Литературная мода: и мини, и макси

О лите­ра­тур­ных пред­по­чте­ни­ях

Что-то нахо­дит­ся на зри­мой поверх­но­сти, как яркая щеп­ка, пла­ва­ю­щая на реч­ной волне, а что-то тво­рит­ся в непо­сти­жи­мых глу­би­нах, подоб­но како­му-нибудь под­вод­но­му оке­а­ни­че­ско­му тече­нию. Ведь не ска­жешь с обес­ку­ра­жи­ва­ю­щей опре­де­лен­но­стью, когда меня­ет­ся сам тип худо­же­ствен­но­го созна­ния?
В самом деле, когда имен­но? В поне­дель­ник? В девять утра? Мы зна­ем из исто­рии лите­ра­ту­ры: что-то сна­ча­ла роб­ко обо­зна­ча­ет­ся, наме­ча­ет­ся в лите­ра­тур­ной прак­ти­ке, как появи­лись, ска­жем, неяс­ные опы­ты пред­сим­во­лиз­ма в дале­кие 1880‑е годы в поэ­зии В. Соло­вье­ва, К. Слу­чев­ско­го, К. Пав­ло­вой. А уж потом най­ден­ное начи­на­ет мно­жить­ся, углуб­лять­ся, при­хо­дит пора рефлек­сии, осмыс­ле­ния, пора гром­ких декла­ра­ций и лите­ра­тур­ных мани­фе­стов.
Навер­ное, столь же неза­мет­но зарож­да­ют­ся и сти­ле­вые тен­ден­ции, посте­пен­но наби­рая силу и ста­но­вясь толь­ко со вре­ме­нем веду­щи­ми. Не сра­зу ведь ста­ло оче­вид­ным, что лес­ков­ская про­за в силу зало­жен­ных в ней потен­ций «чре­ва­та» про­дук­тив­ной тра­ди­ци­ей, побу­див­шей мно­гих после­до­ва­те­лей исполь­зо­вать так назы­ва­е­мые ска­зо­вые фор­мы и ори­ен­ти­ро­вать­ся на вос­про­из­вод­ство меха­низ­мов уст­ной речи. Но вот потом появит­ся про­за А. Реми­зо­ва, А. Бело­го, Е. Замя­ти­на, М. Зощен­ко, и фигу­ра рас­сказ­чи­ка с его неза­мыс­ло­ва­тым сло­гом ста­нет опре­де­ля­ю­щей. То, что мер­ца­ло в каких-то мен­таль­ных глу­би­нах, выхо­дит на поверх­ность, на все­об­щее обо­зре­ние, ста­но­вит­ся одной из выра­зи­тель­ных при­мет лите­ра­тур­но­го про­цес­са.
Таким же изме­не­ни­ям с тече­ни­ем вре­ме­ни под­вер­га­ет­ся и мно­го­ком­по­нент­ная жан­ро­вая систе­ма в лите­ра­ту­ре. Она весь­ма пла­стич­на, «отзыв­чи­ва» и все­гда гото­ва адек­ват­но отве­тить на запро­сы эпо­хи, на ожи­да­ния чита­те­лей. В пуш­кин­ские вре­ме­на пыш­но рас­цве­та­ла поэ­зия во всем вели­ком мно­же­стве сво­их боль­ших и малых жан­ро­вых форм. Но при­шло дру­гое вре­мя с его устой­чи­вой тягой к реа­ли­сти­че­ско­му ана­ли­зу, к стро­го­му выяс­не­нию вся­ких детер­ми­нант, при­чин­но-след­ствен­ных свя­зей, и вот уже на аван­сце­ну выдви­га­ют­ся роман, очерк и пси­хо­ло­ги­че­ская дра­ма. При­хо­дит новый рубеж, открыв­ший ирра­ци­о­наль­ное, силу, по выра­же­нию В. Брю­со­ва, «сверх­чув­ствен­ной инту­и­ции», и поэ­зия в после­ду­ю­щие деся­ти­ле­тия Сереб­ря­но­го века сно­ва воз­вра­ща­ет себе утра­чен­ные пози­ции. А потом в эпо­ху после войн и мяте­жей 1910‑х годов сно­ва будет спрос на роман­ные фор­мы. И т. д., и т. п. Маят­ник лите­ра­тур­ных пред­по­чте­ний про­дол­жа­ет неустан­но рас­ка­чи­вать­ся из сто­ро­ны в сто­ро­ну.

Ее Вели­че­ство лите­ра­тур­ная мода

Но кро­ме глу­бин­ных запро­сов эпо­хи и иду­ще­го свер­ху (чаще от име­ни вла­сти) так назы­ва­е­мо­го соци­аль­но­го зака­за, инте­рес писа­те­лей и чита­те­лей к тем или иным темам, фабуль­ным ходам, лите­ра­тур­ным тра­ди­ци­ям, пред­по­чти­тель­ным жан­рам порой дик­ту­ет и мода. Да, она, Ее Вели­че­ство мода, тоже быва­ет в лите­ра­ту­ре. В каж­дом сезоне выри­со­вы­ва­лись некие мод­ные доми­нан­ты — новое «куль­то­вое» имя, новая кни­га, новый спек­такль.
Как писал в одной из сво­их ста­тей А. Н. Тол­стой: «Весе­лое вре­мя был петер­бург­ский сезон. Начи­нал­ся он спо­ра­ми за един­ствен­ную, под­лин­ную худо­же­ствен­ность того или ино­го лите­ра­тур­но­го направ­ле­ния. Стра­сти раз­го­ра­лись. Кри­ти­ка пожи­ра­ла без остат­ка оче­ред­но­го, попав­ше­го впро­сак, писа­те­ля. К рож­де­ству обыч­но рож­дал­ся новый гений. Вокруг него под­ни­ма­лись вихрь, ссо­ры, свал­ка, лете­ла шерсть кло­ка­ми. Рычал львом зна­ме­ни­тый кри­тик. Дру­гой зна­ме­ни­тый кри­тик рвал в клоч­ки бел­ле­три­ста. Щел­ка­ли зуба­ми изо всех газет­ных под­ва­лов. Поро­ли друг дру­га перья­ми».
В вос­по­ми­на­ни­ях «Поезд на тре­тьем пути», напи­сан­ных в годы вынуж­ден­ной эми­гра­ции, извест­ный «сати­ри­ко­нец» Дон-Ами­на­до (А. Шпо­лян­ский) в свой­ствен­ной ему брос­кой фелье­тон­ной мане­ре так харак­те­ри­зо­вал лите­ра­тур­ный про­цесс нача­ла ХХ сто­ле­тия: «Кого соблаз­нят, увле­кут, уве­дут за собой в вол­шеб­ный бор, на зеле­ный луг, в бла­жен­ную стра­ну за далью непо­го­ды, − все эти Навьи Чары и Чавьи Нары, пер­во­здан­ные Лил­лит, шуты, кото­рых зва­ли Экко, гер­цо­ги Лорен­цо и из паль­ца высо­сан­ные Фран­че­ски, вся эта соло­гу­бов­щи­на и андре­ев­щи­на, увен­чан­ная „Чер­то­вой кук­лой“ Зина­и­ды Гип­пи­ус и задра­пи­ро­ван­ной в плащ неиз­вест­ной фигу­рой, кото­рая годы под­ряд сто­я­ла на поро­ге и назы­ва­лась „Некто в сером“?! Кто будет про­гу­ли­вать козу в лес­ную поросль для слад­ко­го гре­ха? Каприз­но тре­бо­вать, наста­и­вать, твер­дить: „О, закрой свои блед­ные ноги…“. Увле­кать­ся Сер­ге­е­вым-Цен­ским, спо­кой­но уве­ряв­шим, что „у нее было лицо, как ули­ца“? Кто пом­нит рас­ска­зы Чул­ко­ва, сти­хи Бал­тру­шай­ти­са, поэ­мы Мари­нет­ти, в пере­во­де Дави­да Бур­лю­ка? А ведь все это были толь­ко цве­точ­ки, ягод­ки были впе­ре­ди».
Конеч­но, мы сей­час можем посме­ять­ся над эти­ми пре­уве­ли­че­ни­я­ми, иро­ни­че­ски­ми эска­па­да­ми фелье­то­ни­ста, его во мно­гом неспра­вед­ли­вы­ми оцен­ка­ми, но в поле зре­ния авто­ра мему­ар­ной кни­ги попа­ло то, что может быть отне­се­но к явле­нию лите­ра­тур­ной моды.
Порой тяга к боль­шим рома­нам мир­но ужи­ва­лась (и бла­го­по­луч­но ужи­ва­ет­ся по сию пору!) с инте­ре­сом к мини­маль­ным фор­мам в сло­вес­ном искус­стве. Такое было, ска­жем, в 1920‑е годы, когда сати­ри­ки созда­ют эпи­грам­мы, юмо­рес­ки, афо­риз­мы, а про­за­и­ки боль­шо­го эпи­че­ско­го зама­ха поку­ша­ют­ся на созда­ние рома­нов-эпо­пей, исто­ри­че­ских рома­нов, роман­ных дило­гий и три­ло­гий. Как гово­рит­ся, одно дру­го­му не меша­ет.
И эти край­но­сти, как ни стран­но, мож­но вполне внят­но и убе­ди­тель­но объ­яс­нить. С одной сто­ро­ны, в стране про­ис­хо­дят собы­тия огром­ной исто­ри­че­ской важ­но­сти, меня­ю­щие всю систе­му бытий­ных реа­лий, всю шка­лу при­выч­ных цен­но­стей. С отра­же­ни­ем таких гран­ди­оз­ных про­цес­сов может спра­вить­ся толь­ко рома­нист. И у тогдаш­не­го чита­те­ля тяга к чте­нию рома­нов опре­де­ля­ет­ся жела­ни­ем соот­не­сти свой локаль­ный опыт пере­жи­то­го (может быть, опыт прон­зи­тель­но-страш­ный, но все же локаль­ный!) со всей мно­го­мер­ной пано­ра­мой про­ис­хо­дя­ще­го.

Об афо­риз­мах и мак­си­мах

А мода на мини­маль­ные сло­вес­ные фор­мы про­ис­те­ка­ет из стрем­ле­ния чело­ве­ка, живу­ще­го в пери­од исто­ри­че­ских потря­се­ний, пере­опре­де­лить зано­во ста­рые жиз­нен­ные поня­тия, соот­не­сти их с поня­ти­я­ми новы­ми. Ведь ушли в про­шлое горо­до­вые, ста­но­вые при­ста­вы, губер­на­то­ры, пред­во­ди­те­ли дво­рян­ства, упра­ва, раз­лич­ные дета­ли быто­во­го укла­да, но вза­мен появи­лись нар­ко­мы, управ­до­мы, парт­ячей­ка, ком­му­нал­ка, новые подроб­но­сти и явле­ния повсе­днев­ной жиз­ни и т. д. От чело­ве­ка 1920‑х годов тре­бо­ва­лись нема­лые и посто­ян­ные уси­лия в обла­сти номи­на­тив­ной и дефи­ни­тив­ной дея­тель­но­сти. Ино­гда это рож­да­ло коми­че­ские несо­об­раз­но­сти. Неволь­но вспо­ми­на­лись став­шие клас­си­кой сочи­не­ния неза­бвен­но­го Козь­мы Прут­ко­ва или юмо­ри­сти­че­ские тек­сты зна­ме­ни­тых «сати­ри­кон­цев» − Арка­дия Авер­чен­ко, Саши Чер­но­го, Тэф­фи, Арка­дия Бухо­ва.
Учи­ты­вая такой чита­тель­ский спрос, пред­при­им­чи­вые изда­те­ли еще в самом нача­ле ХХ века ста­ли соби­рать в отдель­ные сбор­ни­ки афо­риз­мы, извле­чен­ные соста­ви­те­ля­ми из боль­ших тек­стов извест­ных писа­те­лей того вре­ме­ни («Афо­риз­мы и мак­си­мы Мак­си­ма Горь­ко­го», «Афо­риз­мы и мак­си­мы Лео­ни­да Андре­ева» и т.п.). Но мы зна­ем и афо­риз­мы, спе­ци­аль­но создан­ные писа­те­ля­ми как отдель­ные мини-тек­сты. Тако­вы созда­вав­ши­е­ся в 1920 – 1930‑е годы афо­риз­мы уже упо­мя­ну­то­го Дон-Ами­на­до и писа­те­ля-фило­со­фа Сигиз­мун­да Кржи­жа­нов­ско­го. В таком слу­чае кро­хот­ные тек­сты суще­ство­ва­ли на пра­вах само­сто­я­тель­но­го худо­же­ствен­но­го про­из­ве­де­ния, обла­дая необ­хо­ди­мой эсте­ти­че­ской завер­шен­но­стью.
Потреб­ность в мини­маль­ных фор­мах дик­то­ва­лась спе­ци­фи­кой вре­ме­ни. ХХ век — век идео­ло­гем, поли­ти­че­ских дефи­ни­ций, лозун­гов, транс­па­ран­тов, митин­го­вых фор­мул. Воз­ни­ка­ла вос­тре­бо­ван­ность корот­ких фраз, кото­рые мож­но вбро­сить в тол­пу. Это отра­жа­лось на газет­ных заго­лов­ках, пуб­ли­ци­сти­че­ских кли­ше. Свое вли­я­ние ока­зы­ва­ли декла­ра­ции, мани­фе­сты в искус­стве (ведь и здесь все­гда есть потреб­ность в запо­ми­на­ю­щих­ся клю­че­вых выра­же­ни­ях).
Одна­ко мини­маль­ные фор­мы, заняв свою нишу в куль­ту­ре, не ото­дви­ну­ли фор­мы боль­шие. Поэто­му лите­ра­тур­ная мода может пара­док­саль­но сов­ме­щать спрос одно­вре­мен­но и на мини, и на мак­си. Вот и сей­час кто-то под­хо­дит в книж­ном мага­зине к вере­ни­це сбор­ни­ков афо­риз­мов, к анто­ло­ги­ям эпи­грамм, а кто-то выби­ра­ет роман пооб­сто­я­тель­нее и потол­ще. Один чита­тель оста­но­вит­ся на паро­ди­ях Семе­на Лив­ши­на или «Бай­ках ско­рой помо­щи» Миха­и­ла Вел­ле­ра, дру­гой охот­но откро­ет объ­е­ми­стые рома­ны Дмит­рия Быко­ва или возь­мет­ся за «Оби­тель» Заха­ра При­ле­пи­на. А порой один и тот же чита­тель испы­ты­ва­ет насто­я­тель­ную потреб­ность сме­нить режим чте­ния и сде­лать под воз­дей­стви­ем минут­но­го настро­е­ния или каких-то внеш­них обсто­я­тельств ради­каль­ный пово­рот от серьез­но­го роман­но­го повест­во­ва­ния к лег­ко­вес­ной и неза­тей­ли­вой юмо­рес­ке, а то и к сбор­ни­ку рас­хо­жих анек­до­тов. Ведь в чита­тель­ском выбо­ре есть и вполне допу­сти­мый эле­мент слу­чай­но­сти…
Конеч­но, мода, так ска­зать, по опре­де­ле­нию нечто сию­ми­нут­ное и зыб­кое. Как пошу­тил в свое вре­мя Миха­ил Свет­лов: «Какая раз­ни­ца меж­ду модой и сла­вой? Мода нико­гда не быва­ет посмерт­ной. Посмерт­ной быва­ет толь­ко сла­ва».

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Сам­ГУ.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии “Куль­ту­ра. Све­жая газе­та, № 4 (71) за 2015 год