Коляда… пополам

Дра­ма­тург раз­во­ра­чи­ва­ет четы­ре исто­рии, кото­рые стран­ным и слож­ным обра­зом пере­пле­лись друг с дру­гом. Мир в пье­се Коля­ды поде­лен на две поло­ви­ны. «Ком­му­наль­ная ойку­ме­на» Сухи­ни­на и Ека­те­ри­ны и весь осталь­ной мир, кото­рый для них – terra incognita. И вре­мя глав­но­го героя не сов­па­да­ет со вре­ме­нем новой (да, имен­но новой) эпо­хи. Из этих двух частей режис­сер Игорь Ката­со­нов выбрал первую. В его поста­нов­ке несу­ще­ствен­но все, что есть за пре­де­ла­ми Мое­го Мира героя (лири­че­ское отступ­ле­ние про «Мой мир» из «Поло­не­за Огин­ско­го» ста­но­вит­ся лейт­мо­ти­вом спек­так­ля).

Режис­сер­ская опти­ка настро­е­на имен­но на исто­рию Сухи­ни­на (Евге­ний Клю­ев). Осталь­ные же пер­со­на­жи состо­ят с ним ско­рее в под­чи­ни­тель­ных отно­ше­ни­ях – как часть его мира. А образ восем­на­дца­ти­лет­не­го Алек­сандра (Дмит­рий Дьяч­ков), едва ли не цен­траль­ный в пье­се, и вовсе под­вер­га­ет­ся силь­ней­шей редук­ции. Тра­ги­че­ский ансамбль Коля­ды у Ката­со­но­ва рас­па­да­ет­ся. Но это вполне кон­цеп­ту­аль­но.

Акте­ры «Умест­но­го теат­ра» – люди моло­дые, не в при­мер сво­им отно­си­тель­но воз­раст­ным геро­ям. А зна­чит, спек­такль не застра­хо­ван от недо­умен­ных вопро­сов: «Да что они в этом пони­ма­ют?». Впро­чем, «неесте­ствен­ность» – послед­нее, в чем мож­но упрек­нуть спек­такль. Никто на сцене не пыта­ет­ся играть «тех самых» геро­ев Коля­ды. Это ско­рее попыт­ка пого­во­рить о соб­ствен­ном вре­ме­ни (собы­тия из 1992 года пере­не­се­ны в год 2017) и соб­ствен­ных фоби­ях. О чем, если не о стра­хе перед буду­щим как стра­хе смер­ти, этот спек­такль, постав­лен­ный моло­дым режис­се­ром и сыг­ран­ный моло­ды­ми акте­ра­ми?

Но это еще и раз­го­вор об отчуж­де­нии и кри­зи­се ком­му­ни­ка­ции. На про­тя­же­нии полу­то­ра часов герои отго­ра­жи­ва­ют­ся друг от дру­га чер­ны­ми дос­ка­ми, пере­дви­гая их, слов­но две­ри купе, с одно­го края сце­ны на дру­гой. Из-за этих же импро­ви­зи­ро­ван­ных дверей/​стен герои под­слу­ши­ва­ют и под­смат­ри­ва­ют. Но не слы­шат и не видят.

Чер­ный цвет, к сло­ву, зани­ма­ет совер­шен­но осо­бое место как в тек­сте пье­сы, так и в спек­так­ле. Ека­те­ри­на (Ана­ста­сия Кар­пин­ская) меч­та­ет о том, что одна­жды на чер­ном «мер­се­де­се» при­е­дет за ней принц, но чер­ный «мер­се­дес» при­ез­жа­ет не к ней. На сцене же вооб­ще нашлось место толь­ко для чер­ной игру­шеч­ной машин­ки: и несклад­ные меч­ты, и то, что при­ня­то назы­вать реаль­но­стью, – все в оди­на­ко­вой сте­пе­ни под­вер­же­но деваль­ва­ции.

И это не един­ствен­ная точ­ка, в кото­рой пере­се­ка­ют­ся пря­мые режис­се­ра и авто­ра пье­сы. Зло­по­луч­ное кано­тье, голов­ной убор родом из поза­про­шло­го века, от кото­ро­го никак не может отка­зать­ся глав­ный герой, и для Коля­ды, и для Ката­со­но­ва явля­ет­ся сим­во­лом внут­рен­ней пас­сив­но­сти Вик­то­ра. Но и един­ствен­ным спа­се­ни­ем от стра­ха перед буду­щим (стра­ха смер­ти).

Спек­такль обры­ва­ет­ся как бы на полу­сло­ве (не слу­чай­но «попо­лам»). При­выч­ной финаль­ной точ­ки нет. Нет и выхо­да для геро­ев. Они обре­че­ны на веч­ную без-выход­ность, так же, как и герои сарт­ров­ско­го ада.

«Умест­ный театр»

в поме­ще­нии фили­а­ла Самар­ско­го лите­ра­тур­но-мемо­ри­аль­но­го музея име­ни Горь­ко­го

Кано­тье… попо­лам

Эскиз к спек­так­лю по моти­вам пье­сы Нико­лая Коля­ды «Кано­тье»

Поста­нов­ка и сце­но­гра­фия – Игорь Ката­со­нов

Ком­по­зи­тор – Игорь Гор­бач

---

Илья ПРИДАНЦЕВ 

Сту­дент факуль­те­та фило­ло­гии и жур­на­ли­сти­ки Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Фото предо­став­ле­но «Умест­ным теат­ром»

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 10 (118), 2017, Май