Кабинетная мифология, или Самарское язычество

Одной в дей­стви­тель­но­сти жили горо­жане. Дру­гая — та, кото­рую мож­но напи­сать по офи­ци­аль­ным доку­мен­там, посту­пав­шим в какие-либо цен­траль­ные учре­жде­ния стра­ны. А язы­че­ство — это мно­го­бо­жие. Покло­не­ние раз­ным богам. И пусть в этом тек­сте «самар­ское язы­че­ство» ста­нет мета­фо­рой, тем пан­тео­ном богов, кото­рым покло­ня­лись и покло­ня­ют­ся люди горо­да.

Но зна­ем ли мы всех богов? Поми­мо офи­ци­аль­ных? Город ведь боль­шой. Он состо­ит не толь­ко из интел­ли­ген­ции и пред­ста­ви­те­лей вла­сти. Он состо­ит из окра­ин, тру­щоб, рай­о­нов — госу­дарств, жите­ли кото­рых даже и не наве­ды­ва­ют­ся в исто­ри­че­ский центр. И вез­де люди. Чему они верят? А в сре­де интел­ли­ген­ции есть те, кото­рые не свя­за­ны с про­шлым горо­да, но кото­рым хочет­ся жить в горо­де с исто­ри­ей. Поэто­му они тво­рят эту исто­рию. Ту, кото­рую хотят.

На семи­на­ре по исто­рии рус­ской город­ской куль­ту­ры XIX века вста­ет моло­дой чело­век, сим­па­тич­ный такой, худень­кий, серьез­ный. При­нял поэ­ти­че­скую позу. Груст­но посмот­рел в окно. За окном уни­вер­си­тет­ским — вся Вол­га вид­на. Небо бес­край­нее. Дали. Я и не вспом­ни­ла к это­му момен­ту, что дава­ла на про­шлом заня­тии зада­ние под­го­то­вить малень­кие сооб­ще­ния о город­ской соци­о­куль­тур­ной сре­де, повсе­днев­но­сти, быте, инфра­струк­ту­ре. А моло­дой чело­век гово­рит: «Немно­го поз­во­лю себе пере­фра­зи­ро­вать А. А. Ахма­то­ву…» И начи­на­ет очень кра­си­во и про­ник­но­вен­но читать сти­хи. Я, как самая бла­жен­ная учи­тель­ни­ца, таю и уба­ю­ки­ва­юсь. И тут вдруг пони­маю, что под риф­му послед­ней стро­ки долж­но после­до­вать сло­во «г — но». Не успе­ва­ет у меня прой­ти мик­ро­шок, как моло­дой чело­век объ­яв­ля­ет тему докла­да: «Город­ская кана­ли­за­ция и сани­тар­ное состо­я­ние рус­ских горо­дов». И пока­зы­ва­ет уди­ви­тель­ные ста­рые фото­гра­фии рус­ских мужи­ков, отве­чав­ших за вся­кие сто­ки, ямы, нечи­сто­ты. А сту­ден­ты не гото­вы слу­шать рас­сказ об экс­кре­мен­тах. Сту­ден­там смеш­но. Раз­ве это насто­я­щая исто­рия или куль­ту­ра?! Им пода­вай чистую каби­нет­ную исто­рию — каби­нет­ную куль­ту­ру, в кото­рой нет тела, болез­ней, клад­бищ. Одна высо­кая душа…

А в сере­дине XIX века в Сама­ре основ­ны­ми вида­ми убор­ки мусо­ра и нечи­стот были ассе­ни­за­тор­ская служ­ба, устрой­ство выгреб­ных ям при домах и вывоз отхо­дов в спе­ци­аль­но выры­тые рвы и кана­вы. Про­цесс очи­ще­ния выгреб­ных ям по тре­бо­ва­нию вра­чеб­но-поли­цей­ской инструк­ции дол­жен был выгля­деть сле­ду­ю­щим обра­зом. В очи­ща­е­мые ямы на каж­дые 100 пудов нечи­стот добав­ля­лось око­ло двух с поло­ви­ной пудов рас­тво­ра, кото­рый состав­лял­ся из одной части по весу желез­но­го купо­ро­са и из двух частей по весу воды. После рас­твор пере­ме­ши­вал­ся до совер­шен­но­го уни­что­же­ния зло­во­ния. Зимой замерз­шие нечи­сто­ты нуж­но было раз­ло­мать в ком­ки и облить их тем же рас­тво­ром. Заме­нять желез­ный купо­рос доз­во­ля­лось хло­ри­стым мар­ган­цем. После уни­что­же­ния зло­во­ния яма долж­на про­вет­ри­вать­ся для уда­ле­ния угле­кис­ло­го газа. Для удо­сто­ве­ре­ния, вывет­рил­ся ли газ, в яму опус­ка­лась зажжен­ная све­ча: если она поту­ха­ет или «горит худо», то работ­ни­ку в яму нель­зя было спус­кать­ся. Когда газ из ямы вывет­ри­вал­ся, в нее опус­кал­ся при­вя­зан­ный к верев­ке работ­ник. При дан­ной про­це­ду­ре дол­жен был при­сут­ство­вать двор­ник и быть постав­лен­ным в извест­ность квар­таль­ный над­зи­ра­тель.

Но это еще один уро­вень каби­нет­ной мифо­ло­гии, такие тре­бо­ва­ния были обо­зна­че­ны в мате­ри­а­лах Самар­ской город­ской думы. А на прак­ти­ке в 1867 году чле­ны Вра­чеб­но­го отде­ле­ния Сама­ры отме­ча­ли, рас­смат­ри­вая сани­тар­ное состо­я­ние горо­да в отно­ше­нии «отхо­жих мест и люд­ских извер­же­ний»: «Отхо­жие места устро­е­ны дво­я­ким обра­зом: или при доме, или во дво­ре. Пер­вые постав­ле­ны обык­но­вен­но око­ло глав­но­го вхо­да в дом, име­ют часто сте­ны доща­тые с боль­ши­ми щеля­ми, две­ри неплот­но запи­ра­ю­щи­е­ся, сиде­ния без крыш­ки, содер­жат­ся внут­ри крайне неопрят­но, а для устра­не­ния зло­во­ния име­ют отвод­ные тру­бы. Отхо­жие места во дво­ре устра­и­ва­ют­ся самым про­стым обра­зом: выры­ва­ют на любом месте без раз­бо­ра яму при­бли­зи­тель­но в аршин глу­би­ной, ста­вят на эту яму малень­кую буд­ку из досок, в кото­рой ино­гда толь­ко быва­ет сиде­нье, когда яма напол­ни­лась испраж­не­ни­я­ми, она зака­пы­ва­ет­ся зем­лёй, а буд­ка пере­дви­га­ет­ся на несколь­ко шагов в сто­ро­ну на вновь выры­тую яму. Кро­ме того, в зна­чи­тель­ном чис­ле мещан­ских домов не име­ет­ся вовсе ника­ко­го устрой­ства, отхо­жим местом слу­жит весь двор и наве­сы».

Дру­гой — очень вос­пи­тан­ный сту­дент — под­ни­ма­ет руку: «У меня сооб­ще­ние о город­ских клад­би­щах. Ска­жи­те, пожа­луй­ста, а пре­зен­та­ция обя­за­тель­но долж­на быть?» (То есть кар­тин­ки.)

Клад­би­ще, отно­ше­ние к смер­ти — это еще один уро­вень исто­рии, куль­ту­ры горо­да, его лицо, если хоти­те, тоже. Когда-то дав­но, рабо­тая в Твер­ском архи­ве, я наткну­лась на тру­ды одно­го энту­зи­а­ста XIX века, кото­рый ходил по клад­би­щам, соби­рал инте­рес­ные эпи­та­фии и пуб­ли­ко­вал их в неофи­ци­аль­ной части «Твер­ских губерн­ских ведо­мо­стей». То есть горо­жане писа­ли на памят­ни­ках эпи­та­фии! Я запом­ни­ла наизусть две из них. Жена пишет почив­ше­му мужу: «Гово­ри­ла тебе я, Ты не ешь гри­бов, Илья! Не послу­шал и поку­шал — Ну, теперь вина твоя!» А какой-то муж оформ­ля­ет памят­ник упо­ко­ив­шей­ся жене сле­ду­ю­щи­ми сти­ха­ми: «Под сим кре­стом погре­бе­на /​Моя закон­ная жена /​Я про­жил с нею мно­го лет /​Она гото­ви­ла обед /​Не зна­ла сче­та в день­гах, нет! /​И, выхо­дя все­гда из смет, /​Она отпра­ви­лась в тот свет. /​За это шлю моей Аннет /​И бла­го­дар­ность и при­вет».

Выгля­дит как исто­ри­че­ский анек­дот. Но эту исто­рию я почерп­ну­ла из архи­ва. Ну зачем нам это, могил­ки и косточ­ки?! Раз­ве это насто­я­щая исто­рия?

В Сама­ру при­е­ха­ла про­фес­сор, зани­ма­ю­ща­я­ся куль­тур­ной памя­тью горо­жан, и попро­си­ла позна­ко­мить ее с энту­зи­а­ста­ми «Том Сой­ер Феста», вос­ста­нав­ли­ва­ю­щи­ми город­скую сре­ду, реста­ври­ру­ю­щи­ми город­ские дома. Она, кста­ти, пред­по­ла­га­ла, что это будет воз­раст­ная кате­го­рия 20+. Но ока­за­лось — 30 – 40+. Нас любез­но встре­тил глав­ный бри­га­дир «Том Сой­ер Феста», Женя Нек­тар­кин.

Осень дожд­ли­вая еще не насту­пи­ла. Был све­тя­щий­ся рыжим вечер. Ули­цы, кафеш­ки надеж­но скры­ва­ли чре­во Сама­ры, ее дво­ри­ки — потай­ные миры. И толь­ко люби­мый все­ми жите­ля­ми это­го ска­зоч­но­го Порт­лен­да сме­лый капи­тан «Том Сой­ер Феста» в нахло­бу­чен­ном вяза­ном бере­те вел меня и иссле­до­ва­тель­ни­цу из дале­ко­го горо­да пока­зы­вать, как в Сама­ре любят ста­рый город.

Толь­ко что была респек­та­бель­ная ули­ца. Осве­щен­ная и бур­жу­аз­ная. Захо­дим за ново­дель­ную цер­ковь. А там — мир самар­ско­го дво­ри­ка. Хозя­ин — «камен­ный гость», в длин­ном чер­ном паль­то, седой, спо­кой­ный, со ста­ро­жиль­ской собач­кой на ста­ро­жиль­ском повод­ке. Бесед­ка — вся в неве­ро­ят­ных гир­лян­дах тря­по­чек. Оди­на­ко­вых мятых тря­по­чек, кото­рые шеле­стят в ночи и мер­ца­ют в све­те фона­рей. Это не тря­поч­ки ока­за­лись, когда я рас­смот­ре­ла побли­же. Скаль­пы! Так и хочет­ся напи­сать. Но и не скаль­пы вовсе. А оди­на­ко­вые листья таба­ка для хозяй­ской труб­ки. И тут дере­во око­ло бесед­ки зака­ча­лось в ночи и заше­ле­сте­ло золо­ты­ми листья­ми, испу­гав меня, как послан­цев из Евро­пы — трон визан­тий­ско­го импе­ра­то­ра.

Дере­во в без­вет­рен­но­сти рас­ка­чи­ва­лось и хру­сте­ло листья­ми. Ока­зы­ва­ет­ся, рас­те­ряв­ший­ся, как это все­гда быва­ет с кота­ми, кот-ста­ро­жил добрал­ся до послед­ней тон­кой вет­ки и балан­си­ро­вал на ней, боясь спрыг­нуть. Ноч­ной кот на отча­ян­ной осен­ней вет­ке. Потом по диа­го­на­лям внут­рен­них троп бра­вый капи­тан, руки в кар­ма­ны паль­тиш­ка, при­вел нас на ули­цу, где око­ло дере­вян­но­го дома в ночи сто­я­ла раз­но­цвет­ная тол­па вооду­шев­лен­ных его под­дан­ных. Капи­тан под­за­стрял, про­яв­ляя любез­ность к про­фес­со­рам. И его коман­да выдви­ну­ла неж­ней­ше­го и тре­пет­но­го архи­ви­ста, спе­ци­а­ли­ста по кре­по­стям XVII века, для при­би­тия таб­лич­ки к стене оче­ред­но­го воз­вра­щен­но­го к жиз­ни дома. Зная спи­ну архи­ви­ста и его осо­бен­ную при­чес­ку — я не мог­ла никак узнать их в све­те ночи и в пла­мен­ной одер­жи­мо­сти. Низом в тол­пе бега­ла хозяй­ка спа­сен­но­го дома и всех бла­го­слов­ля­ла. И мне неза­слу­жен­но доста­лось бла­го­сло­ве­ние, так как моя розо­вая шуба све­ти­лась в ночи. А еще она, эта шуба, очень мяг­кая, меня при­ят­но обни­ма­ла. Архи­вист тор­же­ствен­но и гор­до спу­стил­ся вниз и (я все­гда дума­ла, что пла­мен­ные архи­ви­сты пре­бы­ва­ют в исклю­чи­тель­ной аске­зе) при­гу­бил под вос­тор­жен­ные кри­ки ито­го­вой шипу­чей гусар­ской вла­ги. Капи­тан в вяза­ной тре­угол­ке был под­нят на руки и уне­сен в мир под­ве­де­ния ито­гов еще одно­го года спа­се­ния ста­ро­го самар­ско­го (в основ­ном мещан­ско­го) дома…

Эти люди, так тре­пет­но и горя­чо отно­ся­щи­е­ся к лицу доре­во­лю­ци­он­ной, исто­ри­че­ской Сама­ры, созда­ют еще одно ее лицо, еще одну мифо­ло­гию. Пото­му что сре­ди жите­лей спа­сен­ных домов есть и такие, кото­рые не хотят, что­бы их вет­хий фонд спа­са­ли, в надеж­де на пере­се­ле­ние в чистые спаль­ные мик­ро­рай­о­ны или еще в каких сво­их соци­о­куль­тур­ных язы­че­ствах запу­тав­шись. И те и дру­гие — горо­жане. У всех своя прав­да. Свой пан­те­он.

А мы со сту­ден­та­ми на заня­ти­ях слу­ша­ли исто­рию рус­ских роман­сов и песен и сами роман­сы и пес­ни. Не толь­ко клас­си­че­ские, но и так назы­ва­е­мые «жесто­кие», мещан­ские. Исто­рия рус­ской куль­ту­ры, горо­да, дерев­ни, ста­ни­цы — это исто­рия люб­ви, исто­рия тех богов, кото­рым покло­ня­лись люди про­шло­го, про­жи­вая свою мно­го­труд­ную жизнь. И вот выхо­дит моло­дой чело­век. Такой мод­ный и очень внешне совре­мен­ный, спор­тив­ный. И рас­ска­зы­ва­ет о созда­нии «каза­чье­го роман­са», пес­ни «Не для меня при­дет вяс­на…». Вклю­ча­ет этот романс с вос­хи­ти­тель­ной пре­зен­та­ци­ей доре­во­лю­ци­он­ных фото­гра­фий каза­ков и каза­чек — в мир­ной жиз­ни и во вре­мя войн. Льет­ся «Вяс­на». И я начи­наю реветь внут­ри, так как сна­ру­жи нель­зя, я пре­по­да­ва­тель. Реветь — пото­му что про­сто пони­маю: вот она, Роди­на! Насто­я­щая. Не каби­нет­ная.

Не для меня при­дет вяс­на,
Не для меня Дон разо­льет­ся.
Там серд­це деви­чье забьет­ся
С вос­тор­гом чувств — не для меня.

Не для меня цве­тут сады,
В долине роща рас­цве­та­ет,
Там соло­вей вес­ну встре­ча­ет,
Он будет петь не для меня.

Не для меня жур­чат ручьи,
Текут алмаз­ны­ми стру­я­ми,
Там дева с чер­ны­ми бро­вя­ми,
Она рас­тет не для меня.

Не для меня цве­тут цве­ты,
Рас­пу­стит роза цвет души­стый,
Сорвешь цве­ток, а он завя­нет,
Такая жизнь не для меня.

Не для меня при­дет Пас­ха,
За стол род­ня вся собе­рет­ся,
Вино по рюмоч­кам польет­ся
В пас­халь­ный день не для меня.

А для меня кусок свин­ца,
Он в тело белое вопьет­ся,
И сле­зы горь­кие про­льют­ся,
Такая жизнь, брат, ждет мяня.