Дом, где прирастают сердцем

Пом­ню пер­вый день. Высо­кая дубо­вая дверь с вер­ти­каль­ны­ми брон­зо­вы­ми руч­ка­ми откры­лась, пока­за­ла несколь­ко сту­пе­нек вниз и выве­ла в про­стор­ный вести­бюль. По пра­вую сто­ро­ну рас­по­ла­га­лась гар­де­роб­ная стой­ка, отде­лан­ная дубом, рядом за стек­лян­ным барье­ром кас­са. Пер­вые работ­ни­ки музея – рос­лая пыш­но­гру­дая гар­де­роб­щи­ца тетя Шура Гори­на и мини­а­тюр­ная дама, кас­сир­ша Анто­ни­на Кле­пи­ко­ва, – по-хозяй­ски осмот­ре­ли меня и напра­ви­ли в ком­на­ту науч­ных сотруд­ни­ков.

Поме­ще­ние для науч­ных сотруд­ни­ков было устро­е­но по пла­ну кре­стьян­ской избы: зад­няя ком­на­та, где сиде­ли млад­шие науч­ные сотруд­ни­ки и экс­кур­со­во­ды, и перед­няя ком­на­та – для стар­ших науч­ных сотруд­ни­ков и заве­ду­ю­щей науч­ным отде­лом Люд­ми­лы Давы­дов­ны Смол­ки­ной.

Ее стол сто­ял напро­тив две­ри, и вся­кий вхо­дя­щий наты­кал­ся на жест­кий оце­ни­ва­ю­щий взгляд. Ску­пые чер­ты лица сохра­ня­лись в памя­ти бла­го­да­ря круп­но­му орли­но­му носу и выпук­лым серо-зеле­ным гла­зам под тяже­лы­ми века­ми. Внеш­ний облик так­же запо­ми­нал­ся из-за «искус­ство­вед­че­ско­го» обрам­ле­ния: в ушах и на паль­цах рук круп­ные чер­ные поли­ро­ван­ные ага­ты, оправ­лен­ные в сереб­ро, на пока­тые пле­чи наки­ну­та чер­ная в цве­тах пав­ло­по­сад­ская шаль. Спу­стя годы одна дама-худож­ник вос­тор­жен­но вспо­ми­на­ла: «Этот стро­гий сви­тер, узкая юбка-порт­фель, круп­ные изде­лия из сереб­ра и шаль – все соот­вет­ство­ва­ло пред­став­ле­ни­ям о том, как дол­жен выгля­деть искус­ство­вед!»

Пер­вые пол­го­да рабо­ты в музее Мила­ша (так ее зва­ли в музее) плот­но зани­ма­лась со мной под­го­тов­кой экс­кур­сий и лек­ций. Она стро­го про­слу­ши­ва­ла их и допол­ня­ла раз­но­об­раз­ны­ми позна­ни­я­ми по исто­рии кол­лек­ции музея.

Мила­ша по обра­зу жиз­ни была «сова». Будучи сест­рой В. Д. Мона­стыр­ской – пер­вой жены Пет­ра Льво­ви­ча, она само­заб­вен­но люби­ла театр и чте­ние книг. Она чита­ла про театр, про кино, мему­а­ры, чита­ла труд­но­до­ста­ва­е­мые тол­стые лите­ра­тур­ные жур­на­лы, в осо­бен­но­сти «Ино­стран­ку».

Зачи­тав­шись, как обыч­но, до трех-четы­рех ночи, при­хо­ди­ла с утра на рабо­ту раз­дра­жен­ная, невы­спав­ша­я­ся и начи­на­ла при­ди­рать­ся. И не дай Бог попасть ей под руку… Сто­я­щая на под­став­ке спра­ва от ее сто­ла брон­зо­вая копия с антич­ной скульп­ту­ры «Лаоко­он и его сыно­вья», каза­лось, мучи­тель­но сопе­ре­жи­ва­ет ее отвра­ти­тель­но­му настро­е­нию, иска­жен­ные от боли лица геро­ев антич­но­сти торо­пи­ли день и жда­ли дру­го­го настро­е­ния.

Наис­кось от сто­ла сто­я­ло ста­рин­ное дра­ное крес­ло с под­ло­кот­ни­ка­ми. Посто­ян­ные дру­зья музея худож­ни­ки частень­ко при­зем­ля­лись в это крес­ло и рас­ска­зы­ва­ли ново­сти худо­же­ствен­ной жиз­ни. К обе­ду Мила­ша при­хо­ди­ла в рав­но­ве­сие. Так же, как и А. Я. Басс, она с огром­ной любо­вью отно­си­лась к худож­ни­кам, к выстав­кам совре­мен­но­го искус­ства.

Сама­ра – город на Вол­ге, культ Вол­ги чув­ству­ет­ся во всем. Где про­ве­сти выход­ной, отпуск, где отме­тить празд­ни­ки. Для Мила­ши самым элит­ным видом отды­ха было пла­ва­ние по Вол­ге. И вот одна­жды она не смог­ла достать путев­ку, проф­со­ю­зы вза­мен пред­ло­жи­ли Одес­су на два­дцать восемь дней. Но за неде­лю до выез­да вне­зап­но появи­лось жела­е­мое путе­ше­ствие на теп­ло­хо­де. Что делать? И тут ее взгляд упал на меня. Как мето­дист науч­но­го отде­ла она реши­ла осно­ва­тель­но под­го­то­вить меня к встре­че с Одес­сой.

При­нес­ла из дома тома про­из­ве­де­ний Шолом-Алей­хе­ма, Иса­а­ка Бабе­ля. Рас­ска­за­ла о сво­ей семье. Все ее род­ствен­ни­ки до вой­ны жили в Воро­ши­лов­гра­де, когда в горо­док вошли нем­цы, они спря­та­лись в квар­ти­ре, как в убе­жи­ще, но их выда­ли сосе­ди. Нем­цы каз­ни­ли всех. А они с мамой и сест­рой эва­ку­и­ро­ва­лись в Мага­дан, Читу. Что­бы полу­чить про­дук­то­вую кар­точ­ку, им с сест­рой при­шлось офор­мить­ся воль­но­на­ем­ны­ми работ­ни­ка­ми в ГУЛАГ. Воз­мож­но, тако­го рода обсто­я­тель­ства сде­ла­ли ее непло­хим пси­хо­ло­гом.

После моей поезд­ки в Одес­су Мила­ша вооду­шев­лен­но научи­ла меня гото­вить фор­шмак и фар­ши­ро­ван­ную щуку. Каж­дую еврей­скую Пас­ху она при­но­си­ла мацу, и имен­но она при­но­си­ла пра­во­слав­ный кулич в пра­во­слав­ную Пас­ху и при­зы­ва­ла раз­го­веть­ся.

***

В нашем музей­ном доме было мно­го неве­ро­ят­но­го. Как-то при­бы­ла выстав­ка гра­фи­ки ита­льян­ско­го худож­ни­ка-ком­му­ни­ста Рена­то Гут­ту­зо. Тогда не было сумм стра­хов­ки, воору­жен­но­го сопро­вож­де­ния, спе­ци­аль­но­го фур­го­на с осо­бой влаж­но­стью и тем­пе­ра­ту­рой. Гра­фи­че­ские листы в кар­тон­ной пап­ке, надо­рван­ные по кра­ям, без пас­пар­ту, надо было после завер­ше­ния выстав­ки воз­вра­тить в Моск­ву, в РОСИЗО. Биле­тов на назна­чен­ный день не достать. Уда­лось добыть билет в общий вагон (теперь таких не быва­ет: похо­же на плац­кар­ту, толь­ко без мест). Все люди тес­ни­лись, сидя на ниж­них пол­ках, я же суну­ла пап­ку на верх­нюю пол­ку, туда, где место чемо­да­нам, и улег­лась свер­ху на сосед­нюю пол­ку. Поезд неспеш­но дви­гал­ся по рос­сий­ским про­сто­рам, я надол­го засну­ла. Очну­лась утром от нево­об­ра­зи­мо­го шума.

Ока­зы­ва­ет­ся, ночью все пас­са­жи­ры сошли, вагон запол­нил­ся цыган­ским поход­ным табо­ром. Какая-то баби­ща в цве­та­стом плат­ке зыч­но оклик­ну­ла меня: «Эй, ты сту­дент­ка? Спус­кай­ся, кар­тош­ку горя­чую будем кушать, пока не осты­ла». Что было делать? Ска­за­лась сту­дент­кой, послуш­но спу­сти­лась с вер­хо­ту­ры, покор­но наелась кар­тош­ки и смир­но нача­ла играть с цыган­ски­ми ребя­тиш­ка­ми. А про вели­кие тво­ре­ния Рена­то Гут­ту­зо ни-ни!! Мол­чок! Когда при­е­ха­ли в Моск­ву, на пло­ща­ди у Казан­ско­го вок­за­ла я подо­шла на сто­ян­ке так­си к мили­ци­о­не­ру, пока­за­ла музей­ное удо­сто­ве­ре­ние и сооб­щи­ла, что везу миро­вые цен­но­сти. Мили­ци­о­нер быст­ро поста­вил в нача­ло оче­ре­ди, уса­дил в маши­ну вме­сте с пап­кой гра­фи­ки и отпра­вил в РОСИЗО.

***

Еще была необыч­ная ситу­а­ция в вось­ми­де­ся­тые годы. Надо было отвез­ти на выстав­ку в Рус­ский музей «Порт­рет Н. Пага­ни­ни» рабо­ты худож­ни­ка А. Лак­ти­о­но­ва. С биле­том было все в поряд­ке, но гости­нич­но­го номе­ра не достать, а мои одно­курс­ни­ки летом отпра­ви­лись в отпус­ка. И тут дру­зья рас­ска­за­ли, что есть одна ста­руш­ка на Нев­ском про­спек­те, кото­рая любит сту­ден­тов из Куй­бы­ше­ва, может посе­лить у себя. А коман­ди­ров­ка на неде­лю.

Ста­руш­ки по адре­су не ока­за­лось. Это был доход­ный дом, отку­да на вре­мя капи­таль­но­го ремон­та высе­ли­ли вре­мен­но всех жиль­цов. Но с ремон­том тяну­ли. Дом был неве­ро­ят­ный, с «нехо­ро­ши­ми» квар­ти­ра­ми, По его наруж­ной стене дви­гал­ся стек­лян­ный лифт, деко­ри­ро­ван­ный брон­зо­вой фур­ни­ту­рой в сти­ле модерн.

Стран­ные люди жили там. Там была девуш­ка, кото­рая не посту­пи­ла в вуз и жила тем, что вяза­ла коф­точ­ки на про­да­жу. Фото­граф, кото­рый печа­тал кален­да­ри для про­да­жи в поез­дах. Сту­ден­че­ская семья, кото­рая не хоте­ла жить в обще­жи­тии. Сту­дент Гена дал мне ключ от ком­на­ты, тюфяк и ком­плект постель­но­го белья. Пред­сто­я­ло жить неде­лю. Ночью при­хо­ди­ли стран­ные люди, дом ожи­вал, он шумел, сме­ял­ся, пил армян­ский коньяк, кри­чал жен­ски­ми и муж­ски­ми голо­са­ми, а утром все исче­за­ло, как морок или нава­жде­ние.

Сла­ва Богу, кар­ти­ну Лак­ти­о­но­ва я сда­ла в пер­вый же день при­ез­да. Одна­ко пред­сто­я­ло встре­тить­ся с сест­рой худож­ни­ка Бори­са Эрб­ш­тей­на на пред­мет при­об­ре­те­ния его работ для музея. Я встре­ти­лась с Мир­рой Михай­лов­ной Эрб­ш­тейн, и она, допу­стив, что в стран­ном доме в «сту­ден­че­ской семье» шум­но жить, пред­ло­жи­ла при­ютить меня.

Семья Эрб­ш­тей­нов – ста­рин­ная петер­бург­ская семья. Брат Мир­ры Михай­лов­ны был поли­гло­том, знал десять язы­ков. Учил­ся во ВХУ­ТЕ­МА­Се в клас­се К. С. Пет­ро­ва-Вод­ки­на, два года сотруд­ни­чал с Мей­ер­холь­дом. В 1921 году Борис Михай­ло­вич Эрб­ш­тейн выпол­нил эски­зы костю­мов для уче­ни­ков и уче­ниц балет­ной шко­лы, буду­щих арти­стов «Моло­до­го бале­та», руко­во­ди­мо­го его при­я­те­лем Геор­ги­ем Балан­чи­вад­зе (Джор­джем Балан­чи­ным). Общал­ся с Шоста­ко­ви­чем, Забо­лоц­ким, Вве­ден­ским, Харм­сом. С послед­ним про­жи­вал в одном под­ва­ле в кур­ской ссыл­ке. Повтор­но был аре­сто­ван в 1941 году, место заклю­че­ния – Сиб­лаг, под Крас­но­яр­ском. После осво­бож­де­ния с 1954 по 1964 год он рабо­тал в Куй­бы­шев­ском теат­ре опе­ры и бале­та. Создал десят­ки про­из­ве­де­ний сце­но­гра­фии бале­тов в поста­нов­ке Н. Дани­ло­вой и опер в поста­нов­ке С. Штей­на. В 1964 году покон­чил с собой.

Дом М. М. Эрб­ш­тейн, в совет­ское вре­мя выгля­дев­ший как улей ком­му­наль­ных квар­тир, еще дышал атмо­сфе­рой нача­ла ХХ века. Здесь часто бывал Иван Сол­лер­тин­ский. В моло­до­сти, веро­ят­но, она была влюб­ле­на в него, вся­кий раз­го­вор о куль­ту­ре Мир­ра Михай­лов­на пере­во­ди­ла на лич­ность Сол­лер­тин­ско­го.

Без­услов­но, она была чело­ве­ком эмо­ци­о­наль­но страст­ным, бле­стя­щим собе­сед­ни­ком и вни­ма­тель­ным слу­ша­те­лем. Каж­дый вечер она отправ­ля­ла меня в театр, а потом впи­ты­ва­ла все мои впе­чат­ле­ния по пово­ду уви­ден­но­го, про­чув­ство­ван­но­го. Какое-то вре­мя мы пере­зва­ни­ва­лись, пере­пи­сы­ва­лись, спу­стя год сно­ва уви­де­лись. Потом ее не ста­ло. А для меня такая встре­ча ста­ла путе­ше­стви­ем во вре­ме­ни.