ют, под­ны­ри­ва­ют, топят, сгре­ба­ют в охап­ку. А потом про­тив стре­ми­тель­но­го тече­ния теп­лой реки ты бежишь, рас­ки­нув руки, ты хочешь бежать, а тече­ние тебя не пус­ка­ет. Дно – вол­ни­стый песо­чек, но есть ямы. И ты паро­во­зишь эту стрем­ни­ну, захле­бы­ва­ешь­ся, а Саш­ка как под­ныр­нет, как за пят­ку схва­тит – и воло­ком тащит назад, а вода – в нос, в рот. Баш­кой выны­ри­ва­ешь, хва­та­ешь воз­дух и дури­ком летишь, под­ки­ну­тая силь­ны­ми рука­ми. Сча­стье – это вкус реки в носу. Надо про­сто уметь купать­ся от души! 

Тенё­та

Галя Кали­бер­да при­ка­ти­ла на вело­си­пе­де сни­мать пока­за­ния счет­чи­ка. Пошла с досмот­ром. Зем­лю щупа­ет: поли­ва­ла ли. Нет-нет, да вста­вит палец в какую-нибудь кадуш­ку. Нет-нет, да подер­га­ет трав­ку – сор­ня­ки.

Зашла в дом. Села пого­во­рить. «Вот мать твоя мне заяв­ля­ет: поче­му ты, Галя, всю тенё­ту не пере­ло­ви­ла?! А как же я ее пере­лов­лю, тенё­ту-то?! Она ж на ногах длин­ных ска­чет. Да и в доме надо жить. Вот мы живем в избе, а тенё­та все рав­но есть».

Я слу­шаю и захле­бы­ва­юсь от вос­тор­га от сло­ва тако­го – «тенё­та», уже вся дро­жу от пред­вку­ше­ния его запи­сать и спря­тать про запас, что­бы потом, наедине с собой, сочи­нить, намо­тать на него исто­рию.

– Галь, а что такое тенё­та?

– Тенё­та-то? А ты не зна­ешь? Пау­ки тон­кие на длин­ных нож­ках. Ска­чут по избе и одну ниточ­ку-пау­тин­ку за собой тащат! Пой­дем, я тебе пока­жу тенё­ту!

Пошла со мной к окош­ку. А на нем пау­тин­ка – ниточ­ка, как качель­ки. А тенёт-то я и вправ­ду виде­ла. Они у мамы в ван­ной-туа­ле­те. Там есть такая пари­лоч­ка, где тру­ба горя­чая, когда зимой топит­ся. Вален­ки там, вени­ки и тенё­ты.

Ну что за язык такой кра­си­вый?! Вот оби­та­ли рань­ше в домах Чуры, Пра­щу­ры, Бере­ги­ни, домо­вые и тенё­ты! Душа дома. Галя гово­рит: «Их раз­ве пой­ма­ешь? Они пры­га­ют на сво­их длин­ных нож­ках с две­ри на окно, с окна на шкаф, со шка­фа на обра­за – и вере­воч­ку-кудель за собой тащат. Тенё­ты – это бере­ги­ни».

– Галь, а что за фами­лия такая у тебя слав­ная, Кали­бер­да? Ты не бор­ская?

– Да какая я Кали­бер­да, это муж у меня был Кали­бер­да, из Хер­со­на, а я – Ива­но­ва! Мате­ри тво­ей не гово­рю, что окон­чи­ла Бор­ский тех­ни­кум на садо­во­да. А то она узна­ет, что я еще садо­вод, – поста­вит отве­чать за ого­род. Ох, у вас, у город­ских, – ника­ко­го вку­са! Ты посмот­ри, как мать цве­ты сажа­ет: в кучу, лун­ки не дела­ет! А у меня в ого­ро­де – Эрми­таж! Тра­вин­ки-сорин­ки не сыщешь! Чтоб сви­ней кор­мить, сажаю око­ло ворот спе­ци­аль­но сор­ня­ки, поли­ваю, а они не рас­тут! Боят­ся меня. 

– Галь, а меня кош­ка даже не боит­ся. Мота­ет­ся по сто­лам – одни стра­да­ния. 

– Ой, Зой, да у меня четы­ре кош­ки: все послуш­ные – страх! Я их вос­пи­ты­ваю! А ты как дума­ла?! Мор­дой об стол! Толь­ко залез­ла на обе­ден­ный стол – я ее мор­дой, мор­дой. И ремень свой весь о них обо­рва­ла! 

Пря­мая и силь­ная Галя с гор­до­стью посмот­ре­ла на свой ремень – его на месте не ока­за­лось – а я так прям и уви­де­ла пор­ту­пею!

– Ох, и люб­лю я сво­их кошек… Будешь уез­жать – не забудь все выклю­чить. А тенё­ты – я их для мате­ри тво­ей, конеч­но, полов­лю, вени­ком смах­ну, но это бес­по­лез­но! Тенё­ты – они ведь как: ниточ­ка­ми сво­и­ми душу опле­тут. Кажет­ся, что ниточ­ка тон­кая – порвешь и выско­чишь. Ан нет, дер­жит тенё­та-то.

Хива

В бор­ских ули­цах есть «кон­цы». Без назва­ний. Кро­ме, раз­ве что, Хивы. Хива – это окра­и­на села. Бар­ха­ны. Песок. Сто­ро­на Бузу­лук­ско­го бора. Тетя Люба все­гда гово­ри­ла: «В вашем кон­це все­гда так». «Наш конец» был самый яр над Самар­кой. Я вче­ра шла пеш­ком в дру­гой конец села по ули­це Ленин­град­ской, на кото­рой живу. Ули­цу Ленин­град­скую пере­се­ка­ет Некра­сов­ская. Тетя Люба живет на Сте­па­на Рази­на. В мага­зин­чик мы ходи­ли на Пер­во­май­скую. Ули­ца Побе­ды спус­ка­ет­ся к Самар­ке. И так далее.

В дере­вен­ских ули­цах прак­ти­че­ски нет аутен­тич­ных назва­ний. И без­молв­ству­ют «кон­цы»: наш – ваш. Толь­ко Хива сви­де­тель­ству­ет о мигра­ци­он­ных вол­нах.

Бежит вче­ра по Ленин­град­ской мужи­чок-ста­ри­чок. В паке­ти­ке тащит бан­ку трех­лит­ро­вую тяже­лую. И такой он сму­щен­ный и радост­ный, что я голо­ву мог­ла дать на отсе­че­ние, что тащил само­гон­ку. Порав­ня­лась с ним «девят­ка». Моло­дой мужик за рулем. Но такой прям хоро­ший! Тоже радост­ный и сму­щен­ный. Загру­зил дед­ка, и они с бан­кой уеха­ли. По Ленин­град­ской. В наш конец.

А я иду в Хиву. И с воз­рас­том поня­ла, как на муж­чин надо смот­реть: лас­ко­во, как коро­вуш­ка. Что, от меня убу­дет, что ли? Мимо едет мужи­чок на вели­ке. Даже опи­сать не смо­гу. Непри­мет­ный такой. И я ему отве­си­ла щед­ро буре­нуш­кин­ско­го взгля­да. А он запел. И поехал в наш конец. И пес­ня его тихая, но какая-то радост­ная, как полын­ка, уга­са­ла по Ленин­град­ской.

Мадон­на с синя­ка­ми

Я не могу жить в деревне доль­ше суток! Даже в супер­де­ревне и в супер­до­ме со все­ми удоб­ства­ми. На мами­ных чудо-кро­ва­тях и на накрах­ма­лен­ных про­сты­нях я про­сы­па­юсь от скре­же­та соб­ствен­ных пяток! Я пар­шив­лю в деревне стре­ми­тель­но и необ­ра­ти­мо! Моя тон­кая кожи­ца пре­вра­ща­ет­ся в наждач­ную бума­гу. Педи­кюр фос­фо­рес­ци­ру­ет сквозь чер­но­ту въев­ше­го­ся пыль­но­го пес­ка. Меня съе­да­ют тут же все кро­во­пий­цы. На гла­за я надви­гаю пла­ток, так как про­че­сать спу­тав­ши­е­ся воло­сы уже не могу. И начи­наю хотеть домой, на Вол­гу, страст­но. Так же страст­но я, сло­мя голо­ву, про­ез­жаю нелю­би­мые участ­ки пути домой: Метал­ло­ке­ра­ми­ку, Пет­ра Дуб­ра­ву, Зуб­ча­ни­нов­ку, то есть от Кине­ля до Сама­ры. И как толь­ко выры­ва­юсь на воз­вы­шен­ность над Вол­гой – сно­ва живу!

Я – город­ская и волж­ская. И ниче­го с этим не поде­ла­ешь. Вче­ра зашла уже вече­ром в цен­тре в «Пяте­роч­ку» – в Бор­ском все то же, как и в горо­де: «Маг­ни­ты», «Пяте­роч­ки». Сто­ят пере­до мной в кас­су две жен­щи­ны. Гряз­ные, с фин­га­ла­ми, – как и я, навер­ное, город­ские. Одна дер­жа­ла на руках груд­но­го ребен­ка. Он спал. Жар­ко. В гряз­нень­кой рас­па­шон­ке. Но вид­но – здо­ро­вень­кий, кре­пыш. Мать про­би­ва­ла на кас­се вод­ку и сар­дель­ки. В шор­тах и в таком сек­су­аль­ном топе. Гряз­ная вся. Синяк на носу, воло­сы как пак­ля. По лицу – ста­рая, измож­ден­ная жен­щи­на. А тело! Тело совер­шен­но моло­дое, кра­си­вое, упру­гое. Как же так быва­ет?! Порок сжи­ра­ет, губит лицо, делая его сто­лет­ним. И сохра­ня­ет деви­чью пыш­ную фигу­ру, ноги кра­си­вые, грудь. Что вооб­ще за жизнь наша? Кто рас­пре­де­ля­ет бла­га нам? Горе­сти и радо­сти? Неко­то­рые жен­щи­ны мают­ся – не могут родить. А у этой мадон­ны в синя­ках – такое биб­лей­ское дитя.

Нины груст­ные

За Самар­кой – ост­ров, Вол­чий бугор, пята­чок меж­ду дву­мя рука­ва­ми. И доро­га идет широ­кая, из камеш­ков, катись на вело­си­пе­де – не хочу! Но «каза­ки» – кро­во­пий­цы! Ата­ку­ют из заса­ды – и уже не выпус­ка­ют добы­чу. Один вце­пил­ся мне в локоть и всю кро­вуш­ку выпил.

Я так взя­лась от отча­я­ния кру­тить педа­ли – педаль отва­ли­лась. Поэто­му пошла за око­ли­цу пеш­ком. Кра­со­та – неве­ро­ят­ная: про­стор, ветер, поля, луга. А вме­сто рамы – зелень зарос­шей Самар­ки и лес. Вдоль доро­ги – синие цве­точ­ки. Я не знаю, как они назы­ва­ют­ся, но зову их Нина.

Нина – так зва­ли мами­ну маму, очень кра­си­вую и очень несчаст­ную. Маму роди­ла она позд­но. Это была тра­ги­че­ская любовь. И рано умер­ла. Мама с 12 лет сиро­та. А когда Нина при­ез­жа­ла в Бор­ское – любо­ва­лась эти­ми цве­точ­ка­ми. Нина моя груст­ная, набе­ру тебя в буке­тик и всплак­ну.

Зоя КОБОЗЕВА

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Фото авто­ра

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», № 24 (102) за 2016 год