Несколько страниц русской классики

Мос­ков­ский театр юно­го зри­те­ля
По доро­ге в…
Рус­ские сны по Ф. Досто­ев­ско­му
Автор спек­так­ля — Кама Гин­кас
Худож­ник по све­ту — Алек­сандр Рома­нов

Нас впус­ка­ли в неболь­шую, пустую, вер­нее ска­зать, голую, а еще вер­нее — ого­лен­ную ком­на­ту. В одном ее углу тес­ни­лись сту­лья. На них нас рас­са­жи­ва­ли. Кипен­но-белые сте­ны и пото­лок, окно, не при­кры­тое зана­вес­ка­ми, за ним явствен­но про­смат­ри­ва­лась вечер­няя самар­ская ули­ца. Яркий белый свет, бью­щий из откро­вен­но постав­лен­ных и под­ве­шен­ных фона­рей.

Посре­ди ком­на­ты лежит гру­да чего-то, похо­же­го на труп из-за выгля­ды­ва­ю­ще­го из-под рого­жи ботин­ка. Над этим бол­та­ет­ся помя­тое, выпач­кан­ное белой крас­кой вед­ро. Неуют­но, тре­вож­но. Потом выяс­нит­ся, что ника­кой это не труп, а бро­шен­ные маляр­ные инстру­мен­ты и кем-то забы­тый боти­нок. На сце­ну пери­о­ди­че­ски будут выбе­гать из раз­ных две­рей две гро­теск­ные фигу­ры: жен­ская и муж­ская — обря­жен­ная в жен­скую одеж­ду, — с тор­ча­щи­ми из голов­ных убо­ров бута­фор­ски­ми топо­ра­ми. Нам их пред­ста­вят как Арти­стов пого­ре­ло­го теат­ра (Алек­сандр Тара­нь­жин и Поли­на Один­цо­ва). Всё неле­по, неправ­дош­но, иллю­зор­но. Всё, кро­ме мета­ний, сомне­ний и стра­да­ний трех чело­век, запу­тав­ших­ся в непо­ни­ма­нии, что же мож­но, что доз­во­ле­но, а за что при­дет­ся отве­тить. И перед кем? И когда? И где? Назва­но это всё «рус­ским сном».

Из вели­ко­го рома­на Досто­ев­ско­го автор спек­так­ля выде­лил линию, судь­бу и лич­ность Свид­ри­гай­ло­ва (Игорь Гор­дин). Доволь­но ско­ро ста­но­вит­ся понят­ным, поче­му. Здесь важ­но не пре­ступ­ле­ние: ино­гда как бы про­сы­па­ю­щий­ся Рас­коль­ни­ков (Эль­дар Кали­му­лин) никак не может обна­ру­жить кро­ва­вые сле­ды ни на полу, ни на топо­ре, вме­сто них мы видим лужи и пят­на белил.

Здесь важ­но нака­за­ние. И если в фина­ле рома­на, мы пом­ним, Роди­он Рас­коль­ни­ков уви­дел звез­ды в небе, при­ми­рил­ся с Богом; то Свид­ри­гай­ло­ву это не дано. Он — шулер, раз­врат­ник и убий­ца — муча­ет­ся здесь и сей­час. И мы муча­ем­ся вме­сте с ним. Ино­гда он пыта­ет­ся оправ­дать­ся («У нас в рус­ском обще­стве луч­шие люди все­гда биты были»), но кто может его оправ­дать? Кто может стать для него, не веря­ще­го ни во что и ни в кого, суди­ёй?

Он несколь­ко раз воз­вра­ща­ет­ся раз­дра­жен­но к поня­тию «совесть» («Тол­ку­е­те мне об эсте­ти­ке и раз­вра­те, может быть, еще и о сове­сти») и еще через какое-то вре­мя: «Дыш­лом в доб­ро­де­тель, может, еще и про совесть пого­во­рим».

Его раз­дра­жа­ет и муча­ет, что явный убий­ца Роди­он Рас­коль­ни­ков не жела­ет ува­жать и полю­бить его, Свид­ри­гай­ло­ва, отка­зы­ва­ет­ся от «род­ства» с ним: «Из идеи мож­но людей уби­вать?»
Еще боль­ше муча­ет его непо­нят­ное, не при­ни­ма­е­мое им чув­ство, кото­рое он испы­ты­ва­ет к Дуне. Что это: любовь — или похоть, воз­ве­ден­ная в сте­пень стра­сти? Его раз­дра­жа­ет доб­ро­де­тель Дуни, гото­вой при­не­сти себя в жерт­ву. Понят­но, что она выхо­дит замуж из-за денег, а не по люб­ви, но от него, Свид­ри­гай­ло­ва, она денег при­нять не хочет, да и Роди­он отка­зы­ва­ет ему в этой «мило­сти».

И тут (во снах воз­мож­но всё!) появ­ля­ет­ся Дуня (Ило­на Бори­со­ва). Они трое кру­жат по сцене, ста­ра­ясь все вре­мя ока­зать­ся на про­ти­во­по­лож­ной от дру­гих сто­роне. Теперь уже и Дуня пыта­ет­ся стать убий­цей. Она стре­ля­ет в Свид­ри­гай­ло­ва, но нет, не попа­да­ет. Но если Роди­он убил ста­ру­ху-про­цент­щи­цу из идеи («Кто я? Пра­во имею, или тварь дро­жа­щая?»); Дуня — в ажи­о­та­же, что­бы уни­что­жить мер­зость; то Свид­ри­гай­лов — что­бы жить ему ста­ло луч­ше, сыт­нее.

Одна­ко всем при­дет­ся отве­чать за заду­ман­ное и соде­ян­ное. И страш­нее всех Свид­ри­гай­ло­ву. Имен­но он озву­чи­ва­ет глав­ный вопрос: а что там, за гра­нью? Веч­ность — или тем­ная ком­на­та, как в бане, с пау­ка­ми по сте­нам? Мы видим, мы верим, что он дав­но бы пере­шаг­нул этот порог, когда бы знал, чего ждать, и когда бы не мучи­ло его пони­ма­ние смер­ти как обы­ден­но­сти, пош­ло­сти. В какой-то момент ему захо­чет­ся пове­сить­ся (мы это пой­мем явствен­но и без слов), но вешать­ся на верев­ке, где толь­ко что бол­та­лось мятое, выпач­кан­ное бели­ла­ми вед­ро, сре­ди все­го это­го хла­ма…

Ему хочет­ся то ли в Аме­ри­ку уехать, то ли теля­ти­ны съесть. Пере­хо­ды от жути, от ого­лен­но­го тра­гиз­ма к ёрни­че­ству, к жесто­ко­му фар­су в спек­так­ле про­ис­хо­дят мгно­вен­но и толь­ко актер­ски­ми сред­ства­ми. Вот почти мычит от боли, почти ката­ясь, Роди­он. Тут же выска­ки­ва­ют Акте­ры пого­ре­ло­го теат­ра с кар­тон­ны­ми топо­ра­ми в голо­вах и кру­жат­ся по сцене в каком-то вих­ля­ю­щем­ся тан­це, а еще они могут нам «Сама­ру-горо­док» испол­нить.

И рас­ка­чи­ва­ет нас, зри­те­лей, как на сума­сшед­ших каче­лях, от кош­ма­ра смер­ти к кош­ма­ру пош­ло­сти. Про­та­го­ни­стом в этом тра­гич­ном бала­гане, без­услов­но, оста­ет­ся Игорь Гор­дин (Свид­ри­гай­лов). Он как бы ось, на кото­рой дер­жат­ся эти безум­ные каче­ли. Он то молит Роди­о­на или Дуню о при­я­тии и про­ще­нии, то изде­ва­ет­ся над ними. Уни­жен­но про­сит при­нять день­ги для Дуни, испо­ве­ду­ет­ся в гре­хах и тут же может схва­тить актри­суль­ку и гру­бо лапать ее, поса­див себе на коле­ни, воз­да­вая хва­лу раз­вра­ту.

Но гла­за акте­ра, — а всё про­ис­хо­дит у нас бук­валь­но на рас­сто­я­нии вытя­ну­той руки, да еще при пол­ном све­те — выдер­жать очень слож­но. Это гла­за очень боль­но­го, стра­да­ю­ще­го чело­ве­ка. И как про­ве­сти чер­ту, отде­ля­ю­щую акте­ра от его пер­со­на­жа, — не знаю. В кон­це Свид­ри­гай­лов буд­нич­но и почти неза­мет­но вый­дет за дверь. Выстрел. Зву­чит пош­лый трак­тир­ный валь­сок, и на сцене Актер из пого­ре­ло­го теат­ра пля­шет в исте­ри­ке. А у меня в вис­ке бьет­ся мысль: «Тут — не место. Тут — нель­зя!»

***

Театр Юно­го Зри­те­ля (Казань)
А. Пуш­кин. Выстрел
Бесе­да о рус­ской куль­ту­ре
Поста­нов­ка и музы­каль­ное оформ­ле­ние Туфа­на Има­мут­ди­но­ва
Худож­ник — Лилия Има­мут­ди­но­ва
Худож­ник по све­ту — Нико­лай Рома­нов

Для любо­го про­све­щен­но­го чело­ве­ка «Бесе­да о рус­ской куль­ту­ре» кор­ре­ли­ру­ет­ся с име­нем и извест­ным тру­дом Юрия Лот­ма­на. Взять для иллю­стра­ции это­го кате­хи­зи­са одну из «Пове­стей Бел­ки­на» А. Пуш­ки­на — вполне кор­рект­ное реше­ние.

Ход спек­так­ля в этом смыс­ле поня­тен. Под лот­ма­нов­ский текст, зву­ча­щий в запи­си в испол­не­нии дик­то­ра, акте­ры (пока еще про­сто акте­ры) пере­оде­ва­ют­ся из повсе­днев­ной одеж­ды XXI века в мун­ди­ры и пла­тья века 19-го. Пря­мо на наших гла­зах, при­крыв­шись высо­ки­ми спин­ка­ми сту­льев. Эти сту­лья, да еще несколь­ко пред­ме­тов бута­фо­рии — весь вещ­ный ряд спек­так­ля, в кото­ром мож­но выде­лить стек­лян­ные бока­лы и дуэль­ные писто­ле­ты.

Есть еще мно­го пуд­ры, с помо­щью кото­рой Силь­вио (Иль­нур Гари­фу­лин) созда­ет седи­ну на сво­ей голо­ве, про­сле­жи­ва­ет путь выле­тев­шей пули и обо­зна­ча­ет дорож­ную пыль. На пеня­ще­е­ся шам­пан­ское наме­ка­ет раз­брыз­ги­ва­ние изо рта жид­ко­сти. Таких иллю­стра­тив­ных зна­ков и знач­ков в спек­так­ле мно­го. Соб­ствен­но, он решен имен­но этим спо­со­бом, это — его язык.

Текст Пуш­ки­на игра­ет вто­ро­сте­пен­ную роль. Веро­ят­но, спек­такль выстра­и­вал­ся по типу ком­пью­тер­ной пре­зен­та­ции к мыс­ли Лот­ма­на о рус­ской куль­ту­ре на пуш­кин­ском сюже­те. Поэто­му отно­ше­ния геро­ев здесь не выстро­е­ны, харак­те­ры обо­зна­че­ны каки­ми-то дета­ля­ми: Гра­фи­ня (Эль­ми­ра Була­то­ва) поет; Граф (Камиль Гата­у­лин) выпле­вы­ва­ет череш­не­вые косточ­ки; Иван Пет­ро­вич Бел­кин (Егор Белов) рас­ска­зы­ва­ет, снуя по сцене с пред­ме­та­ми, необ­хо­ди­мы­ми Силь­вио или Гра­фу. Сам Силь­вио совер­ша­ет несколь­ко боль­ше дей­ствий, но он все­гда дол­жен нахо­дить­ся в цен­тре сце­ны лицом к залу. Понят­но, что он — глав­ный герой.
Всё мож­но при­нять: в теат­ре воз­мож­но всё, если это оправ­дан­но, тем более, что всё это понят­но мгно­вен­но и ника­ких слож­но­стей не обна­ру­жи­ва­ет­ся. И мож­но сде­лать вывод, что спек­такль вполне удач­ный. Если бы не одно малень­кое «но»: зна­ки и знач­ки долж­ны выпол­нять­ся вир­ту­оз­но, очень тща­тель­но и акку­рат­но.
Ино­гда это полу­ча­ет­ся: зву­чит текст Лот­ма­на, акте­ры, пере­одев­шись, смот­рят, ожи­дая, на актри­су, завя­зы­ва­ю­щую шнур­ки боти­нок. Выстрел — и всё пере­клю­чи­лось на разыг­ры­ва­ние сюже­та. Или: сло­ва «честь» и «совесть» опро­ки­ды­ва­ют Силь­вио навз­ничь (в физи­че­ском смыс­ле), но парт­не­ры под­хва­ты­ва­ют его у самой зем­ли.

К сожа­ле­нию, таких момен­тов в спек­так­ле немно­го. При­нять спек­такль мне поме­ша­ла небреж­ность (не могу же я назвать это непро­фес­си­о­на­лиз­мом), с кото­рой акте­ры отнес­лись к пони­ма­нию рус­ской куль­ту­ры XIX века по-лот­ма­нов­ски. Начи­ная с того, что поло­ви­на акте­ров про­сто пло­хо вла­де­ет рус­ским язы­ком, не уме­ет носить костюм и дер­жать спи­ну, не пони­ма­ет, как мож­но обра­щать­ся друг к дру­гу, и тому подоб­ное. То есть никто из них к пони­ма­нию пер­со­ны бла­го­род­но­го про­ис­хож­де­ния, к сожа­ле­нию, не при­бли­зил­ся.

И вина здесь не толь­ко на акте­рах лежит. Если актри­са, заяв­лен­ная в спек­так­ле как Гра­фи­ня, петь не уме­ет, то выхо­дов три: либо научить ее петь, либо не давать ей петь, либо заме­нить актри­су. И уж, конеч­но, глав­ный герой не дол­жен на гла­зах у пуб­ли­ки выти­рать о под­клад­ку шине­ли палец от крас­ной крас­ки, кото­рой он изоб­ра­зил на щеке кровь, при этом откры­вая сле­ды выти­ра­ний на преды­ду­щих спек­так­лях. Эта небреж­ность разо­ча­ро­вы­ва­ет и пре­вра­ща­ет бесе­ду о рус­ской куль­ту­ре в нечто про­ти­во­по­лож­ное.
В фина­ле все акте­ры вновь пере­оде­лись в пар­ти­ку­ляр­ное пла­тье, толь­ко Иль­нур Гари­фу­лин при­кле­ил на ходу бакен­бар­ды и надел цилиндр. Вот, мол, вам и Алек­сандр Сер­ге­е­вич соб­ствен­ной пер­со­ной.

***

Театр «Суб­бо­та» (СПб)
Мити­на любовь
По про­из­ве­де­ни­ям Ива­на Буни­на
Сце­на­рий и поста­нов­ка Юрия Смир­но­ва-Несвиц­ко­го
Сце­но­гра­фия и костю­мы Марии Смир­но­вой-Несвиц­кой
Балет­мей­стер — Анто­ни­на Зоб­ни­на
Изго­тов­ле­ние костю­мов — Люд­ми­ла Фило­но­ва
Музы­каль­ное оформ­ле­ние Марии Гуш­кан

Спле­те­нье рук, спле­те­нье ног — судеб спле­те­нье. Веро­ят­но, это мог­ло бы стать эпи­гра­фом спек­так­ля. Вот и пет­ля­ет полот­ня­ная доро­га мимо ворот и колод­цев, мимо коло­ко­лен и комо­дов от кро­ва­ти до пристани/​полустанка. За осно­ву взя­ты «Мити­на любовь», «Сол­неч­ный удар», «Ида», «Пет­ли­стые уши» и «Жизнь Арсе­нье­ва» Ива­на Буни­на. Наро­ду мно­го. Ходят, пьют, гово­рят, игра­ют то в кар­ты, то на гита­ре. «Читал, писал, бол­тал». Один сюжет сме­ня­ет дру­гой, спе­шит, не дав отыг­рать преды­ду­щий. Муж­чи­ны в полот­ня­ных костю­мах, жен­щи­ны в белых то ли лет­них пла­тьях, то ли ноч­ных сороч­ках.

Всё кру­тит­ся вокруг люб­ви и рас­ста­ва­ний. Любовь в раз­ных ее про­яв­ле­ни­ях: от юно­ше­ской влюб­лен­но­сти, когда пер­вый поце­луй и сла­док, и стра­шен, до вне­зап­но вспых­нув­шей стра­сти совсем незна­ко­мых людей, до ненуж­но­го барах­та­нья на сено­ва­ле. Любовь, пре­рван­ная смер­тью или рож­де­ни­ем нико­му не нуж­но­го ребен­ка. А в общем, любовь как сти­хия — непод­власт­на ника­ким разум­ным объ­яс­не­ни­ям. И нико­гда она не быва­ет счаст­ли­вой, ника­ко­го уте­ше­ния нет ни в ней самой, ни в ее ито­гах. Ино­гда пер­со­наж исче­за­ет про­сто так из сюже­та, ино­гда — совсем, из жиз­ни.

На наших гла­зах выне­сут из кро­ва­ти труп жен­щи­ны, заду­шен­ной подуш­ка­ми, а в дру­гой момент Митя (Иван Бай­ка­лов) уйдет за кули­сы и там застре­лит­ся, под­ра­жая юно­му Вер­те­ру. Прав­да, у Буни­на Мите при­мер­но столь­ко же лет, сколь­ко и гётев­ско­му герою, а в спек­так­ле ему не менее трид­ца­ти лет. Боль­шую часть сце­ни­че­ско­го вре­ме­ни парал­лель­но суще­ству­ют Арсе­ньев, писа­тель, автор (Мак­сим Круп­ский), и его герои: Митя с Катей (Мари­ан­на Паруш­ки­на), Жен­щи­на с паро­хо­да (Сне­жа­на Соко­ло­ва) и Пору­чик (Гри­го­рий Сер­ге­ен­ко), Алён­ка (Ека­те­ри­на Руда­ко­ва) и Сонь­ка (Ксе­ния Асмо­лов­ская). Рядом с ним, всту­пая в обще­ние, — Лика (Вален­ти­на Лебе­де­ва), Ком­по­зи­тор (Вла­ди­мир Шабель­ни­ков). Во всех мирах-исто­ри­ях дей­ству­ют Услу­жа­ю­щий (Ана­то­лий Моло­тов) и Тёт­ка (Мари­на Конюш­ко).

Чест­но гово­ря, понять, в какую сце­ни­че­скую реаль­ность, в какой сюжет ты попа­да­ешь, не все­гда уда­ет­ся. Поэто­му текст Тёт­ки: «Нер­вы раз­гу­ля­лись, и огур­цы никто не поку­па­ет», — при­хо­дит­ся порой кста­ти. Кру­тят­ся, кру­тят­ся обрыв­ки сюже­тов, при этом всё как бы сто­ит на месте, на этом пятач­ке сце­ны, хотя, по-види­мо­му, долж­но нам рас­ска­зать о раз­ных про­яв­ле­ни­ях люб­ви на огром­ном про­стран­стве Рос­сии. И колы­шут­ся раз­роз­нен­ные листы, раз­бро­сан­ные по сцене, когда доро­га судь­бы, белая полот­ня­ная лен­та, затя­ги­ва­ет­ся в коло­дез­ные воро­та. Всё про­шло, и все исчез­ли, оста­лись смут­ные вос­по­ми­на­ния о тех вре­ме­нах и той люб­ви.

Спек­такль санкт-петер­бург­ско­го теат­ра был пока­зан на фести­ва­ле 15 нояб­ря, а 18 нояб­ря Юрия Алек­сан­дро­ви­ча Смир­но­ва-Несвиц­ко­го, осно­ва­те­ля и бес­смен­но­го руко­во­ди­те­ля теат­ра в тече­ние пяти­де­ся­ти лет, не ста­ло. Кол­лек­тив газе­ты при­но­сит собо­лез­но­ва­ния род­ным, близ­ким и все­му кол­лек­ти­ву теат­ра.

***

Там­бов­ский моло­деж­ный театр
Н. Гоголь. Ночь перед Рож­де­ством
Инсце­ни­ров­ка М. Есе­ни­ной
Режис­сер-поста­нов­щик — Вик­тор Фёдо­ров
Режис­сер — Нико­лай Еле­син
Хорео­граф — Еле­на Дюко­ва
Худож­ник — Ната­лья Дья­ко­ва
Худож­ник по костю­мам — Алё­на Шуби­на
Поста­нов­ка сце­ни­че­ско­го боя Кон­стан­ти­на Кар­чев­ско­го

Нача­ло пред­ве­ща­ло ска­зоч­ную ново­год­нюю исто­рию. Дикань­ка, укры­тая пуши­стым сне­гом: игру­шеч­ные хаты под соло­мен­ны­ми кры­ша­ми с уют­ны­ми огонь­ка­ми в око­шеч­ках. Снег, с хру­стом скри­пя­щий под нога­ми. Оба­я­тель­ный Чёрт (Дмит­рий Елту­нов), похо­жий на сто­лич­но­го фран­та. Румя­ная, сдоб­ная Соло­ха (Татья­на Глаз­ко­ва).

Потом Соло­ха нача­ла раз­ма­хи­вать мет­лой, изоб­ра­жая полет под звез­да­ми, и сказ­ка кон­чи­лась. Иллю­зия пре­вра­ти­лась в обо­зна­че­ние теат­раль­ных фоку­сов. Ста­ли появ­лять­ся пер­со­на­жи, роль кото­рых в исто­рии, про­ис­хо­див­шей в Дикань­ке нака­нуне Рож­де­ства, мож­но понять, вспом­нив саму повесть и пове­рив рас­сказ­чи­ку, обо­зна­чен­но­му в про­грамм­ке Авто­ром (Дмит­рий Чебо­та­ев).

Глав­ным геро­ем спек­так­ля ста­но­вит­ся хор деву­шек, кото­рые поют, тан­цу­ют и ком­мен­ти­ру­ют собы­тия, как буд­то бы про­ис­хо­дя­щие в Дикань­ке в ночь под Рож­де­ство: и гуцуль­ские пляс­ки, и укра­ин­ский каза­чок под коляд­ки сред­ней Руси. Сво­и­ми тан­це­валь­ны­ми рит­ма­ми они зара­жа­ют и глав­ных геро­ев, Окса­ну (Ксе­ния Пота­по­ва) и Ваку­лу (Юрий Фити­сов), кото­рые отва­жи­ва­ют­ся на несколь­ко балет­ных па. Почти кон­церт пес­ни и пляс­ки.

В пере­ры­вах меж­ду пес­ня­ми и пляс­ка­ми девуш­ки пере­тас­ки­ва­ют с места на место ска­зоч­ные доми­ки, что­бы создать види­мость запу­тан­но­сти дере­вен­ских уло­чек из-за пур­ги и отсут­ствия све­та (Чёрт ведь украл месяц по тек­сту). Потом будет и вели­кая цари­ца в кру­жев­ном пла­тье, и баш­мач­ки, рас­ши­тые бле­стя­щи­ми камеш­ка­ми, — всё как у Гого­ля. Будут рож­де­ствен­ские игры с кару­се­ля­ми и со зве­ри­на­ми рожа­ми из пак­ли на пал­ках. Будет мно­го все­го, вот толь­ко всё это обо­зна­ча­ет­ся. Стиль суще­ство­ва­ния акте­ров на сцене на теат­раль­ном слен­ге име­ет назва­ние наиг­рыш.

***

Театр на Васи­льев­ском (СПб)
Ф. Досто­ев­ский. Веч­ный муж
Инсце­ни­ров­ка, поста­нов­ка и музы­каль­ное оформ­ле­ние Вик­то­рии Луго­вой
Худож­ник-поста­нов­щик — Игорь Сте­па­нов
Худож­ник по све­ту — Кирилл Гри­го­рян

Есть стой­кое мне­ние, что самое труд­ное на сцене — дер­жать пау­зу. Петер­бург­ский спек­такль, не мудр­ствуя лука­во, решил сра­зу про­ве­рить пра­виль­ность этой акси­о­мы. Полу­тем­ная сце­на, огра­ни­чен­ная полу­круг­лой сте­ной с дву­мя две­ря­ми и мут­ным зер­ка­лом посе­ре­дине; на кро­ва­ти спи­ной к нам лежит муж­чи­на. Лежит дол­го, потом вста­ет, садит­ся. Дол­го. А мы ждем, и напря­же­ние каким-то обра­зом нарас­та­ет.

Текст начи­на­ет­ся с появ­ле­ния четы­рех дам в чер­ном: непо­нят­но кто, непо­нят­но зачем. Бред какой-то. И ведь дей­стви­тель­но — горя­чеч­ный бред. Он не рас­се­ет­ся с появ­ле­ни­ем стран­но­го типа в шля­пе с тра­ур­ным кре­пом, сна­ча­ла — на про­све­те за зер­ка­лом, потом — в при­от­кры­той две­ри. И весь спек­такль — это кру­же­ние двух фигур: мужа-вдов­ца (Павел Пав­ло­вич Тру­соц­кий — Алек­сей Луди­нов) и муж­чи­ны, быв­ше­го любов­ни­ком его жены 9 лет назад (Алек­сей Ива­но­вич Вель­ча­ни­нов — Игорь Бес­счаст­нов).

Ино­гда из зазер­ка­лья явит­ся дав­но умер­шая Ната­лья Васи­льев­на Тру­соц­кая (Алек­сандра Чаплы­ги­на) — пред­мет дав­ниш­ней мучи­тель­ной стра­сти Вель­ча­ни­но­ва; или Лиза, умер­шая поз­же, — дочь Вель­ча­ни­но­ва от его быв­шей любов­ни­цы, вос­пи­тан­ная Тру­соц­ким. Люби­мая жен­щи­на и неожи­дан­ная дочь.
«Я взле­ле­ял бы пре­крас­ное, чистое суще­ство», — мечет­ся Вель­ча­ни­нов вокруг девоч­ки в белой руба­шон­ке, кото­рая кача­ет шарик в руках. Шарик лоп­нул, и погас­ла тон­кая све­ча. В полу­тьме из-за зер­ка­ла тон­кий вскрик: «Папа­ша». Что это — сон, бред? Атмо­сфе­ра полу­ре­аль­но­го суще­ство­ва­ния чело­ве­ка, петер­бурж­ца, во вре­мя белых ночей, когда нет дня, что­бы бодр­ство­вать, но нет и ночи, когда мож­но отдох­нуть от гне­ту­щей реаль­но­сти.

Эта атмо­сфе­ра созда­ет­ся в основ­ном акте­ра­ми в их как бы лег­ких диа­ло­гах, про­го­ва­ри­ва­нии чего-то несу­ще­ствен­но­го. А самое глав­ное так и не про­из­но­сит­ся. Кто вино­ват, кто — бла­го­род­ный чело­век, а кто — раз­врат­ник? Тогда появ­ля­ет­ся верев­ка, на кото­рой, навер­ное, кто-то дол­жен пове­сить­ся. Но… через нее игри­во будет пры­гать Ната­лья Васи­льев­на, а потом натуж­но Вель­ча­ни­нов. И, нако­нец, Тру­соц­кий решил­ся, в руках его мельк­ну­ла брит­ва, и тут оглу­ши­тель­но зазву­ча­ла музы­ка и рез­ко погас свет. Вель­ча­ни­нов проснул­ся и не может пове­рить, что Тру­соц­кий хотел его заре­зать. Он под­нял брит­ву и раз­вя­зал руки Тру­соц­ко­му, кото­рый «еще чет­верть часа не знал, чем он кон­чит, обни­мет­ся или заре­жет».

От ипо­хон­дрии Вель­ча­ни­но­ва и сле­да не оста­лось. Даль­ше всё вполне реаль­но: встре­ча на вок­за­ле Алек­сея Ива­но­ви­ча с Пав­лом Пав­ло­ви­чем, с его новой женой Олим­пи­а­дой Семё­нов­ной (Асия Ишки­ни­на) и ее моло­дым даль­ним род­ствен­ни­ком (Алек­сандр Боб­ров­ский). Веч­ный муж и его новое муче­ни­че­ство.

***

Дра­ма­ти­че­ский театр «АпАР­Те» (Москва)
И. Гон­ча­ров. Обло­мов. Эпи­зо­ды
Поста­нов­ка Нины Гри­го­рье­вой
Режис­сер — Ники­та Люш­нен­ко
Худож­ник — Андрей Золо­ту­хин
Ком­по­зи­тор — Андрей Зелен­ский

В спек­так­ле пять пер­со­на­жей, но есть еще один, может быть, даже глав­ный. Это — Оде­я­ло, с одной сто­ро­ны состо­я­щее из лос­ку­тов, с дру­гой — серое, сте­га­ное. Оно покры­ва­ет всю сце­ну, в него заво­ра­чи­ва­ют­ся (и не толь­ко Обло­мов), в него садят­ся, как в крес­ло, из него выстра­и­ва­ют кону­ру-кокон или уют­ное гнез­дыш­ко. «Оде­я­ло — и покров, и шир­ма, и вол­ны, и жиз­нен­ные обсто­я­тель­ства Оде­я­ло — мебель. Оде­я­ло — путы, пелё­ны (когда вплот­ную надви­га­ет­ся сва­дьба). Оде­я­ло — чер­ный кори­дор в небы­тие. Оно сво­ра­чи­ва­ет­ся в кокон, из кото­ро­го, кажет­ся, уже не выбрать­ся. Оно то рас­пол­за­ет­ся в ковер, то скру­чи­ва­ет­ся в омут. И упол­за­ет, как жизнь, за кули­су» (из бук­ле­та).

Оде­я­ло при­тя­ги­ва­ет всех, кто хочет и пыта­ет­ся вторг­нуть­ся в мир Обло­мо­ва. Обло­мов как лите­ра­тур­ный пер­со­наж был для мно­гих кри­ти­ков загад­кой. В спек­так­ле он более-менее ясен. Обло­мов (Алек­сандр Ива­нов) — чело­век, кото­рый хотел бы все­гда оста­вать­ся самим собой, ни на кого не похо­жим, нико­му и ниче­му, в том чис­ле люб­ви и друж­бе, не под­власт­ным. Поэто­му луч­ше все­го он выгля­дит и чув­ству­ет себя в мятой пижа­ме и хала­те, похо­жем на коль­чу­гу, а в костю­ме, наде­том для встреч с Оль­гой, он выгля­дит неле­по, несу­раз­но.

«Теперь или нико­гда», — пыта­ют­ся вну­шить Обло­мо­ву Штольц и Оль­га. А он им в ответ: «Нель­зя же вот так, вдруг». Он не пони­ма­ет, поче­му надо гово­рить то, что не дума­ешь, делать то, чего не хочешь. Мяг­кий, доб­рый чело­век, боя­щий­ся оши­бок, боли, пере­мен, не менее боя­щий­ся при­чи­нить боль дру­го­му. Его очень раз­дра­жа­ет, когда его срав­ни­ва­ют со все­ми, с дру­ги­ми.

«Возь­ми меня, какой я есть, люби то, что во мне хоро­ше­го», — умо­ля­ет он Оль­гу. Оль­га Ильин­ская (Дарья Дес­ниц­кая) — доволь­но понят­ный пер­со­наж. Вся в розо­вом деви­ца, меч­та­ю­щая пре­вра­тить Илью Ильи­ча в дея­тель­но­го чело­ве­ка, похо­же­го на мно­гих успеш­ных людей. Отно­ше­ни­ям с ней в спек­так­ле, для­щем­ся три с поло­ви­ной часа, отда­но почти две тре­ти вре­ме­ни.

Менее поня­тен в спек­так­ле Штольц (Андрей Суб­бо­тин). О нем гово­рят как о дея­тель­ном, дело­вом чело­ве­ке, но он лег­ко и с удо­воль­стви­ем при­са­жи­ва­ет­ся и даже укла­ды­ва­ет­ся в обло­мов­ское оде­я­ло. Как выяс­нит­ся в кон­це, он дав­но и страст­но любит Оль­гу, поэто­му кажет­ся стран­ным его жела­ние све­сти с Оль­гой Обло­мо­ва.

В антрак­те мне даже при­шла в голо­ву кра­моль­ная мысль о том, что в нашей рос­сий­ской дей­стви­тель­но­сти ско­рее Обло­мов заку­та­ет Штоль­ца в оде­я­ло без­де­лия, неже­ли Штоль­цу удаст­ся выта­щить Илью Ильи­ча в актив­ную рабо­ту на бла­го Оте­че­ства. Но, может быть, это мои кри­ти­че­ские попыт­ки объ­яс­нить самой себе место и роль дан­но­го пер­со­на­жа в судь­бе Обло­мо­ва и в спек­так­ле. Илья Обло­мов оста­ет­ся с Заха­ром (Вла­ди­мир Воро­бьёв) и с Ага­фьей Мат­ве­ев­ной (Оль­га Додо­но­ва), на чье пле­чо — пол­ное, мяг­кое, заку­тан­ное в вяза­ный рукав — так удоб­но уло­жить устав­шую голо­ву. После смер­ти Ильи Ильи­ча при­сев­ший на опу­стев­шее оде­я­ло Штольц будет звать к себе Заха­ра, но опять полу­чит отказ.

Спек­такль начи­на­ет­ся и кон­ча­ет­ся пре­крас­ной Casta Diva в испол­не­нии вели­кой Кал­лас. Несколь­ко раз в тече­ние дей­ствия ее пыта­ет­ся спеть Илья Обло­мов…