Анекдот, молва и русский Мюнхгаузен

Имя Ефи­ма Яко­вле­ви­ча Кур­га­но­ва, ныне живу­ще­го в Пари­же и рабо­та­ю­ще­го про­фес­со­ром в Сор­бонне, доста­точ­но хоро­шо извест­но оте­че­ствен­ным фило­ло­гам. Он был одним из соста­ви­те­лей анто­ло­гии рус­ско­го лите­ра­тур­но­го анек­до­та кон­ца XVIII — нача­ла XIX века, авто­ром кни­ги «Анек­дот как жанр», вышед­шей в ака­де­ми­че­ской серии «Совре­мен­ная запад­ная руси­сти­ка» в 1997 году. Его перу при­над­ле­жат и дру­гие лите­ра­ту­ро­вед­че­ские рабо­ты, а так­же целый ряд исто­ри­че­ских рома­нов.

Обыч­но уст­ная сло­вес­ность ассо­ци­и­ру­ет­ся в нашем созна­нии с фольк­ло­ром, ухо­дя­щим сво­и­ми кор­ня­ми в глу­би­ну веков и в широ­кие народ­ные мас­сы, вопло­щав­шие свой жиз­нен­ный опыт в эпо­хи допись­мен­ной куль­ту­ры исклю­чи­тель­но в сфе­ре уст­но­го твор­че­ства. Но сре­ди мно­гих пла­стов рус­ской сло­вес­ной куль­ту­ры есть и такой мало­изу­чен­ный, как уст­ная лите­ра­ту­ра, полу­чив­шая рас­про­стра­не­ние в сфе­ре дво­рян­ско­го быта.

Не слу­чай­но кни­гу «Рус­ский Мюнх­гау­зен» Е. Кур­га­нов начи­на­ет с при­зна­ния Пет­ра Андре­еви­ча Вязем­ско­го: «У нас была и есть уст­ная лите­ра­ту­ра. Жаль, что ее не запи­сы­ва­ли. Часто встре­ча­ешь людей, кото­рые гово­рят очень живо и увле­ка­тель­но. Неред­ко встре­ча­ешь удач­ных рас­сказ­чи­ков, бой­ких крас­но­ба­ев и мет­ких ост­ря­ков. Но все выды­ха­ет­ся и забы­ва­ет­ся». Оттал­ки­ва­ясь от это­го горь­ко­го суж­де­ния поэта XIX сто­ле­тия, ярко­го чело­ве­ка пуш­кин­ской эпо­хи, Кур­га­нов пыта­ет­ся опре­де­лить свою зада­чу иссле­до­ва­те­ля: «И кану­ла рус­ская уст­ная лите­ра­ту­ра в без­дну небы­тия. Но что-то еще мож­но сде­лать, вос­ста­но­вить. Рекон­стру­и­ро­вать, выби­рая по кру­пи­цам из писем, днев­ни­ков, запи­сок совре­мен­ни­ков. Вот мы и попро­бо­ва­ли сде­лать пер­вый шаг».

В каж­дую эпо­ху чело­ве­че­ское обще­ние не обхо­ди­лось без живи­тель­ной вла­ги анек­до­ти­че­ско­го, без ручей­ков мимо­лет­но­го ост­ро­сло­вия. В раз­ных стра­нах Евро­пы их, эти анек­до­ти­че­ские мини-исто­рии, кро­хот­ные взры­ва­ю­щи­е­ся сме­хом диа­ло­ги, назы­ва­ли по-раз­но­му: в Ита­лии фаце­ти­я­ми, во Фран­ции фаб­льо, в Гер­ма­нии шван­ка­ми. Но они непре­мен­но при­сут­ство­ва­ли в сфе­ре повсе­днев­ной соци­аль­ной ком­му­ни­ка­ции. Да и не мог­ло быть ина­че, ведь невоз­мож­но жить в уны­ло одно­мер­ном мире тоталь­ной серьез­но­сти, чем бы важ­ным эта серьез­ность ни была про­дик­то­ва­на — стро­ги­ми уста­нов­ле­ни­я­ми госу­дар­ствен­ной вла­сти, незыб­ле­мым цер­ков­ным риту­а­лом, авто­ри­те­том науч­ной мыс­ли. В реаль­ной и посто­ян­но пуль­си­ру­ю­щей жиз­ни есть и мно­же­ство дру­гих зна­чи­мых гра­ней и сто­рон.

Пара­док­саль­но, но любую эпо­ху мар­ки­ро­ва­ли не толь­ко госу­да­ри, пол­ко­вод­цы, мыс­ли­те­ли, но и извест­ные в свое вре­мя ост­ро­ум­цы и шут­ни­ки. Это понят­но, посколь­ку все­гда суще­ство­ва­ла жиз­нен­ная потреб­ность в шуте, в деса­кра­ли­зу­ю­щем лекар­стве сме­ха. Любой король вполне есте­ствен­но нуж­дал­ся в шуте. Шут поз­во­лял взгля­нуть на при­выч­ные реа­лии с опре­де­лен­ной дистан­ции, выво­дил их из при­выч­но­го авто­ма­тиз­ма вос­при­я­тия. Без такой дистан­ции невоз­мо­жен смех как тако­вой. Нахо­дясь в кар­на­валь­ном про­стран­стве тоталь­но­го смыс­ло­во­го пере­ина­чи­ва­ния, народ мог неожи­дан­но раз­вен­чать коро­ля и увен­чать шута.

Ост­ро­сло­вие созда­ва­ло в обще­стве имму­ни­тет к власт­но­му высо­ко­ме­рию, к поте­ре соци­аль­ной зор­ко­сти и уме­ния без­оши­боч­но опо­знать мни­мые вели­чи­ны суще­го.

Харак­те­ри­зуя рас­про­стра­нен­ные на рубе­же XVIII – XIX веков анек­до­ти­че­ские цик­лы-эпо­сы об А. Копье­ве, В. Апрак­сине, Л. Нарыш­кине, Кур­га­нов под­чер­ки­ва­ет их созна­тель­ную ори­ен­та­цию на рас­сказ­чи­ка-про­ста­ка, спо­соб­но­го выве­сти любую ситу­а­цию из цепи при­ня­тых в обще­стве услов­но­стей и про­де­мон­стри­ро­вать «голую прав­ду» такой ситу­а­ции. Упо­ми­на­ет автор и осев­ше­го в Рос­сии ита­льян­ца Саль­ва­то­ре Тон­чи, обла­дав­ше­го, поми­мо талан­та живо­пис­ца, еще и даром ост­ро­ум­но­го собе­сед­ни­ка. Как уст­ный рас­сказ­чик он был скло­нен, так ска­зать, к гипер­бо­ли­че­ской мане­ре веде­ния раз­го­во­ра — все в его пере­да­че при­об­ре­та­ло мак­си­маль­ный мас­штаб, полу­ча­ло очер­та­ния неви­дан­но­го и неслы­хан­но­го. Столь же скан­даль­но пре­уве­ли­чен­ным было и бахваль­ство само­го заез­же­го ост­ро­ум­ца.

Свое­об­раз­ным твор­че­ским дуэ­том высту­па­ли род­ствен­ни­ки Алек­сей Михай­ло­вич и Васи­лий Льво­вич Пуш­ки­ны, весе­лив­шие мос­ков­ское обще­ство сво­им вза­им­ным пики­ро­ва­ни­ем и созда­вав­шие насто­я­щие уст­ные поедин­ки, впи­тав­шие тра­ди­ции наци­о­наль­но­го бала­гур­ства. «Если А. М. Пуш­ки­ну был бли­зок фольк­лор­ный дурак, кото­рый выво­дит на свет божий глу­пость, про­сто­ва­тость, наив­ность окру­жа­ю­щих, то пове­ден­че­ско­му сти­лю В. Л. Пуш­ки­на род­стве­нен фольк­лор­ный дурак, кото­ро­го отли­ча­ет фено­ме­наль­ная наив­ность, тот дурак, над кото­рым поте­ша­ют­ся. Таким обра­зом, двое Пуш­ки­ных бли­ста­тель­но реа­ли­зо­ва­ли те две основ­ные воз­мож­но­сти, кото­рые дает фольк­лор­ная модель дура­ка».

Осо­бое вни­ма­ние автор уде­ля­ет уст­ным новел­лам Д. Цици­а­но­ва, «кото­рые в вос­при­я­тии совре­мен­ни­ков скла­ды­ва­лись в осо­бый анек­до­ти­че­ский эпос, в кни­гу о „рус­ском Мюнх­гау­зене“. Дело все в том, что насле­дие Цици­а­но­ва пред­став­ля­ет собой любо­пыт­ную куль­тур­ную моди­фи­ка­цию народ­ных анек­до­тов о небы­ли­цах».

Фак­ти­че­ски перед нами рекон­струк­ция био­гра­фии извест­но­го ост­ро­сло­ва и мисти­фи­ка­то­ра сво­ей эпо­хи. В ходе такой рекон­струк­ции в дело идет мно­гое: мате­ри­ал пере­пис­ки извест­ных лите­ра­то­ров и их окру­же­ния, днев­ни­ко­вые запи­си, мему­ар­ные сви­де­тель­ства, интер­тек­сту­аль­ные пере­клич­ки в худо­же­ствен­ных про­из­ве­де­ни­ях. Князь Дмит­рий Евсе­е­вич Цици­а­нов (1747 – 1835), осно­ва­тель мос­ков­ско­го Англий­ско­го клу­ба, вел рас­се­ян­ную жизнь рас­то­чи­тель­но­го хле­бо­соль­но­го бари­на и весель­ча­ка. Он давал рос­кош­ные обе­ды, кото­рые были свое­об­раз­ной пло­щад­кой для шум­но­го обще­ния и пуб­лич­ной демон­стра­ции его бес­ко­неч­ных вымыс­лов. Такая пер­со­на была весь­ма харак­тер­на имен­но для бар­ской Моск­вы того вре­ме­ни. Поте­ряв­шая в пет­ров­скую эпо­ху ста­тус и обре­ме­ни­тель­ные казен­ные пол­но­мо­чия сто­ли­цы, Москва в XVIII и XIX веках утра­ти­ла офи­ци­оз и бес­печ­но погру­зи­лась в теп­лую атмо­сфе­ру при­ват­ной, сугу­бо домаш­ней жиз­ни, где есть место и мол­ве, и более корот­ким меж­лич­ност­ным отно­ше­ни­ям, и неспеш­но­му ходу жиз­ни с непре­мен­ны­ми гостя­ми и празд­ни­ка­ми. Конеч­но, для жад­ной до слу­хов и розыг­ры­шей мос­ков­ской пуб­ли­ки сло­во­охот­ли­вый и изоб­ре­та­тель­ный по части шуток Цици­а­нов был насто­я­щей наход­кой.

Осно­ва­ни­ем для име­но­ва­ния Цици­а­но­ва «рус­ским Мюнх­гау­зе­ном» было, преж­де все­го, то, что в сво­их фан­та­сти­че­ских бай­ках он сле­до­вал «запо­ве­дям» того клас­си­че­ско­го вра­ля, чей образ вышел из-под пера Рудоль­фа Эри­ха Рас­пе. Так, будучи пред­ста­ви­те­лем ста­рин­но­го гру­зин­ско­го рода, Цици­а­нов сам нико­гда не был на Кав­ка­зе. Поэто­му в его уст­ных рас­ска­зах Гру­зия пред­ста­ва­ла явно при­со­чи­нен­ным вол­шеб­ным кра­ем, где все при­ни­ма­ло самые необык­но­вен­ные, дале­кие от реаль­но­сти фор­мы. Е. Кур­га­нов при­во­дит запись П. И. Бар­те­не­ва, сохра­нив­шую одну из его баек: «Он пре­спо­кой­но уве­рял сво­их собе­сед­ни­ков, что в Гру­зии очень выгод­но иметь сукон­ную фаб­ри­ку, так как нет надоб­но­сти кра­сить пря­жу: овцы родят­ся раз­но­цвет­ны­ми, и при захож­де­нии солн­ца ста­да этих цвет­ных овец пред­став­ля­ют собою пре­лест­ную кар­ти­ну».

Цици­а­нов мог тешить довер­чи­вую мос­ков­скую пуб­ли­ку рас­ска­за­ми о таких тяже­лых гроз­дьях гру­зин­ско­го вино­гра­да, что каж­дую гроздь несут на пал­ках двое; о тамош­них пче­лах раз­ме­ром с воро­бья.

Как все­гда быва­ет с таки­ми пер­со­на­ми рас­сказ­чи­ков-ост­ро­ум­цев, лич­ность Цици­а­но­ва ста­ла под­вер­гать­ся свое­об­раз­ной фольк­ло­ри­за­ции, наде­лять­ся допол­ни­тель­ны­ми свой­ства­ми, обрас­тать при­пи­сы­ва­е­мы­ми ей сюже­та­ми.
Кур­га­нов заклю­ча­ет: «Ори­ги­наль­ный, свое­обыч­ный рас­сказ­чик стро­ил свои уст­ные новел­лы и в целом фор­ми­ро­вал свою спе­ци­фи­че­скую репу­та­цию в обще­стве, явно учи­ты­вая мюнх­гау­зе­нов­скую модель, явив­шу­ю­ся кри­стал­ли­за­ци­ей опы­та народ­ных небы­лиц. Таким обра­зом, „ост­ро­ум­ные вымыс­лы“, суще­ствуя в гра­ни­цах ста­ро­мос­ков­ско­го быта и не выхо­дя из него, одно­вре­мен­но при­об­ре­та­ли ста­тус худо­же­ствен­но­го тек­ста, про­сто обла­да­ю­ще­го осо­бой сфе­рой быто­ва­ния — уст­ной».

Доба­вим к это­му, что дело «рус­ско­го Мюнх­гау­зе­на», кня­зя Цици­а­но­ва, и ему подоб­ных ост­ро­ум­цев не ушло в небы­тие, не пре­сек­лось. Во-пер­вых, семан­ти­че­ски емкие отго­лос­ки уст­ной лите­ра­ту­ры мы обна­ру­жи­ва­ем уже в пись­мен­ной лите­ра­ту­ре того вре­ме­ни. Когда Л. П. Гросс­ман в 1923 году писал ста­тью «Искус­ство анек­до­та у Пуш­ки­на», он учи­ты­вал этот уст­ный кон­текст пуш­кин­ско­го твор­че­ства и нахо­дил явные и весь­ма при­ме­ча­тель­ные пере­клич­ки с быто­вав­ши­ми в нача­ле века девят­на­дца­то­го анек­до­та­ми. А во-вто­рых, на про­тя­же­нии после­ду­ю­щих деся­ти­ле­тий куль­тур­но­го раз­ви­тия анек­дот проч­но вошел в куль­тур­ный оби­ход самых раз­ных сло­ев обще­ства и обрел себе почет­ное место в репер­ту­а­ре так назы­ва­е­мо­го город­ско­го фольк­ло­ра. Когда мы опи­сы­ва­ем ту или иную исто­ри­че­скую эпо­ху, то непре­мен­но вспо­ми­на­ем не толь­ко серьез­ные исто­ри­че­ские доку­мен­ты, глу­бо­кие про­из­ве­де­ния боль­шой лите­ра­ту­ры, но и харак­тер­ный для это­го пери­о­да набор попу­ляр­ных анек­до­тов и сход­ных исто­ри­ек, в кото­рых тоже по-сво­е­му, как в при­чуд­ли­вом зер­ка­ле, пара­док­саль­но отра­жа­лось мно­го­мер­ное вре­мя.

Кур­га­нов Е. Я.
«Рус­ский Мюнх­гау­зен»: Рекон­струк­ция одной кни­ги, кото­рая была в свое вре­мя созда­на, но так и не была запи­са­на.
 — М.: Б.С.Г.-Пресс, 2017. — 224 с.
Купить кни­гу