Серебряный век: взгляд спустя столетия

***

В Сереб­ря­ном веке хоро­шо про­во­дить вре­мя несмот­ря на все дра­ма­тич­ные собы­тия, кото­рые ему сопут­ство­ва­ли. Люди уж боль­но инте­рес­ные. Зина­и­да Гип­пи­ус спра­ши­ва­ла гостей: вы инте­ре­су­е­тесь инте­рес­ным? И по отве­ту, кото­рый они дава­ли, она как-то очень быст­ро каль­ку­ли­ро­ва­ла и созда­ва­ла впе­чат­ле­ние о чело­ве­ке.

Смот­ри­те: Все пере­да­чи Вале­рия Бон­да­рен­ко о Сереб­рян­ном веке

***

Мы в очень стран­ную эпо­ху живем: кни­ги закры­ва­ют­ся для чита­те­ля. Они ста­но­вят­ся гер­ме­тич­ны­ми и непро­ни­ца­е­мы­ми. Я думаю, что «Гар­ган­тюа и Пан­та­гру­э­ля» или «Боже­ствен­ную коме­дию» про­цен­тов на пять­де­сят пони­ма­ют чело­век десять. В мире.

Эти кни­ги закры­ты. Мы не пони­ма­ем их язы­ка, не пони­ма­ем зачем они напи­са­ны, не пони­ма­ем слож­ной мно­го­этаж­ной сим­во­ли­ки. Систе­му отсы­лок мы трак­ту­ем очень убо­го, в соот­вет­ствии в опре­де­лен­ны­ми идео­ло­ги­я­ми, это вид­но по тек­стам интер­пре­та­то­ров,.

Я о Бок­кач­чо недав­но про­чи­тал в немец­кой книж­ке: во Фло­рен­ции – чума, но в зам­ке неда­ле­ко от Фло­рен­ции собра­лись гума­ни­сты; это люди новой эпо­хи, у них такие-то, такие-то взгля­ды, и гума­ни­сты про­ти­во­сто­ят мерт­вя­щей атмо­сфе­ре Сред­не­ве­ко­вья.

Эта немец­кая книж­ка пре­мию, навер­ня­ка, полу­чи­ла. И ты чита­ешь ее и пони­ма­ешь, поче­му люди не чита­ют Бок­кач­чо. Я бы сам нико­гда не открыл такую книж­ку, где собра­лись гума­ни­сты про­ти­во­сто­я­щие. С дру­гой сто­ро­ны, хоте­лось бы уви­деть лицо Бок­кач­чо, как бы оно у него вытя­ну­лось, когда он услы­шал, что его кни­га об этом.

Но посте­пен­но эта сила забве­ния под­би­ра­ет­ся и к срав­ни­тель­но неда­ле­ким от нас эпо­хам, в част­но­сти, к Сереб­ря­но­му веку. Это очень вид­но по филь­мам и спек­так­лям об этом вре­ме­ни. Вид­но, что люди совер­шен­но не пони­ма­ют, как тогда жили, како­ва была систе­ма внут­рен­них ори­ен­ти­ров, не пони­ма­ют быт, отно­ше­ния с пред­мет­ным миром. Одна за дру­гой отсе­ка­ют­ся при­вяз­ки к эпо­хе, и в ито­ге мы вооб­ще пере­ста­ем что-либо пони­мать о ней.

Мы смот­рим фильм, неваж­но о ком: о Есе­нине, Мая­ков­ском, Бло­ке – это ряже­ные! И чув­ство како­го-то глу­бо­чай­ше­го над­ру­га­тель­ства над эпо­хой, над людь­ми, кото­рые в ней жили и кото­рых, как бы счи­та­ет­ся, мы любим.

И понят­но, что у людей про­сто нет гно­сео­ло­ги­че­ско­го инстинк­та, что­бы у них был вкус к мело­чам, подроб­но­стям, к аро­ма­там, атмо­сфе­ре.

И, конеч­но, очень важ­но то, что модель мира, в кото­рой живет совре­мен­ный чело­век, зна­чи­тель­но уже, чем миро­воз­зрен­че­ская модель у людей Сереб­ря­но­го века. Хотя там раз­ные люди были, они часто дра­лись друг с дру­гом на дуэ­лях, при­дер­жи­ва­лись раз­ных взгля­дов. Но даже чело­век в окру­же­нии млад­ших сим­во­ли­стов пят­на­дца­то­го ряда, все-рав­но живет на четы­рех-пяти эта­жах одно­вре­мен­но. А самый луч­ший совре­мен­ный поэт живет, может быть, на трех или на двух с поло­ви­ной.

И поэто­му захо­те­лось рас­ска­зать детям, в широ­ком смыс­ле это­го сло­ва, – стар­шим школь­ни­кам, сту­ден­там – такие былич­ки, бытия, ска­зы, леген­ды. Это совре­мен­ни­ки мно­го что навспо­ми­на­ли, при­ви­ра­ли очень мно­го, люди были с хоро­шо раз­ви­той фан­та­зи­ей, и все про­ти­во­ре­чат друг дру­гу.

***

Мы не зна­ем поче­му, и как что было. Мы толь­ко что подо­зре­ва­ем. Я вот сей­час делаю пере­да­чу про Сашу Чер­но­го. Выяс­ни­лось, что очень важ­ные вещи про него никто не зна­ет. Убе­жал из дома. Поче­му? С отцом поссо­рил­ся. Поче­му? А отец, была ста­тья в газе­те, за то, что Саша Чер­ный полу­чил двой­ку по алгеб­ре лишил его всех средств, от него отка­за­лась семья, отрек­лась. Поче­му? Нико­му не извест­но. И все вре­мя раз­ры­вы.

Мне хоте­лось, что­бы у чело­ве­ка, кото­рый послу­шал рас­ска­зы, частью осно­ван­ные на извест­ных фак­тах, частью на мало­из­вест­ных, воз­ник­ло удив­ле­ние: надо же, вот жили люди в их вре­мя. Что­бы появил­ся ожог мас­шта­бом лич­но­стей, объ­ем­но­стью их, пото­му что тогда были люди кото­рые ложи­лись спать и слы­ша­ли, как дви­жут­ся кос­ми­че­ские тела, и слы­ша­ли их музы­ку. С Миха­и­лом Чехо­вым такое было. А они вооб­ще были очень музы­каль­ны, в самом широ­ком смыс­ле это­го сло­ва. Извест­но, что Блок оце­ни­вал собы­тие по прин­ци­пу: музы­каль­ная ситу­а­ция – нему­зы­каль­ная ситу­а­ция.

Вла­ди­мир Соло­вьев с чер­том борол­ся на бор­ту паро­хо­да. При­чем реаль­но оста­лись уши­бы и синя­ки. Как с чер­том бороть­ся? Ну, мы зна­ем, Иван Кара­ма­зов с ним раз­го­ва­ри­вал. Но не все­рьез же, да. Это он с обра­зом с каким-то. Но неваж­но с кем: люди же виде­ли, как борол­ся. Может быть и с обра­зом.

***

Есть антич­ная загад­ка: маль­чиш­ки наду­ли сле­по­го Гоме­ра, иска­ли у него блох, а потом бега­ли вокруг него и кри­ча­ли, что тех, что пой­ма­ли и схва­ти­ли, поте­ря­ли, а те, кото­рых не пой­ма­ли и не схва­ти­ли, оста­лись веч­но с нами.

Вот это как бы вза­и­мо­от­но­ше­ние с той эпо­хой: как толь­ко пой­мал и схва­тил, ты поте­рял чело­ве­ка, смысл, ситу­а­цию, пото­му что ты ее завер­шил, умерт­вил, как-то огра­ни­чил и свел к сво­е­му мне­нию. Так чаще все­го чело­век и посту­па­ет. Мы кос­мос к сво­е­му мне­нию сво­дим сплошь и рядом, что уж там гово­рить о людях Сереб­ря­но­го века. А вот как толь­ко не пой­ма­ли, но хоте­ли, но лови­ли, но иска­ли, но высле­жи­ва­ли, но ста­ви­ли кап­кан, но не пой­ма­ли – так вот оно.

Сим­во­лизм осно­ван на том, что толь­ко тень явле­ний при­сут­ству­ет сре­ди нас. И для Мереж­ков­ско­го, и для Гип­пи­ус, и для Бло­ка с Белым всё под­лин­ное, всё истин­ное так пла­то­ни­че­ски уда­ле­но; выне­се­но за пре­де­лы наби­той пла­то­нов­ской пеще­ры, где сидят узни­ки и видят тени, и при­ни­ма­ют это за реаль­ный мир, а меж­ду тем эти тени отбра­сы­ва­ют источ­ник све­та. По всей види­мо­сти, солн­це, я так пола­гаю, но не обя­за­тель­но.

***

Мы не смо­жем это объ­яс­нить, посколь­ку если бы мы смог­ли это объ­яс­нить, то мы были бы теми людь­ми. Мень­шее не может судить о боль­шем. Оно может толь­ко пред­по­ла­гать.

Вот какие это были люди? Понят­ное дело, что они был каки­ми-то боль­ши­ми, посколь­ку оста­ви­ли после себя гран­ди­оз­ную куль­ту­ру. А мы помень­ше, может быть, совсем малень­кие.

А чего в нас нет? Нет это­го кос­ми­че­ско­го пла­не­тар­но­го мыш­ле­ния, кото­рое было у них. Оно у нас отсут­ству­ет совер­шен­но. Пото­му что совре­мен­ный чело­век настоль­ко удо­вле­тво­рен види­мо­стью фак­та, даже когда это дез­ин­фор­ма­ция, что сам факт его мало инте­ре­су­ет. А их как раз види­мость фак­та инте­ре­со­ва­ла мень­ше все­го. Их инте­ре­со­ва­ло то, что за пре­де­ла­ми пеще­ры.

***

У Рома­на Якоб­со­на, выда­ю­ще­го­ся уче­но­го и дру­га Мая­ков­ско­го, есть стро­ки в пись­ме, пора­зив­шие меня: стран­ное было вре­мя, люди вста­ва­ли с таким ощу­ще­ни­ем, что надо что-то изме­нить, надо поме­нять, что-то там все как-то омерт­ве­ло. И я понял, что ни разу в жиз­ни не вста­вал вот с таким ощу­ще­ни­ем.

***

Я к Сереб­ря­но­му веку отно­шу всех людей, кото­рые полу­чи­ли обра­зо­ва­ние в Сереб­ря­ном веке. Был такой чело­век – Вяче­слав Ива­нов. Он счи­тал­ся самым обра­зо­ван­ным чело­ве­ком, ну, во вся­ком слу­чае, луч­ше него антич­ность не знал никто. И у него есть книж­ка о дио­ни­сий­стве. Это его дис­сер­та­ция. Дис­сер­та­цию он защи­щал у Тео­до­ра Момм­зе­на в Гер­ма­нии. А Момм­зен – это глав­ный исто­рик рим­ской эпо­хи.

Я холо­дел, когда я читал о том, как труд­но было Вяче­сла­ву Ива­но­ву защи­тить дис­сер­та­цию. Почти невоз­мож­но. А Момм­зен все вре­мя тре­бо­вал его совер­шать опре­де­лен­ные изыс­ка­ния: каж­дая мелочь долж­на была быть про­ве­ре­на. Он застав­лял его пере­пи­сы­вать, делал какие-то бес­ко­неч­ные вари­а­ции его дис­сер­та­ции. И Момм­зен не изде­вал­ся над ним,это под­ход к делу: ты хочешь быть про­фес­со­ром – вот про­фес­сор – это ров­но вот это.

И Ива­нов – самый обра­зо­ван­ный чело­век! А такое обра­зо­ва­ние они полу­чи­ли, даже дво­еч­ни­ки. Там мас­са людей не полу­чи­ла ника­ко­го систе­ма­ти­че­ско­го обра­зо­ва­ния, но они обща­лись с людь­ми, у кото­рых это обра­зо­ва­ние было, и тем самым вос­пол­ня­лись соб­ствен­ные про­бе­лы.

***

И тре­тий важ­ный момент – уди­ви­тель­ный арти­стизм Сереб­ря­но­го века. Они писа­ли, жили, дума­ли, гре­ши­ли арти­стич­но.

У кого серд­це не раз­ры­ва­лось при чте­нии того, как Алек­сандр Блок, совер­шив свой про­ход по ноч­но­му Петер­бур­гу, читал сти­хи про­сти­тут­кам, и уба­ю­ки­вал их. Те засы­па­ли, он остав­лял им день­ги и ухо­дил. Понят­но, что если бы это был не Блок, это была бы про­сто пош­лость, но в кон­тек­сте неко­го цело­го это все-рав­но гово­рит о содер­жа­нии чело­ве­ка.

Чув­ство кра­со­ты пре­вос­хо­дит какие-то нор­маль­ные реаль­ные сред­ние чело­ве­че­ские воз­мож­но­сти. Жен­щин оправ­ды­ва­ли в афин­ском суде эпо­хи элли­низ­ма, пото­му что кра­си­вое не может совер­шать пре­ступ­ле­ние. Дитя Апол­ло­на может совер­шать пре­ступ­ле­ние? Мы что кле­ве­тать на бога будем? Кто угод­но, толь­ко не мы – гре­ки.

***

Вот Миха­ил Вру­бель. Он часто бывал за гра­ни­цей и не обра­тил вни­ма­ния ни на одно­го сво­е­го совре­мен­ни­ка: ни на импрес­си­о­ни­стов, ни на пост­им­прес­си­о­ни­стов, ни на пер­вые при­сту­пы аван­гар­да. Когда после смер­ти Вру­бе­ля Дяги­лев повез его кар­ти­ны во Фран­цию, зал был пустой, на Вру­бе­ля не при­шли смот­реть, но был один чело­век невы­со­ко­го роста, лысо­ва­тый, кото­рый часа­ми про­ста­и­вал у кар­тин. Зва­ли его Паб­ло Пикассо. Есть леген­да. Никто не зна­ет, сто­ял или нет. Но кто-то рас­про­стра­нил эту леген­ду, пото­му что она кра­си­ва.

Есть исто­рия о том, как Серо­ву и Коро­ви­ну дали рас­пи­сы­вать собор, по-мое­му, в Яро­слав­ле, но не буду сей­час наста­и­вать. Они ниче­го не мог­ли нари­со­вать, пото­му что Вру­бель сде­лал это за пол­ча­са и раз­ра­зил­ся тира­дой, вот этим вот без­да­рям дают рас­пи­сы­вать собор, а нор­маль­ные люди сидят без рабо­ты. И Вален­тин Серов, и Кон­стан­тин Коро­вин были соглас­ны с Вру­бе­лем в оцен­ке их талан­тов, пото­му что были потря­се­ны этим чело­ве­ком и его даро­ва­ни­ем.

Вели­ко­леп­ные, гени­аль­ные фран­цу­зы тво­ри­ли куч­ка­ми, мас­са вли­я­ний. Вру­бель ни с кем не кон­так­ти­ро­вал, ни у кого не учил­ся, и в жиз­ни-то он был юрист, и вот всё это из себя достал.

***

Ты видишь мир через отсут­ствие, то есть ты тянешь­ся к тому, чего тебе не хва­та­ет. Я мно­го раз заме­чал: хочешь пить – ищешь воду. Пото­му мы не можем убе­дить дру­гих каких-то людей, что вот этот дом не надо сно­сить, пото­му что он ста­рый, но кра­си­вый.

По это­му дому мож­но будет вос­ста­но­вить какую-то связь, почув­ство­вать ту эпо­ху, а почув­ство­вав ту эпо­ху, мож­но будет почув­ство­вать людей той эпо­хи, а почув­ство­вав их, мож­но почув­ство­вать то, как они видят и мыс­лят ход пла­нет, Кос­мо­са, Боже­ствен­но­го при­сут­ствия. И тогда и у нас воз­ни­ка­ют шан­сы сбыть­ся.

Сбыть­ся для чело­ве­ка – это помочь сбыть­ся чему-то, ска­жем, помочь сбыть­ся обра­зу. Ну, напри­мер, кра­со­ты, и через это ты сам себя стро­ишь, сам сбы­ва­ешь­ся. Это идея Мера­ба Кон­стан­ти­но­ви­ча Мамар­да­шви­ли из лек­ций о Пру­сте. Пруст стро­ит себя, стро­ит свой роман, и дру­го­го пути нет. Из изда­ния это­го рома­на он сам начи­на­ет вырас­тать. Ста­ро­мод­ный фило­соф со ста­ро­мод­ной иде­ей. Пото­му что мир на наших гла­зах ста­но­вит­ся все урод­ли­вее, и культ кра­со­ты выхо­дит из моды.

Мел­ко­ва­ты мы.

***

Ну, и нако­нец, самое глав­ное. Я пом­ню, как в сту­ден­че­ские годы было лег­ко ездить в Моск­ву. По сту­ден­че­ско­му биле­ту это сто­и­ло шесть пять­де­сят, и, полу­чив сти­пен­дию, мы частень­ко сра­зу отправ­ля­лись туда на денек. Ходи­ли в музей какой-нибудь, в театр, ино­гда поку­па­ли в Доме кни­ги аль­бо­мы поде­шев­ле, но цвет­ные, тех худож­ни­ков, кото­рых не изда­ва­ли в Совет­ском Сою­зе.

И вот, мы поеха­ли с одной пре­крас­ной девуш­кой в Музей изоб­ра­зи­тель­ных искусств име­ни. Я не пом­ню в каком зале это было… В общем, я отвер­нул­ся, а потом повер­нул­ся, смот­рю, а она сто­ит перед кар­ти­ной и пла­чет. И зна­е­те, как-то не хоте­лось к ней под­хо­дить: все было понят­но.

Мы за это любим искус­ство. В нем есть некая гар­мо­ни­че­ская сла­жен­ность всех линий, всех цве­тов, сило­вых полей и чего-то само­го важ­но­го: бес­ко­неч­но­сти. И это есть там, во Все­лен­ной. Там мно­го раз мож­но запла­кать от вос­хи­ще­ния и от жало­сти к себе. От того, что в этом вос­хи­ще­нии чув­ство огром­ной бла­го­дар­но­сти к тому, что мир есть несмот­ря на всё без­об­ра­зие, что в нем тво­рит­ся.

Мне пред­став­ля­ет­ся, что это очень важ­но. Я не гово­рю о том, что все поваль­но долж­ны рыдать, прий­ти на какую-нибудь выстав­ку и раз­ры­дать­ся… Хотя ино­гда хочет­ся, но по дру­гим при­чи­нам. Хочет­ся раз­ры­дать­ся от бед­но­сти, о ничто­же­ства того, что нас окру­жа­ет.

Когда мы гово­рим: вот это боже­ствен­но, име­ет­ся в виду, что сде­лать чело­век это­го не смо­жет, что здесь некое пре­одо­ле­ние опре­де­лен­ной меры чело­ве­че­ской. В боже­ствен­ном ведь дарят преж­де все­го себя. А когда ты эти дары полу­ча­ешь и рас­то­ча­ешь, как люди Сереб­ря­но­го века, в этом есть немыс­ли­мая щед­рость. Зани­ма­лись искус­ством, но хва­та­ло вре­ме­ни и сил писать шуточ­ные вещи, устра­и­вать бес­ко­неч­ные мас­ка­ра­ды, и жить такой жиз­нью, как они жили, и выпи­вать так, как они выпи­ва­ли, и бро­дить так, как они бро­ди­ли, и писать так, как они писа­ли.

Щед­рость – избы­точ­ность неве­ро­ят­ная. А у нас ощу­ще­ние скуд­но­сти: идешь по ули­це, видишь дом. Он тебе не нра­вит­ся. Воз­мож­но, ты не раз­би­ра­ешь­ся в архи­тек­ту­ре, а дом на самом деле очень хоро­ший, кра­си­вый, но ты про­сто не вру­ба­ешь­ся в это, но ты видишь, как жале­ли цемен­та, тебе кажет­ся, что он очень хлип­кий, что сей­час дунешь, и он рас­сып­лет­ся.

Пой­дешь в мага­зин, возь­мешь какой-нибудь про­дукт мяс­ной, видишь, как мало там мяса. Скуд­ность и бед­ность. И это же ощу­ще­ние бед­но­сти в бога­тых домах, в бога­тых маши­нах. Бед­ность не в том, что сидят бом­жи и рас­пи­ва­ют бутыл­ку порт­вей­на. У них как раз пир. А бед­ность в том, как вот в этом бога­тей­шем горо­де, в кото­ром мы живем, ощу­ще­ние хлип­ко­сти, бед­но­сти и нелов­ко­сти. Ты при­шел в меди­цин­ский центр, с тебя там взя­ли тыся­чи три и не помог­ли. А зачем бра­ли то?

«Осуж­де­ны – и это зна­ем сами – мы рас­то­чать, а не копить». Нет уже этой бли­ста­тель­ной рас­то­чи­тель­но­сти. В совет­скую эпо­ху, как ни стран­но, еще при бед­но­сти во всех осталь­ных смыс­лах это­го сло­ва, мы вспо­ми­на­ем гораз­до боль­ше людей, кото­рые рас­то­ча­ли, а не копи­ли. А сей­час этот тип куда-то исче­за­ет: худож­ни­ки-пред­при­ни­ма­те­ли, жур­на­ли­сты-пред­при­ни­ма­те­ли, пред­при­ни­ма­те­ли-пред­при­ни­ма­те­ли. Все какие-то пред­при­ни­ма­те­ли.

Но ведь Сереб­ря­ный век – это же эпо­ха рус­ско­го капи­та­лиз­ма, но посмот­ри­те на этих куп­цов, кото­рые созда­ва­ли домаш­ние теат­ры. И из этих домаш­них теат­ров вышли Ста­ни­слав­ский, Комис­сар­жев­ская и так далее. Гран­ди­оз­ный спи­сок.

В моей деревне до сих пор сто­ит зда­ние шко­лы 1901 года из крас­но­го кир­пи­ча (спирт­за­вод из того же кир­пи­ча). Оно сто­ит. Сто с лиш­ним лет сто­ит. Я подо­шел, пнул – дер­жит­ся, и зна­чит всё было пра­виль­но, раз дер­жит­ся. Когда же мы каса­ем­ся обла­сти искус­ства, там дер­жать­ся не будет ниче­го, если ты не зна­ешь сило­вых линий и зако­нов, по кото­рым вооб­ще что-то дер­жит­ся в мире.

Дру­ги­ми сло­ва­ми, Сереб­ря­ный век – это огром­ные меш­ки с золо­том и дра­го­цен­ны­ми кам­ня­ми. Их мно­го. Вся пло­щадь Куй­бы­ше­ва в таких меш­ках. И вот пред­ставь­те: идут жите­ли, жалу­ют­ся на то, что не хва­та­ет денег зар­пла­ты, и не видят эти сокро­ви­ща.

Сре­ди рас­то­чи­те­лей при­ят­но про­во­дить вре­мя: и тебе что-то пере­па­дет. Это будет не в духе Сереб­ря­но­го века.

У Геси­о­да есть про­ро­че­ство о желез­ном веке: сто­нать будут и жало­вать­ся все, кто родит­ся в эту эпо­ху, пото­му что все исчез­нет, все ради чего люди жили в преды­ду­щей эпо­хе.

Вале­рий Бон­да­рен­ко

Куль­ту­ро­лог, кино­вед, член Сою­за кине­ма­то­гра­фи­стов Рос­сии.

Пол­ный текст ста­тьи, опуб­ли­ко­ван­ной

в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 18 за 2015 год