Портрет Осипа Мандельштама в музыке Сергея Слонимского

На рос­сий­ском Пар­на­се минув­ше­го сто­ле­тия он зани­ма­ет место, рав­ное Пуш­ки­ну. Посе­му его фигу­ра была пред­став­ле­на пер­вым номе­ром в цик­ле лек­ций Вале­рия Бон­да­рен­ко «Сереб­ря­ный век: Поиск утра­чен­ной целост­но­сти», орга­ни­зо­ван­ном в уют­ном зале Цен­траль­ной город­ской биб­лио­те­ки име­ни Круп­ской.

Стиль Вале­рия Бон­да­рен­ко хоро­шо зна­ком люби­те­лям лите­ра­ту­ры и кино­ис­кус­ства. Мне, каюсь, лет два­дцать пять не дово­ди­лось его слы­шать. Встре­тив вновь, уви­де­ла, что преж­ний лек­тор­ский почерк сохра­нил­ся, полу­чив есте­ствен­ную огран­ку опы­том и вре­ме­нем.

Итак, пуб­ли­ка в тер­пе­ли­вом ожи­да­нии. Софит вклю­чен. Фото­граф наго­то­ве. Через пять минут после назна­чен­но­го вре­ме­ни к скром­ной три­буне с мик­ро­фо­ном про­би­ра­ет­ся Он. Бро­са­ет порт­фель рядом с пиа­ни­но, сни­ма­ет мехо­вую душе­грей­ку, нали­ва­ет чай, покаш­ли­ва­ет, щурит­ся на свет и, отве­чая незна­ком­ке из зала, сми­рен­но назы­ва­ет свое имя. Пау­за. Доволь­но дол­гая.

Заду­шев­ная бесе­да начи­на­ет­ся с зари­сов­ки Чар­ли Чап­ли­на, малень­ко­го чело­ве­ка, над кото­рым все сме­ют­ся, пото­му что он не в ладу с веща­ми. Таков и Осип Ман­дель­штам, труд­ный и тро­га­тель­ный, как под­ро­сток. Бро­са­ет пач­ку папи­рос мимо кар­ма­на, поеда­ет в лите­ра­тур­ном буфе­те чужую кашу и, не рас­пла­тив­шись, исче­за­ет. Берет взай­мы и нико­гда не воз­вра­ща­ет долг…

Слов­но змей-иску­си­тель, Бон­да­рен­ко созда­ет шарж на вели­ко­го поэта, и на вооб­ра­жа­е­мом моль­бер­те перед посе­ти­те­ля­ми биб­лио­те­ки пред­ста­ет эда­кий Ман­дель­штам-шут, стран­ный нелов­кий чудак не от мира сего. И в спис­ке-то поэтов Сереб­ря­но­го века он ока­зы­ва­ет­ся не по какой-то узна­ва­е­мой логи­ке, а вдруг. Бла­го­да­ря маме, убе­див­шей редак­то­ра пре­стиж­но­го жур­на­ла «Апол­лон» опуб­ли­ко­вать в 1910 году сти­хи ее 19-лет­не­го сына.

Вкрад­чи­во и неза­мет­но, опа­са­ясь пере­гру­зить ауди­то­рию, Бон­да­рен­ко укреп­ля­ет его имидж име­на­ми совре­мен­ниц. Осип Эми­лье­вич – друг несрав­нен­ной Анны Андре­ев­ны Ахма­то­вой, назы­вав­шей его сти­хи «новой боже­ствен­ной гар­мо­ни­ей»; при­я­тель Ири­ны Вла­ди­ми­ров­ны Одо­ев­це­вой, авто­ра бес­цен­ных вос­по­ми­на­ний «На бере­гах Невы», без­ро­пот­но смол­чав­шей по пово­ду исчез­нув­шей каши… Он выно­сит за скоб­ки инфор­ма­цию о потря­са­ю­щей обра­зо­ван­но­сти, начи­тан­но­сти и эру­ди­ции Ман­дель­шта­ма. И тут же бро­са­ет пуб­ли­ку в жар, рас­ска­зы­вая слу­чай с дра­кой в квар­ти­ре поэта, това­ри­ще­ским судом под пред­се­да­тель­ством «крас­но­го гра­фа» Алек­сея Тол­сто­го, реше­ние кото­ро­го Ман­дель­штам пари­ро­вал, дав ему поще­чи­ну («Я нака­зал пала­ча, выдав­ше­го ордер на изби­е­ние моей жены»).

Тре­тий раз­дел лек­ции Вале­рия Бон­да­рен­ко похож на гип­ноз. Без­де­не­жье, голод, ски­та­ния, раз­гром сти­хов, «само­убий­ствен­ное» (сло­ва Пастер­на­ка) сти­хо­тво­ре­ние про Ста­ли­на, арест, допро­сы, ссыл­ка, попыт­ка само­убий­ства, три года в Воро­не­же в состо­я­нии стра­ха и готов­но­сти к смер­ти, ожи­да­ние аре­ста, попыт­ка само­убий­ства, поте­ря рас­суд­ка, воз­вра­ще­ние в Моск­ву, вновь арест и ссыл­ка на Даль­ний Восток… Эпи­зо­ды жиз­ни поэта Вале­рий Вени­а­ми­но­вич озву­чи­ва­ет, играя голо­сом на корот­ких фра­зах со столь про­чув­ство­ван­ной инто­на­ци­ей, что смысл рож­да­ет­ся в про­стран­стве меж­ду сло­ва­ми, меж­ду им и залом. Буд­то веща­ет шур­ша­щее кры­лья­ми суще­ство, при­ле­тев­шее из дале­ких 20 – 30‑х. Слу­ша­те­ли пред­став­ля­ют кар­тин­ку, доду­мы­ва­ют, сопе­ре­жи­ва­ют…

Ино­гда Вале­рий чита­ет сти­хи. Душев­но чита­ет, осо­бен­но те, в кото­рых поэт огла­ша­ет свою чест­ную пози­цию. Но мало. Для пер­вой встре­чи, по-види­мо­му, доста­точ­но.

***

Энер­ге­ти­ка вече­ра меня­ет­ся. В испол­не­нии лау­ре­а­тов меж­ду­на­род­ных кон­кур­сов Надеж­ды Соро­ки­ной и Ната­льи Файн зву­чит вокаль­ный цикл Сер­гея Сло­ним­ско­го «Шесть роман­сов на сти­хи Оси­па Ман­дель­шта­ма». Пуб­ли­ка бла­го­да­рит музы­кан­тов. У меня же воз­ни­ка­ет потреб­ность поде­лить­ся мыс­ля­ми о музы­ке, посколь­ку имен­но она моти­ви­ро­ва­ла посе­ще­ние сего собра­ния.

«Шесть роман­сов» созда­ва­лись Сло­ним­ским в 1990‑м, тогда он был частым гостем Сама­ры в свя­зи с гото­вя­щей­ся поста­нов­кой опе­ры «Гам­лет». Мы обща­лись, я зна­ла об этом вто­ром ман­дель­шта­мов­ском опу­се (пер­вый был напи­сан в 1974‑м), даже при­об­ре­ла ноты, но в живом кон­цер­те цели­ком не слы­ша­ла. Испол­не­ние это­го цик­ла – явле­ние ред­кое. (В 2012‑м на Фору­ме к 80-летию ком­по­зи­то­ра про­зву­чал послед­ний номер, кото­рый остал­ся в запи­си. Цели­ком же он пел­ся очень дав­но: в 1991‑м в Петер­бур­ге, в 1993‑м в Москве – и запи­сан не был.)

Обра­ще­ние ком­по­зи­то­ра к твор­че­ству поэта зако­но­мер­но. Их семьи были свя­за­ны гене­а­ло­ги­че­ски: дядя отца С. Вен­ге­ров через Вер­блов­ских был род­ствен­ни­ком О. Ман­дель­шта­ма по мате­рин­ской линии. Роди­те­ли ком­по­зи­то­ра чита­ли по памя­ти сти­хо­тво­ре­ние «Я сло­во поза­был, что я хотел ска­зать…», запи­сан­ное Оси­пом Эми­лье­ви­чем в при­сут­ствии Миха­и­ла Лео­ни­до­ви­ча Сло­ним­ско­го, с кото­рым он был хоро­шо зна­ком.

Род­нит худож­ни­ков граж­дан­ская пози­ция. Подоб­но Ман­дель­шта­му, Сло­ним­ский может быть рез­ким, когда речь идет о важ­ных цен­но­стях жиз­ни. Они близ­ки по куль­тур­но­му кру­го­зо­ру. Будучи по про­ис­хож­де­нию поль­ско-литов­ски­ми евре­я­ми, не отрек­ши­ми­ся от сво­их кор­ней, они до моз­га костей евро­пей­цы, вер­ные иде­а­лам сре­ди­зем­но­мор­ской антич­но­сти, ита­льян­ско­го ренес­сан­са, сохра­ня­ю­щие в сво­ем язы­ке тре­пет­ность и дра­ма­тизм авст­ро-немец­ко­го роман­тиз­ма.

В то же вре­мя они глу­бо­ко рус­ские худож­ни­ки, бес­среб­ре­ни­ки, объ­еди­ня­е­мые темой страш­ной судь­бы Рос­сии. Оба отра­зи­ли в твор­че­стве тра­ге­дию талант­ли­вых худож­ни­ков, про­шед­ших сквозь мясо­руб­ку «века-вол­ко­да­ва». Оба, как маль­чиш­ки, всю жизнь испы­ты­ва­ли страх. Ман­дель­штам – перед посто­вы­ми и людь­ми в кожан­ках, Сло­ним­ский – перед теат­раль­ны­ми вах­те­ра­ми…

Сло­ним­ско­му близ­ки горь­кий скеп­сис и тон­кий лиризм Ман­дель­шта­ма. Тра­ги­че­ское и коми­че­ское, воз­вы­шен­ное и низ­мен­ное, интим­но-лири­че­ское и про­по­вед­ни­че­ски-ора­тор­ское ужи­ва­ют­ся в инто­на­ци­ях твор­цов на рас­сто­я­нии мыши­но­го шага. Пара­док­саль­ность и зага­доч­ность идут рука об руку с мастер­ски выстро­ен­ной худо­же­ствен­ной фор­мой.

Дра­ма­тур­гия цик­ла «Шесть роман­сов» выстро­е­на как эпи­зо­ды из жиз­ни Ман­дель­шта­ма. Сло­ним­ский под­смот­рел ее в вокаль­ных цик­лах Шума­на («Любовь и жизнь жен­щи­ны») и реа­ли­зо­вал с при­су­щей роман­ти­че­ско­му миро­ощу­ще­нию тон­ко­стью эмо­ци­о­наль­но­го пере­жи­ва­ния.

Год 1908. «Звук осто­рож­ный и глу­хой» – эпи­граф цик­ла. 17-лет­ний Осип вздра­ги­ва­ет от слу­чай­но­го зву­ка. И пред­чув­ству­ет буду­щие уда­ры-зву­ки – то ли от сбро­шен­ной перед людь­ми из «орга­нов» двер­ной цепоч­ки, то ли от тюрем­ных кан­да­лов… В музы­ке аллю­зии с мрач­ны­ми обра­за­ми Шоста­ко­ви­ча и Сви­ри­до­ва.

Год 1913. «От лег­кой жиз­ни мы сошли с ума». Встре­ча с моло­дой худож­ни­цей Надеж­дой Яко­влев­ной Хази­ной, буду­щей женой. Эйфо­рия петер­бург­ских лите­ра­тур­ных клу­бов. Ядо­ви­тая дым­ка, родом из «Меня ты в тол­пе не узна­ла» Мусорг­ско­го, когда сти­ра­ет­ся гра­ни­ца меж­ду реаль­но­стью и виде­ни­я­ми.

Год 1914. «Впол­обо­ро­та, о печаль». Порт­рет подру­ги-поэта. Муже­ство Анны Ахма­то­вой, про­во­див­шей мужа на фронт и остав­шей­ся с малень­ким сыном на руках в окру­же­нии недоб­ро­же­ла­те­лей. Напи­сав­шей сбор­ник сти­хов, выдер­жав испы­та­ния с гор­до под­ня­той голо­вой. Она похо­жа на муже­ствен­ную Марию Стю­арт, создан­ную ком­по­зи­то­ром в одно­имен­ной опе­ре.

Годы 1931 – 1935. «За гре­му­чую доб­лесть гря­ду­щих веков». Граж­дан­ствен­ная пози­ция поэта, не жела­ю­ще­го жить по зако­нам вол­чьей стаи. Про­шед­ше­го ад аре­ста и ссыл­ки, жду­ще­го смер­ти и при этом осо­зна­ю­ще­го, подоб­но Пуш­ки­ну, вели­чие сво­е­го талан­та. Ах, Гам­лет, Гам­лет – это он!

Эпи­лог 1. «На Луне не рас­тет ни одной былин­ки» – точ­ный ана­лог сце­ны сума­сше­ствия Офе­лии.

Эпи­лог 2. «Жил Алек­сандр Гер­це­вич, еврей­ский музы­кант». Шубер­тов­ский малень­кий чело­век и злое скер­цо, напо­ми­на­ю­щее то «Тре­пак» из «Песен и пля­сок смер­ти» Мусорг­ско­го, то одно­го из геро­ев цик­ла «Из еврей­ской народ­ной поэ­зии» Шоста­ко­ви­ча. Обо­льсти­тель­ный и страш­ный мажор. Горечь и отча­я­нье. Гор­дая бра­ва­да: поми­рать – так с музы­кой…

Когда слу­ша­те­ли попро­си­ли испол­нить его на бис, ста­ло ясно, что нуж­но делать. Учить пер­вый цикл Сло­ним­ско­го – Ман­дель­шта­ма и мец­цо-сопра­но­вый цикл, создан­ный на немец­кие пере­во­ды поэта, и запи­сы­вать все три опу­са на диск. Пер­вый в мире. Это будет истин­но наш про­ект, ибо музы­ка Сло­ним­ско­го на сти­хи Ман­дель­шта­ма рож­да­лась и впер­вые испол­ня­лась в тече­ние чет­вер­ти века (1974 – 1999), когда он суще­ство­вал как наш, самар­ский, ком­по­зи­тор. Оста­лось чуть-чуть – доне­сти пси­хо­ло­гизм и фан­тас­ма­го­рию ман­дель­шта­мов­ско­го лири­че­ско­го героя. И настро­ить пиа­ни­но…

Сер­деч­ное спа­си­бо Вале­рию Бон­да­рен­ко и биб­лио­те­ке за вдох­нов­ля­ю­щую тему.