Ты куда, Одиссей?

Не буду пере­ска­зы­вать мно­го­крат­но повто­рен­ную исто­рию о том, как Ана­то­лий Пра­удин и Алек­сей Елхи­мов пред­при­ня­ли свою соб­ствен­ную — в тече­ние меся­ца — одис­сею к бере­гам Грен­лан­дии, как нес­ли вах­ту, пере­но­си­ли штор­мы и кач­ки, накап­ли­вая наблю­де­ния, ана­ли­зи­руя соб­ствен­ные ощу­ще­ния. Каким обра­зом путе­ше­ствие помог­ло им в рабо­те над спек­так­лем, какое отно­ше­ние оно име­ло к Гоме­ру и клас­си­че­ско­му эпо­су — для зри­те­ля, в общем-то, неваж­но. Важ­но, что есть спек­такль и самар­ские теат­ра­лы дожда­лись пока­за.

Одис­сей — один из самых зна­ме­ни­тых геро­ев древ­них гре­че­ских мифов. А «Или­а­да» и «Одис­сея» — два древ­ней­ших лите­ра­тур­ных памят­ни­ка евро­пей­ской циви­ли­за­ции. Создан­ные плюс-минус в VIII сто­ле­тии до нашей эры, они повест­ву­ют о делах еще более дав­них (по одной из науч­ных гипо­тез — в XIII веке до нашей эры), о людях, то ли жив­ших когда-то, то ли выду­ман­ных; о богах и боги­нях, в кото­рых уже дав­но никто не верит. А меж­ду тем без мало­го три тыся­чи лет эти тек­сты живут. В одной из обла­стей совре­мен­ной Гре­ции до само­го недав­не­го вре­ме­ни еще суще­ство­ва­ла семья, муж­чи­ны кото­рой в тече­ние мно­гих сто­ле­тий были ска­зи­те­ля­ми «Или­а­ды» и «Одис­сеи»: в ран­нем дет­стве они с голо­са выучи­ва­ли эти сти­хи, напи­сан­ные нето­роп­ли­вым гекза­мет­ром, усва­и­ва­ли от стар­ших с неза­па­мят­ных вре­мен сохра­нив­ши­е­ся инто­на­ции, мело­ди­ку, ритм, и по осо­бым тор­же­ствен­ным слу­ча­ям, подоб­но древним рап­со­дам, про­из­но­си­ли-про­пе­ва­ли исто­рию тро­ян­ской оса­ды и одис­се­е­вых ски­та­ний.
Поэ­мы тра­ди­ци­он­но при­пи­сы­ва­ют­ся сле­по­му Гоме­ру, столь же мифи­че­ской лич­но­сти, как и его герои. Фабуль­но тек­сты объ­еди­не­ны и пер­со­на­жа­ми, и собы­ти­я­ми, и пер­во­ос­но­вой — цик­ла­ми антич­ных мифов. Но вот что любо­пыт­но: в одном очень важ­ном вопро­се две части это­го древ­не­го дипти­ха как бы спо­рят меж­ду собой. В «Илиа­де» тро­ян­ский царь При­ам, уте­шая Еле­ну, осо­зна­ю­щую себя при­чи­ной столь­ких бед­ствий, гово­рит:
Ты пре­до мной неви­нов­на; одни толь­ко боги винов­ны;
Боги с вой­ной на меня мно­го­слез­ной под­ня­ли ахей­цев.
А в «Одис­сее», сра­зу же после риту­аль­но­го обра­ще­ния к Музе, Зевс, вос­се­да­ю­щий на Олим­пе, жалу­ет­ся:
Стран­но, как смерт­ные люди за все нас, богов, обви­ня­ют!
Зло от нас, утвер­жда­ют они; но не сами ли часто
Гибель, судь­бе вопре­ки, на себя навле­ка­ют безум­ством?
Вой­на вой­ной — там некие выс­шие силы игра­ют чело­ве­ком. А где же сам чело­век? Как сам он рас­по­ря­жа­ет­ся сво­ей судь­бой? «Одис­сея» гоме­ров­ская, конеч­но, не совсем об этом. В вось­мом или око­ло того веке до нашей эры этот вопрос едва ли был по-насто­я­ще­му актуа­лен. Хотя в вели­чие чело­ве­ка и его спо­соб­ность про­ти­во­сто­ять внеш­ним обсто­я­тель­ствам древ­ние гре­ки вери­ли. И вели­кий Гомер как бы пред­вос­хи­тил ту мысль, кото­рую окон­ча­тель­но и на мно­гие века офор­мил позд­нее не менее вели­кий Софо­кл:
Мно­го есть чудес на све­те,
Чело­век — их всех чудес­ней.
Он зимою через море
Пра­вит путь под бур­ным вет­ром
И плы­вет, пере­прав­ля­ясь
По реву­щим вкруг вол­нам… («Анти­го­на»)
Впро­чем, хва­тит об антич­ных авто­рах. Вер­нем­ся к спек­так­лю, кото­рый начи­на­ет­ся с того, что на стен­ке метал­ли­че­ско­го ящи­ка крас­кой дол­го и подроб­но выво­дит­ся: «НЕ ГОМЕР ОДИССЕЯ».
Не Гомер — это кон­цеп­ту­аль­но для спек­так­ля. Хотя в про­грамм­ке все-таки напи­са­но «Гомер».
Про­грамм­ка — осо­бая тема. Тем­ный глян­це­вый фон испещ­рен лини­я­ми вере­вок и тро­сов, посре­ди кото­рых стран­но и очень нату­раль­но выгля­дит ломоть чер­но­го хле­ба. Откро­вен­ная теат­раль­ная игра не скры­ва­ет­ся от зри­те­лей, оксю­мо­рон­но соче­та­ет­ся теат­раль­ная услов­ность с досто­вер­но­стью и нату­ра­ли­стич­но­стью дета­лей.
Тек­сто­вая часть про­грамм­ки откро­вен­но про­во­ка­тив­на: «В глав­ной роли — НИКТО. За инстру­мен­та­ми — КУК».
Кук (извест­ный самар­ский музы­кант Вла­ди­мир «Кук» Ели­за­ров) — един­ствен­ный испол­ни­тель, он же — само­сто­я­тель­ный (не гоме­ров­ский) пер­со­наж, кото­рый поиме­но­ван. Дру­гих испол­ни­те­лей, как и их геро­ев, мы можем узна­вать или не узна­вать, дога­ды­вать­ся, кто и что они в ту или иную мину­ту дей­ствия. В кон­це про­грамм­ки все рабо­тав­шие над спек­так­лем даны общим спис­ком. Конеч­но, акте­ров мож­но узнать: грим, забав­ные, слов­но в дет­стве из мами­ных-папи­ных боль­ших оде­жек сде­лан­ные костю­мы, мно­го­крат­но сме­ня­ю­щи­е­ся мас­ки — все это не слиш­ком скры­ва­ет зна­ко­мые лица. Но не будем нару­шать пра­ви­ла игры.
Глав­ным геро­ем объ­яв­лен Никто. Конеч­но, по ходу дела его назы­ва­ют Одис­се­ем. А Никто, по Гоме­ру, он назвал­ся, что­бы обма­нуть цик­ло­па Поли­фе­ма. Но для идеи спек­так­ля, види­мо, осо­бен­но важ­но было, что он никто, без име­ни соб­ствен­но­го, без ярко выра­жен­ной соб­ствен­ной лич­но­сти. Он появ­ля­ет­ся на сцене в семей­ных тру­сах, в рас­тя­ну­той май­ке, кото­рая, конеч­но же, хоро­шо зна­ко­мая нашим людям засти­ран­ная «алко­го­лич­ка», но и — стран­ным обра­зом — намек на гре­че­скую туни­ку. Он выгля­дит очень обык­но­вен­но, очень зна­ко­мо — как все. Я бы назва­ла его Вся­кий. Или Каж­дый. Или Любой. Он не Никто, а кто-то. Неот­ли­чи­мый в тол­пе, похо­жий на всех, но — вспом­ним и вели­кую рус­скую тра­ди­цию, и не менее вели­кую тра­ди­цию евро­пей­ско­го экзи­стен­ци­а­лиз­ма — про­жи­ва­ю­щий свою, отдель­ную, инди­ви­ду­аль­ную жизнь. Малень­кую, скром­ную, но для него — един­ствен­ную и непо­вто­ри­мую. Такой вот малень­кий чело­век, пере­жи­ва­ю­щий экзи­стен­ци­аль­ный кон­фликт (про «Улис­са» джой­сов­ско­го рас­суж­дать не буду, и так уже мно­го реми­нис­цен­ций).
Малень­кий чело­век живет сво­ей обыч­ной быто­вой жиз­нью: дом, жена, ребе­нок, теле­ви­зор… Телевизор/​монитор/​дисплей при­от­кры­ва­ет иные миры, иную жизнь, пол­ную стра­стей и дви­же­ния. На реаль­ном экране он видит (и зри­те­ли тоже) бок­сер­ский ринг, бой, экс­таз зри­те­лей. И, надев бок­сер­ский шлем, закрыв зубы бок­сер­ской кап­пой, герой устрем­ля­ет­ся на вой­ну. И лицо его — с жут­ким оска­лом и оста­но­вив­шим­ся взгля­дом — как мас­ка вой­ны, и бег в нику­да — на месте — как знак бес­смыс­лен­но­сти и бес­цель­но­сти вой­ны.
Бег этот, с тем же бес­смыс­лен­ным взгля­дом, с оска­лом, в этом шле­ме, кото­рый слов­но в жест­кую рам­ку заби­ра­ет живое чело­ве­че­ское лицо, потом будет повто­рять­ся мно­го­крат­но — такой лейт­мо­тив спек­так­ля. Даль­ше будет уже не вой­на. Но бежит герой вся­кий раз как на бой. И вою­ет. С кем? За что?
Спек­такль насы­щен — даже, пожа­луй, пере­на­сы­щен — сим­во­ла­ми, алле­го­ри­я­ми, аллю­зи­я­ми, наме­ка­ми, наце­лен­ны­ми на про­буж­де­ние ассо­ци­а­тив­ных рядов. Все и не пере­чис­лить. Но один знак никак не обой­ти. В цен­тре всей той пест­рой, пост­мо­дер­нист­ски дис­крет­ной кар­ти­ны мира, кото­рая выстра­и­ва­ет­ся (или, наобо­рот, раз­ру­ша­ет­ся?) в спек­так­ле, — хлеб. Даже, навер­ное, ХЛЕБ.
Дале­кие миры, кото­рые мани­ли к себе Одис­сея и кото­рые посе­тил он в сво­их стран­стви­ях, живут в спек­так­ле сво­ей немнож­ко игру­шеч­ной, но тро­га­тель­ной жиз­нью в виде мини­а­тюр­ных ком­по­зи­ций из хлеб­ных буха­нок: и ост­ров Эола, и бык Гелиоса, даже сви­ньи Цир­цеи — все из хле­ба. Хлеб заме­ши­ва­ет (самым нату­раль­ным обра­зом из муки и яиц) и печет (в духов­ке) Одис­сей перед сво­им путе­ше­стви­ем в цар­ство мерт­вых. Хлеб — как стро­и­тель­ный мате­ри­ал миро­вой гар­мо­нии. Но гар­мо­нии не полу­ча­ет­ся, пото­му что все эти «хлеб­ные» миры, в кото­рые попа­да­ют Одис­сей и его спут­ни­ки, без­жа­лост­но и как-то совсем бес­смыс­лен­но раз­ру­ша­ют­ся. И кра­си­вые румя­ные буха­ноч­ки сирот­ли­во валя­ют­ся кру­гом. А Одис­сей бежит и бежит, все даль­ше и даль­ше.
В фина­ле спек­так­ля герой, как и у Гоме­ра, добрал­ся-таки домой, побе­дил нена­сыт­ных и наг­лых жени­хов Пене­ло­пы и улег­ся спать с бла­жен­ной улыб­кой на лице. Одна­ко в этот бла­го­леп­ный финал как-то пло­хо верит­ся. Он полу­чил­ся несколь­ко тороп­ли­вый и не слиш­ком убе­ди­тель­ный. Игра закон­чи­лась, но оста­но­вил­ся ли Одис­сей? К каким богам обра­тит он опять свои прось­бы и жало­бы, куда побе­жит он, когда проснет­ся?

---

Экс­пе­ри­мен­таль­ная пло­щад­ка теат­ра «СамАрт» в рам­ках про­ек­та «Дис­кус­си­он­ный клуб»
Одис­сея
Гомер
Над спек­так­лем рабо­та­ли: Нина Бас­ма­но­ва, Алек­сей Елхи­мов, Вла­ди­мир Ели­за­ров (Кук), Игорь Канев­ский, Сер­гей Мака­ров, Татья­на Нау­мо­ва, Ана­то­лий Пра­удин, Кирилл Рого­зин, Алек­сандра Саль­ни­ко­ва, Алек­сей Фир­сов