Жгучие тайны родословной или эффектный автомиф?

Автор дает сво­е­му про­из­ве­де­нию жан­ро­вый под­за­го­ло­вок — «био­гра­фи­че­ский роман». Да, на сей раз писа­тель отпра­вил­ся путе­ше­ство­вать в глу­би­ны исто­ри­че­ско­го вре­ме­ни, сту­пил на вир­ту­аль­ные пути-доро­ги, отме­чен­ные вер­сто­вы­ми стол­ба­ми архив­ных доку­мен­тов, пожел­тев­ших ста­рин­ных фото­гра­фий.

И все это автор дела­ет во имя раз­гад­ки жгу­чих тайн соб­ствен­ной родо­слов­ной, под­спуд­но мучив­ших его со вре­мен моло­до­сти. Это тай­на соб­ствен­но­го про­ис­хож­де­ния, тай­на истин­ных отно­ше­ний пра­де­да и пра­баб­ки, скры­тых пеле­ной недо­мол­вок и неиз­вест­но­сти. Поми­мо локаль­ных био­гра­фи­че­ских откры­тий, писа­тель откры­ва­ет нечто неиз­ме­ри­мо боль­шее: «В про­цес­се поис­ка насто­я­щих роди­те­лей мое­го неза­кон­но­рож­ден­но­го деда мы нашли, я нашел нашу, мою Рос­сию, стра­ну жест­кую, гру­бую, роман­ти­че­скую и страст­ную». Эта Рос­сия былых эпох пред­ста­ет в оби­лии лиц, уни­каль­ных судеб, в пере­пле­те­нии жиз­нен­ных линий, в живой свя­зи пер­со­наль­ных локаль­ных мик­ро­ис­то­рий и исто­ри­че­ско­го бытия огром­но­го госу­дар­ства.

В боль­шей сво­ей части кни­га орга­ни­зо­ва­на по прин­ци­пу рома­на-мон­та­жа, посколь­ку текст ее вби­ра­ет доку­мен­ты и фраг­мен­ты чужих вос­по­ми­на­ний. Автор ука­зы­ва­ет на реаль­ные источ­ни­ки тако­го заим­ство­ва­ния и отво­дит себе скром­ную роль ком­мен­та­то­ра, изла­га­ю­ще­го свою пер­со­наль­ную точ­ку зре­ния на при­во­ди­мые «ввод­ные тек­сты». Подоб­ные кни­ги-мон­та­жи были попу­ляр­ны в рус­ской лите­ра­ту­ре 1920‑х годов. В то же вре­мя автор наста­и­ва­ет на сво­ем жан­ро­вом опре­де­ле­нии про­из­ве­де­ния («био­гра­фи­че­ский роман»), посколь­ку вся его сло­вес­ная кон­струк­ция вра­ща­ет­ся вокруг лич­но­сти повест­во­ва­те­ля и ее дра­ма­ти­че­ски раз­ви­ва­ю­ще­го­ся отно­ше­ния к тайне соб­ствен­ной родо­слов­ной. Перед нами роман­ная «исто­рия», име­ю­щая некий кон­цеп­ту­аль­ный кар­кас, объ­еди­ня­ю­щий раз­но­род­ную инфор­ма­цию писа­тель­ских архив­ных обре­те­ний, домыс­лов, дога­док.

У роман­но­го сюже­та все­гда есть вре­мен­ной раз­во­рот, опре­де­лен­ная ста­ди­аль­ность, этап­ность. Повест­во­ва­тель вспо­ми­на­ет: «В воз­расте 15 лет я сочи­нил себе свою вер­сию отца. Я при­ду­мал, что отец мой сын гра­фа. И, в свою оче­редь, − граф. Пото­му что мне хоте­лось объ­яс­нить сво­е­го отца. Мои измыш­ле­ния я запи­сал в крас­ную тет­радь, кото­рую пря­тал в при­над­ле­жа­щей нам сек­ции под­ва­ла под домом по ули­це Попе­реч­ной. Мать нашла тет­радь и устро­и­ла мне скан­дал. Отец сидел и улы­бал­ся, не вме­ши­ва­ясь. Сидел чуть в сто­роне на сту­ле. Еще я запом­нил его экс­тре­маль­ную стран­ность. Он уха­жи­вал за сво­и­ми ног­тя­ми с непо­нят­ной мне стра­стью и посто­ян­ной тща­тель­но­стью. У него был швей­цар­ский нож со мно­же­ством лез­вий и нож­нич­ка­ми. С помо­щью это­го ножа он под­ре­зал ног­ти и дово­дил их до совер­шен­ства с помо­щью пилоч­ки это­го же ножа. Более того, после всех этих опе­ра­ций он покры­вал ног­ти бес­цвет­ным лаком!!! Офи­це­ры Совет­ской Армии того вре­ме­ни были доволь­но гру­бо­ва­тые ребя­та. Поэто­му, конеч­но же, такой фрукт, как мой отец, выгля­дел белой воро­ной».

В этом отрыв­ке есть при­ме­ча­тель­ное выра­же­ние: «мне хоте­лось объ­яс­нить сво­е­го отца». В сущ­но­сти, во всех слу­ча­ях изу­че­ния соб­ствен­ной родо­слов­ной, в напи­са­нии архив­ных рома­нов и дру­гих авто­био­гра­фи­че­ских повест­во­ва­ний все­гда есть этот глав­ный нерв: объ­яс­нить сво­их близ­ких и даль­них пред­ков, а с помо­щью тако­го объ­яс­не­ния объ­яс­нить и само­го себя. Объ­яс­нить моти­вы тех или иных неожи­дан­ных поступ­ков, выбо­ра идео­ло­ги­че­ских, нрав­ствен­ных, эсте­ти­че­ских при­о­ри­те­тов, выбо­ра про­фес­си­о­наль­ных пер­спек­тив. Фак­ти­че­ски любой автор всту­па­ет на путь само­по­зна­ния, порой мучи­тель­ный и про­ти­во­ре­чи­вый, о чем обыч­но сви­де­тель­ству­ют и писа­тель­ские днев­ни­ки, и эпи­сто­ляр­ное насле­дие.

Нахо­дя у соб­ствен­но­го отца чер­ты непри­выч­ной для окру­же­ния душев­ной тон­ко­сти, дели­кат­но­сти, нали­чие стран­ных манер, автор на весь­ма зыб­ких (с доку­мен­таль­но-фак­то­гра­фи­че­ской точ­ки зре­ния) осно­ва­ни­ях стро­ит свою гипо­те­зу о высо­ко­род­ном про­ис­хож­де­нии Вени­а­ми­на Савен­ко, воз­во­дя его к деду Ива­ну Алек­сан­дро­ви­чу Зве­гин­це­ву, дво­ря­ни­ну, пред­ста­ви­те­лю воен­ной ари­сто­кра­тии. Догад­ки, почерп­ну­тые из сопо­став­ле­ния раз­но­род­ной инфор­ма­ции и недо­мол­вок в доку­мен­тах, под­креп­ля­ют­ся заин­те­ре­со­ван­ным и при­сталь­ным писа­тель­ским вгля­ды­ва­ни­ем в ста­рые фото­гра­фии.

Уже с воз­рос­шей убеж­ден­но­стью автор резю­ми­ру­ет: «Дед Иван Алек­сан­дро­вич и внук его Вени­а­мин Ива­но­вич пора­зи­тель­но похо­жи. Те же ред­кие воло­сы, обе­ща­ю­щие ран­нюю лыси­ну, то же мяг­кое, ско­рее без­воль­ное, ско­рее апа­тич­ное лицо. Лишь при­чес­ки раз­нят­ся да пого­ны. По при­чес­кам, по моде кон­ца XIX века у Ива­на Алек­сан­дро­ви­ча такие пух­лые наче­сы на уши, у совет­ско­го офи­це­ра Вени­а­ми­на Ива­но­ви­ча — воло­сы над вис­ка­ми корот­ко остри­же­ны. Раз­ли­ча­ют­ся два офи­це­ра и по пого­нам. У Ива­на Алек­сан­дро­ви­ча на пле­чах эпо­ле­ты, у Вени­а­ми­на Ива­но­ви­ча — твер­дые ста­лин­ские золо­ти­стые, как цер­ков­ная пар­ча, пого­ны. А так прак­ти­че­ски одно и то же лицо».

Рекон­стру­и­руя кар­ти­ну мимо­лет­ных отно­ше­ний сво­ей пра­баб­ки — сол­дат­ки Вар­ва­ры Пет­ров­ны Савен­ко — и веро­ят­но­го пра­де­да Ива­на Алек­сан­дро­ви­ча Зве­гин­це­ва, автор пыта­ет­ся обуз­дать свою фан­та­зию худож­ни­ка, гото­вую вот-вот сотво­рить высо­ко­пар­но-мело­дра­ма­тич­ную исто­рию мятеж­ной стра­сти, лома­ю­щей сослов­ные пре­гра­ды. При­ме­ча­тель­ны писа­тель­ские сни­жа­ю­щие уточ­не­ния: «После пыл­ко­го гре­ха в брич­ке, да может все было еще про­ще, чего там, барин задрал сво­ей быв­шей дво­ро­вой дев­ке подол, толь­ко и все­го, Иван Алек­сан­дро­вич уехал. <…> Такая любовь меж­ду бари­ном и дев­кой. И он мой род­ствен­ник, и она. Она — народ, силь­ный, лука­вый, страст­ный, но фата­ли­стич­ный, хуже буд­ди­стов. Иван Алек­сан­дро­вич тоже силь­ный, лука­вый, фата­ли­стич­ный, зна­ю­щий, что у каж­до­го свой путь, у госу­дар­ствен­но­го мужа — свой, у сол­дат­ской жены — свой».

В этих суж­де­ни­ях есть что-то от попыт­ки постро­ить некую идео­ло­ги­че­скую схе­му, сотво­рить авто­миф. К тако­му часто стре­мят­ся писа­те­ли, рас­смат­ри­вая соб­ствен­ную био­гра­фию как некий мно­го­ком­по­нент­ный текст, кото­рый они воль­ны с той или иной сте­пе­нью худо­же­ствен­ной досто­вер­но­сти допи­сы­вать и редак­ти­ро­вать. Неред­ко это пре­сло­ву­тое «делать себе био­гра­фию» ста­но­вит­ся настой­чи­вым жела­ни­ем и пер­со­наль­ным про­ек­том писа­те­ля. Иной писа­тель, стре­мя­щий­ся не толь­ко писать инте­рес­но, но и жить инте­рес­но, уез­жа­ет на вой­ну, погру­жа­ет­ся в пучи­ну соци­аль­ных битв, отправ­ля­ет­ся в кру­го­свет­ное путе­ше­ствие, ста­но­вит­ся пер­во­от­кры­ва­те­лем како­го-нибудь мало­из­вест­но­го угол­ка пла­не­ты, на вре­мя меня­ет про­фес­сию и круг сво­е­го соци­аль­но­го обще­ния.

В лите­ра­ту­ро­ве­де­нии сей­час исполь­зу­ет­ся поня­тие «текст лич­но­сти», обла­да­ю­щее сво­и­ми семи­о­ти­че­ски­ми функ­ци­я­ми. В отли­чие от близ­ко­го поня­тия «твор­че­ский мир» — кото­рый таит­ся в духов­ных нед­рах писа­тель­ской лич­но­сти, текст лич­но­сти — это то, что писа­тель экс­пли­ци­ру­ет, выно­сит на люди, так ска­зать, «дает про­чи­тать дру­гим». Текст лич­но­сти гар­мо­нич­но сум­ми­ру­ет и напи­сан­ное писа­те­лем, и ска­зан­ное им, и всю сово­куп­ность про­из­ве­ден­ных писа­те­лем поступ­ков, пове­ден­че­ских жестов и реак­ций.

Всмат­ри­ва­ясь в био­гра­фии сво­их род­ствен­ни­ков, писа­тель стре­мит­ся осмыс­лить неко­то­рые неслу­чай­ные, на его взгляд, схож­де­ния в харак­те­рах, в при­выч­ках, в пове­ден­че­ских реак­ци­ях, в поступ­ках, в устрем­ле­ни­ях. Выстра­и­вая по прин­ци­пу кон­тра­пунк­та двух­част­ную фор­му­лу сво­е­го родо­сло­вия (где, с одной сто­ро­ны, «при­над­леж­ность к ари­сто­кра­тии Рос­сий­ской импе­рии», а с дру­гой — «бушу­ю­щий в моих венах народ»), автор обре­та­ет иско­мые клю­чи к соб­ствен­но­му душев­но­му и духов­но­му миро­устрой­ству. «Мно­гое, что мне каза­лось стран­ным в моем отце и во мне самом, объ­яс­ни­лось. Пото­му я и решил­ся напи­сать эту кни­гу, несмот­ря на то, что мно­гие дока­за­тель­ства навсе­гда и необ­ра­ти­мо съе­ло вре­мя».

Да, в автор­ских объ­яс­не­ни­ях и раз­гад­ках нема­ло чисто инту­и­тив­ных оза­ре­ний и допу­ще­ний, свое­воль­но­го жела­ния по-писа­тель­ски лихо запол­нить име­ю­щи­е­ся зия­ния в систе­ме стро­гих фак­тов. Есть, конеч­но, и при­су­щее авто­ру нар­цис­си­че­ское любо­ва­ние сво­ей осо­бой утон­чен­но­стью, скры­тым ари­сто­кра­тиз­мом.
Но при всем этом кни­га застав­ля­ет чита­те­ля заду­мать­ся о тра­ги­че­ском вре­ме­ни кри­зис­но­го ХХ века, когда люди, боясь стро­гих и кате­го­рич­ных анкет, скры­ва­ли под­лин­ные обсто­я­тель­ства сво­е­го про­ис­хож­де­ния.

Когда без­жа­лост­но было низ­верг­ну­то в пучи­ну небы­тия само поня­тие мно­го­по­ко­лен­но­го дома (дво­рян­ско­го, купе­че­ско­го, мещан­ско­го, кре­стьян­ско­го), хра­нив­ше­го в сво­их сте­нах усто­яв­ший­ся уклад. Когда боя­лись сбе­ре­гать семей­ные архи­вы, посколь­ку в иных соци­аль­но ост­рых обсто­я­тель­ствах (ска­жем, при аре­стах 1930‑х годов) эти архи­вы мог­ли сви­де­тель­ство­вать про­тив сво­их хозя­ев. Была непо­пра­ви­мо пору­ше­на связь вре­мен. Быва­ет горест­но и обид­но смот­реть на ту или иную непод­пи­сан­ную ста­рин­ную груп­по­вую фото­гра­фию. Или на сни­мок, из кото­ро­го по каким-то неве­до­мым ныне нам при­чи­нам были выре­за­ны изоб­ра­же­ния отдель­ных людей. Безы­мян­ные лица с уко­риз­ной смот­рят с этих фото­гра­фий, без­успеш­но и немо пыта­ясь что-то пове­дать нам.

И вот сей­час люди, обла­дая совер­шен­но новы­ми инфор­ма­ци­он­ны­ми тех­но­ло­ги­я­ми, пыта­ют­ся в меру открыв­ших­ся воз­мож­но­стей вос­ста­но­вить эту живую связь эпох, эти тре­пет­но-тон­кие ниточ­ки, свя­зы­ва­ю­щие мно­гие поко­ле­ния. Тай­ны пер­со­наль­ных родо­слов­ных манят людей, ждут сво­ей раз­гад­ки…

Лимо­нов Э.
Седо­го гра­фа сын побоч­ный: био­гра­фи­че­ский роман.
СПб.: Лим­бус Пресс, Изда­тель­ство К. Туб­ли­на, 2018. — 192 с.
Купить кни­гу