Василий Яновский и его зеркала времени

Мно­гие име­на этих лите­ра­то­ров, как и назва­ния их сочи­не­ний, мало что гово­рят совре­мен­но­му чита­те­лю, живу­ще­му сво­ей взбал­мош­ной, сует­ной жиз­нью. Осмыс­ле­ние худо­же­ствен­но­го насле­дия писа­те­лей вто­ро­го и тре­тье­го ряда ста­ло уде­лом узко­про­филь­ных спе­ци­а­ли­стов, дотош­ных исто­ри­ков лите­ра­ту­ры, обна­ру­жи­ва­ю­щих в ста­рых архи­вах инте­рес­ные сви­де­тель­ства канув­шей в Лету эми­грант­ской лите­ра­тур­ной жиз­ни.
Васи­лий Янов­ский в кон­це сво­ей жиз­ни, как и дру­гие эми­гран­ты, отдал долж­ное мему­ар­но­му жан­ру, напи­сав кни­гу «Поля Ели­сей­ские». В ней он отра­зил в ярких дета­лях, запо­ми­на­ю­щих­ся сцен­ках лите­ра­тур­ный быт «рус­ских пари­жан», создал целую гале­рею порт­рет­ных зари­со­вок. Перед нами длин­ная чере­да лиц и судеб…
«Вот Бер­дя­ев в синем бере­те, седой, с льви­ною гри­вой, судо­рож­но куса­ет тол­стый, коро­тень­кий, пустой мунд­штук для сигар. Вон Хода­се­вич нерв­но пере­би­ра­ет кар­ты боль­ны­ми, обвя­зан­ны­ми пла­сты­рем зеле­ны­ми паль­ца­ми; Федо­тов пощи­пы­ва­ет про­фес­сор­скую бород­ку и мяг­ким голо­сом убе­ди­тель­но кар­та­вит. Фон­да­мин­ский, похо­жий на гру­зи­на, смач­но при­гла­ша­ет нас выска­зать­ся по пово­ду докла­да; Бунин, под­жа­рый, седе­ю­щий, во фра­ке, с тру­дом изъ­яс­ня­ет­ся на одном ино­стран­ном язы­ке. Где они…»
А в основ­ном Янов­ский писал про­зу — рома­ны и пове­сти. Из наи­бо­лее извест­ных рома­нов — «Пор­та­тив­ное бес­смер­тие» (1953) и «По ту сто­ро­ну вре­ме­ни» (1967). Мы дер­жим в руках их совре­мен­ное изда­ние, дати­ро­ван­ное 2012 годом *.
Писа­те­ли его кру­га доста­точ­но мно­го писа­ли о смер­ти. И это, конеч­но, отнюдь не слу­чай­но. Так часто в ХХ веке отдель­ные люди, целые соци­аль­ные слои, про­фес­си­о­наль­ные сооб­ще­ства, да что там − наро­ды целых стран ока­зы­ва­лись у гибель­ной чер­ты! Смерть при­сут­ство­ва­ла во всех сво­их страш­ных ипо­ста­сях — от вне­зап­ной кон­чи­ны отдель­но­го чело­ве­ка до ката­стро­фи­че­ско­го кру­ше­ния огром­ных импе­рий. Пото­му вполне объ­яс­ни­мы апо­ка­лип­ти­че­ские ожи­да­ния и раз­ду­мья о веро­ят­ной смер­ти. Она мог­ла настиг­нуть в любой день и час. Исто­ри­че­ские ката­клиз­мы рож­да­ли насто­я­щий кон­вей­ер смер­тей.
Как писал сати­рик Дон-Ами­на­до, «во вре­мя граж­дан­ской вой­ны исто­рия сво­дит­ся к нулю, а гео­гра­фия — к под­во­ротне». Увы, смерть при этом при­ни­ма­ла повсе­днев­ное обли­чье — в Рос­сии быва­ли пери­о­ды, когда неуб­ран­ные тру­пы людей и лоша­дей ста­но­ви­лись тра­ги­че­ской дета­лью буд­нич­но­го город­ско­го пей­за­жа. Пото­му и не вос­при­ни­ма­ют­ся избы­точ­ным пре­уве­ли­че­ни­ем сло­ва С. Кржи­жа­нов­ско­го, что «в каж­до­го чело­ве­ка вдет труп». Перед без­дной небы­тия вдруг прон­зи­тель­но откры­ва­ет­ся послед­ний и истин­ный смысл истек­шей жиз­ни. Небы­тие посто­ян­но о себе напо­ми­на­ет. Мерт­вые вожди, вла­сти­те­ли, тира­ны не отпус­ка­ют живых, внед­ря­ясь в созна­ние и тем самым само­на­де­ян­но утвер­ждая, что они и теперь «живее всех живых».
В романе «По ту сто­ро­ну вре­ме­ни» отра­зи­лась мысль о воз­мож­но­сти пре­одо­ле­ния смер­ти, о выхо­де к новым гори­зон­там обнов­лен­но­го био­ло­ги­че­ско­го суще­ство­ва­ния. Такие идеи вол­но­ва­ли в ХХ веке (и не толь­ко в два­дца­том!) и фило­со­фов, и уче­ных-есте­ствен­ни­ков, и писа­те­лей-фан­та­стов. Чело­век жаж­дал посо­рев­но­вать­ся с Богом по части пере­устрой­ства бытия, само­му стать деми­ур­гом. В этих амби­ци­ях было нема­ло от гор­ды­ни. Такой «гор­дый», бого­по­доб­ный чело­век был, как извест­но, сим­па­ти­чен М. Горь­ко­му. Этот силь­ный чело­век был, ско­рее, след­стви­ем, то есть про­из­вод­ным от всех тех упо­ва­ний на про­гресс (в том чис­ле и на про­гресс науч­но-тех­ни­че­ский), с кото­рых начи­нал­ся век два­дца­тый. Прав­да, потом эти луче­зар­ные надеж­ды сме­ни­лись тоталь­ным разо­ча­ро­ва­ни­ем в «гор­дом чело­ве­ке».
Васи­лий Янов­ский вполне зако­но­мер­но назвал свой роман «По ту сто­ро­ну вре­ме­ни». Отно­ше­ния чело­ве­ка с вре­ме­нем ста­но­вят­ся цен­траль­ным нер­вом, живо­тре­пе­щу­щей темой в рус­ской лите­ра­ту­ре ХХ века в целом и в лите­ра­ту­ре рус­ско­го зару­бе­жья в част­но­сти. Эми­гран­ты ост­ро ощу­ти­ли собы­тий­ный и вре­мен­ной рубеж, бес­по­щад­но и порой непо­пра­ви­мо раз­де­лив­ший их жизнь на «до» и «после». Носталь­гия по остав­лен­но­му отче­му краю была моти­ви­ро­ва­на не толь­ко про­стран­ствен­ной уда­лен­но­стью, но и уда­лен­но­стью временно́й — преж­няя Рос­сия погру­зи­лась в пучи­ну быст­ро­те­ку­щих лет, ста­ла зыб­ким вос­по­ми­на­ни­ем, набо­ков­ской Зоор­лан­ди­ей, никак не свя­зан­ной с той реаль­ной стра­ной, кото­рая уже и жила по дру­гим зако­нам, и име­но­ва­лась по-дру­го­му, и име­ла дру­гую шка­лу идей­но-нрав­ствен­ных цен­но­стей.
Лите­ра­ту­ра ХХ века пол­на иро­ни­че­ских пара­док­сов, когда неожи­дан­ный вывод, каза­лось бы, совер­шен­но не детер­ми­ни­ро­ван пред­ше­ству­ю­щим тези­сом и цепоч­кой убе­ди­тель­ных дока­за­тельств. Так, герой рома­на В. Янов­ско­го дере­вен­ский про­рок Бру­но рас­суж­да­ет о том, что чело­век идет впе­ред, посто­ян­но пятясь, то есть обра­тив­шись спи­ной к жиз­нен­ной пер­спек­ти­ве: «Обыч­но пола­га­ют, что про­шлое поза­ди, а буду­щее впе­ре­ди. Но в таком слу­чае все бы виде­ли перед сво­и­ми гла­за­ми буду­щее, а не про­шлое! На самом деле чело­век не лице­зрит свое буду­щее, а толь­ко — про­шлое. Сле­до­ва­тель­но, про­шлое впе­ре­ди нас, а буду­щее — за спи­ной». Гла­за чело­ве­ка обра­ще­ны в ото­дви­га­ю­ще­е­ся с каж­дым шагом про­шлое, в дета­ли той доро­ги, кото­рую он оста­вил за собой. Уже прой­ден­ное он видит воочию, луч­ше зна­ет, а холо­док зага­доч­но­го буду­ще­го лишь неяс­но ощу­ща­ет сво­ей спи­ной.
Эту пара­док­саль­ную мысль мож­но про­дол­жить. Она не столь уж абсурд­на, как может пона­ча­лу пока­зать­ся. Напря­жен­ное вгля­ды­ва­ние в про­шлое отнюдь не пустая и празд­ная затея. Обще­из­вест­но, что через две точ­ки мож­но про­ве­сти толь­ко одну пря­мую. Нахо­дясь в кон­крет­ной точ­ке насто­я­ще­го, мы ищем вто­рую точ­ку опо­ры в дале­ком про­шлом — в тра­ди­ци­ях, в сово­куп­ном выстра­дан­ном опы­те минув­ше­го (со все­ми его иллю­зи­я­ми, ошиб­ка­ми и заблуж­де­ни­я­ми). Тогда пунк­тир­ное про­дол­же­ние линии, про­ве­ден­ной через най­ден­ные две точ­ки, чет­ко обо­зна­чит наи­бо­лее пред­по­чти­тель­ный век­тор наше­го устрем­ле­ния в гря­ду­щее, наш даль­ней­ший марш­рут.
В рас­суж­де­ни­ях Бру­но отра­зи­лись и неко­то­рые идеи попу­ляр­но­го сре­ди эми­гран­тов это­го поко­ле­ния Анри Берг­со­на, фило­со­фа-инту­и­ти­ви­ста. Его, кста­ти, хоро­шо зна­ли и в Рос­сии нача­ла ХХ века. Ска­жем, пяти­том­ное собра­ние сочи­не­ний Берг­со­на вышло в петер­бург­ском изда­нии Семе­но­ва в самые пер­вые годы сто­ле­тия.

При­зы­вая не дове­рять непо­сред­ствен­ным впе­чат­ле­ни­ям, Бру­но изре­ка­ет: «Бес­со­зна­тель­ное веч­но, оно суще­ство­ва­ло, может быть, еще до сотво­ре­ния вре­ме­ни, здесь и начи­на­ет­ся усколь­за­ю­щее, вол­но­об­раз­ное море реаль­но­сти». Как это напо­ми­на­ет нам логи­ку выстра­и­ва­ния цепоч­ки основ­ных поло­же­ний в хре­сто­ма­тий­но извест­ной лек­ции Вале­рия Брю­со­ва «Клю­чи тайн», про­чи­тан­ной в 1903 году! Вспом­ним мысль о «сверх­чув­ствен­ной инту­и­ции»! Это все, несо­мнен­но, сле­ды вли­я­ния тру­дов Берг­со­на.

В романе изоб­ра­же­ны два мира. Один мир — это живу­щее сво­ей пота­ен­ной и мисти­че­ски-стран­ной жиз­нью, в самом деле «выпав­шее из исто­ри­че­ско­го вре­ме­ни» канад­ское селе­ние на гра­ни­це с США. Дру­гой мир — Нью-Йорк, шум­ный мега­по­лис с его соблаз­на­ми, вызо­ва­ми и опас­но­стя­ми. Нель­зя, не посту­па­ясь ничем, оди­на­ко­во при­над­ле­жать обо­им мирам. Толь­ко в одном из них цен­траль­ный герой ощу­ща­ет себя насто­я­щим, пол­но­цен­но чув­ству­ю­щим и дума­ю­щим. Дру­гой мир — мир огром­но­го горо­да − неумо­ли­мо эту обре­тен­ную лич­ност­ную целост­ность героя раз­ру­ша­ет.
Перед нами спе­ци­фи­че­ский поиск идил­лии, некая Робин­зо­на­да как уто­пи­че­ский вари­ант бытия. Мож­но ли сотво­рить некий гер­ме­тич­ный кос­мос в усло­ви­ях обще­че­ло­ве­че­ских свя­зей всех со все­ми, вопре­ки посту­пи миро­вой исто­рии? Как пишет Мария Рубинс во всту­пи­тель­ной ста­тье к изда­нию, «селе­ние ока­зы­ва­ет­ся не идил­ли­че­ским, а ско­рее сим­во­ли­че­ским локу­сом, в кото­ром воз­мож­но при­ми­ре­ние, сли­я­ние про­ти­во­по­лож­ных начал — вре­ме­ни и веч­но­сти; про­шло­го, насто­я­ще­го и буду­ще­го; быв­ше­го и небыв­ше­го».
На пло­щад­ке одно­го роман­но­го повест­во­ва­ния писа­тель пыта­ет­ся про­из­ве­сти син­тез раз­но­об­раз­ных жан­ро­вых ком­по­нен­тов. Тут пере­пле­те­ны и уто­пия, и прит­ча, и детек­тив, и трил­лер, соеди­нен­ные в еди­ный сплав, увле­ка­ю­щий чита­те­ля и дина­мич­ной фабу­лой, и мисти­че­ски-таин­ствен­ны­ми пери­пе­ти­я­ми.
В 1950‑е годы В. Янов­ский, пере­брав­ший­ся в США еще в 1942 году, пере­шел, подоб­но В. Набо­ко­ву, на англий­ский язык. Пере­шел с той же целью − не поте­рять, а обре­сти чита­те­ля. Эти англо­языч­ные пове­сти и рома­ны пока еще не при­шли к рос­сий­ско­му чита­те­лю.
Откры­тие инте­рес­но­го про­за­и­ка рус­ско­го зару­бе­жья про­дол­жа­ет­ся.

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Сам­ГУ.

* Янов­ский, В. С. Пор­та­тив­ное бес­смер­тие: рома­ны. — М.: Аст­рель, 2012. — 604 с.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 5 (72) за 2015 год