В Доме актера — премьера спектакля по “Запискам сумасшедшего” Гоголя

То, чего мог­ло не быть
У «Актер­ско­го дома» нет посто­ян­но­го шта­та акте­ров. Он инте­ре­сен тем, что поз­во­ля­ет акте­рам раз­ных самар­ских теат­ров реа­ли­зо­вать на его под­мост­ках соб­ствен­ные твор­че­ские ини­ци­а­ти­вы, а зри­те­лям — уви­деть то, что, может быть, нико­гда не было бы постав­ле­но на сце­нах наших «глав­ных» теат­ров. Такая прак­ти­ка в прин­ци­пе суще­ство­ва­ла дав­но, но с появ­ле­ни­ем «Актер­ско­го дома» эта рабо­та ста­ла про­во­дить­ся на новом каче­ствен­ном уровне, и в этом сра­зу смог­ли убе­дить­ся самар­ские теат­ра­лы.

Пер­вой пре­мье­рой теат­ра стал спек­такль по моти­вам поэ­мы Нико­лая Гого­ля «Мерт­вые души». За восемь сезо­нов на двух сце­нах: в боль­шом и Симо­нов­ском залах Дома акте­ра постав­ле­но око­ло трех десят­ков спек­так­лей. Сего­дня в афи­ше «Актер­ско­го дома» такие серьез­ные рабо­ты по про­из­ве­де­ни­ям клас­си­че­ской дра­ма­тур­гии и совре­мен­ных авто­ров, как «Маль­чи­ки» по «Бра­тьям Кара­ма­зо­вым» Федо­ра Досто­ев­ско­го, «Дом без сча­стья» по «Вас­се Желез­но­вой» Мак­си­ма Горь­ко­го, «Забыть Геро­стра­та» Гри­го­рия Гори­на, «Дикарь» Але­ханд­ро Кас­со­ны, «Позна­ко­мим­ся зано­во» («Ска­мей­ка») Алек­сандра Гель­ма­на.

На девя­том вит­ке
Девя­тый сезон «Актер­ско­го дома» озна­ме­но­вал­ся воз­вра­ще­ни­ем к Гого­лю. В Симо­нов­ском зале состо­я­лась пре­мье­ра спек­так­ля по его петер­бург­ской пове­сти «Запис­ки сума­сшед­ше­го». Поста­нов­ку «исто­рии болез­ни в одном дей­ствии» осу­ще­ствил выпуск­ник Самар­ской ака­де­мии куль­ту­ры и искусств Леон­тий Боро­ду­лин. Он же автор сце­ни­че­ской вер­сии пове­сти и сце­но­гра­фии спек­так­ля. Музы­каль­ное оформ­ле­ние Сер­гея Була­то­ва.
Спек­такль постав­лен на веду­ще­го акте­ра теат­ра «Самар­ская пло­щадь» Миха­и­ла Ака­е­мо­ва, кото­рый испол­ня­ет роль титу­ляр­но­го совет­ни­ка, дво­ря­ни­на Аксен­тия Ива­но­ви­ча Попри­щи­на. Есть в спек­так­ле еще один, по суще­ству вспо­мо­га­тель­ный пер­со­наж – Некто в испол­не­нии Ива­на Глу­хо­ва.

У самар­ских теат­ра­лов навер­ня­ка на памя­ти одно­имен­ный спек­такль ака­де­ми­че­ской дра­мы, постав­лен­ный в 1998 году санкт-петер­бург­ским режис­се­ром Геор­ги­ем Васи­лье­вым на Вла­ди­ми­ра Бори­со­ва. В нем, наря­ду с глав­ным пер­со­на­жем, при­сут­ство­ва­ли некий его двой­ник – чинов­ник-отра­же­ние, а так­же целая когор­та упо­ми­на­е­мых авто­ром пове­сти эпи­зо­ди­че­ских жен­ских пер­со­на­жей. Все это, бла­го­да­ря фан­та­зии режис­се­ра, обо­га­ща­ло и ожив­ля­ло сце­ни­че­ское дей­ствие.

Спек­такль «Актер­ско­го дома» — сугу­бо камер­ный, и при­сут­ствие в нем еще одно­го пер­со­на­жа мож­но объ­яс­нить толь­ко необ­хо­ди­мо­стью выпол­не­ния по ходу дей­ствия чисто тех­ни­че­ских функ­ций. В кон­це кон­цов дол­жен же кто-то надеть на Попри­щи­на сми­ри­тель­ную рубаш­ку и увез­ти его на боль­нич­ной коляс­ке…

Раз­мыш­ле­ния о судь­бе или меди­цине?
Берясь за сце­ни­че­скую интер­пре­та­цию гого­лев­ских «Запи­сок сума­сшед­ше­го», режис­се­ры несо­мнен­но ста­вят перед собой опре­де­лен­ные зада­чи. Это могут быть раз­мыш­ле­ния о судь­бе малень­ко­го чело­ве­ка, неспра­вед­ли­во ущем­лен­но­го обще­ством или несклад­но сло­жив­ши­ми­ся обсто­я­тель­ства­ми соб­ствен­ной судь­бы, с кото­ры­ми ему не дано спра­вить­ся само­сто­я­тель­но. Кого-то из режис­се­ров не на шут­ку инте­ре­су­ет и чисто меди­цин­ский аспект сюже­та, «пре­па­ри­ро­ва­ние» худо­же­ствен­ны­ми сред­ства­ми при­чин, по кото­рым чело­век может сой­ти с ума – не отсю­да ли «исто­рия болез­ни» в каче­стве под­за­го­лов­ка нынеш­не­го спек­так­ля «Актер­ско­го дома».

«Запис­ки сума­сшед­ше­го» – это по суще­ству непре­рыв­ный моно­лог глав­но­го героя. Вна­ча­ле Попри­щин как бы пере­ли­сты­ва­ет стра­ни­цы сво­ей жиз­ни, но посте­пен­но «зацик­ли­ва­ет­ся» на поне­сен­ных оби­дах, несбыв­ших­ся меч­тах, на недо­сти­жи­мо­сти для себя того, что дру­гим неза­слу­жен­но даро­ва­но самой судь­бой. Все это обре­та­ет у него фор­му болез­нен­ных шизо­фре­ни­че­ских фан­та­зий, окон­ча­тель­но повер­гая его в пучи­ну безу­мия.

Не поки­дая сце­ны
У Миха­и­ла Ака­е­мо­ва непро­стая актер­ская зада­ча. Его пер­со­наж на про­тя­же­нии все­го дей­ствия не поки­да­ет сце­ну, и зри­те­ли долж­ны пове­рить в есте­ствен­ность и досто­вер­ность пере­да­чи акте­ром дина­ми­ки внут­рен­не­го состо­я­ния Попри­щи­на, его посте­пен­но­го ухо­да в иллю­зор­ный мир, в кото­ром есть место не толь­ко фан­тас­ма­го­рии, но и под­лин­но­му дра­ма­тиз­му. Это­го дра­ма­тиз­ма Ака­е­мо­ву пока что не доста­ет. Актер скон­цен­три­ро­ван, преж­де все­го, на пато­ло­гии сво­е­го пер­со­на­жа. Про­ис­хо­дя­щая с ним мета­мор­фо­за вос­при­ни­ма­ет­ся ско­рее как гро­теск и не вызы­ва­ет долж­но­го зри­тель­ско­го состра­да­ния к сла­бо­му и рани­мо­му чело­ве­ку. Впро­чем, Попри­щин Ака­е­мо­ва внешне ничем и не напо­ми­на­ет подоб­но­го субъ­ек­та. Спек­такль идет на одном уровне пси­хо­ло­ги­че­ско­го актер­ско­го нер­ва, эмо­ци­о­наль­ный тонус дей­ствия «подо­гре­ва­ет­ся» в основ­ном автор­ским тек­стом, живо­пи­су­ю­щим неуклон­но рас­ту­щее безу­мие пер­со­на­жа.

Не вполне ясно отно­ше­ние режис­се­ра к глав­но­му пер­со­на­жу. Жале­ет ли он его или под­чер­ки­ва­ет его убо­же­ство, состра­да­ет ему или пре­зи­ра­ет, хочет ли вызвать у зри­те­ля какие-либо опре­де­лен­ные ассо­ци­а­ции. Созда­лось впе­чат­ле­ние, что режис­сер огра­ни­чил свою зада­чу тем, что­бы помочь акте­ру во внеш­нем постро­е­нии мизан­сцен и скор­рек­ти­ро­вать его соб­ствен­ное виде­ние сце­ни­че­ско­го суще­ство­ва­ния в пред­ла­га­е­мых сюже­том обсто­я­тель­ствах.

Без аллю­зий и ассо­ци­а­ций
Не про­смат­ри­ва­ет­ся и внят­ная режис­сер­ская пози­ция, свя­зан­ная с трак­тов­кой про­из­ве­де­ния. Это как бы про­тя­жен­ный актер­ский этюд, разыг­ран­ный в соот­вет­ствии с замыс­лом само­го испол­ни­те­ля и ори­ен­ти­ро­ван­ный на его актер­скую инди­ви­ду­аль­ность. Зри­те­ли, при­шед­шие на спек­такль, не могут не оце­нить само­от­да­чу акте­ра, изоб­ра­жа­ю­ще­го в общем-то ничтож­но­го чело­ве­ка, кото­рый пыта­ет­ся воз­вы­сить себя в болез­нен­но-иллю­зор­ном мире соб­ствен­ных фан­та­зий. Что же каса­ет­ся неких ассо­ци­а­ций и обоб­ще­ний, свя­зан­ных с про­ис­хо­дя­щим на сцене, то в этом зри­те­ли предо­став­ле­ны самим себе, не полу­чая ника­ких «под­ска­зок» ни от режис­се­ра, ни от акте­ра.

В спек­так­ле отсут­ству­ют какие-либо аллю­зии с совре­мен­но­стью. Впро­чем, отдав долж­ное актер­ской игре, в конеч­ном сче­те мож­но удо­вле­тво­рить­ся и чисто позна­ва­тель­ным аспек­том спек­так­ля – ведь еще совре­мен­ни­ки Гого­ля отме­ча­ли, насколь­ко живо и ори­ги­наль­но он сумел отра­зить в сво­ей пове­сти быт и харак­тер опре­де­лен­ной кате­го­рии тогдаш­них петер­бург­ских чинов­ни­ков.

Вале­рий Ива­нов

Источ­ник