Ходившие по мукам

«Напра­во, куда гля­дел док­тор, на пло­ща­ди тор­чал дере­вян­ный, с выцвет­ши­ми лох­мо­тья­ми, обе­лиск, при­кры­вав­ший памят­ник Алек­сан­дру Вто­ро­му; сбо­ку сто­я­ла пуш­ка; куч­ка обы­ва­те­лей воро­ча­ла булыж­ни­ки, что-то копа­ла, явно бес­смыс­лен­ное. Тут были и про­то­и­е­рей Сло­во­хо­тов, и кра­са и гор­дость самар­ской интел­ли­ген­ции нота­ри­ус Мишин, и вла­де­лец гастро­но­ми­че­ско­го мага­зи­на Рома­нов, и быв­ший член зем­ской упра­вы Страм­бов, и когда-то боль­шой барин, седой кра­са­вец, поме­щик Куро­едов. Все – кли­ен­ты Дмит­рия Сте­па­но­ви­ча, парт­не­ры в винт… Крас­но­ар­ме­ец, поста­вив вин­тов­ку меж­ду ног, курил, сидя на тум­бе».

Тако­ва одна из сцен вто­рой части три­ло­гии «Хож­де­ние по мукам» − рома­на «Восем­на­дца­тый год», над кото­рым Алек­сей Нико­ла­е­вич Тол­стой рабо­тал в 1927−1928 годах, спу­стя несколь­ко лет после воз­вра­ще­ния из эми­гра­ции.

Как извест­но, дей­ствие рома­на не раз пере­но­сит­ся в Сама­ру – город, где писа­тель жил в юно­сти, где жили и умер­ли его роди­те­ли и дру­гие близ­кие ему люди. Свою роль в этом сыг­ра­ло и то обсто­я­тель­ство, что в 1918 году Сама­ра ста­ла одним из цен­тров исто­ри­че­ских ката­клиз­мов эпо­хи. Здесь в нача­ле лета была низ­ло­же­на Совет­ская власть, сфор­ми­ро­ва­но пра­ви­тель­ство Рос­сий­ской рес­пуб­ли­ки во гла­ве с быв­ши­ми чле­на­ми Учре­ди­тель­но­го собра­ния, объ­яв­ле­но о созда­нии Народ­ной армии.

Рабо­тая над рома­ном, Тол­стой уже доста­точ­но дав­но (с 1913 года) не был в Сама­ре, но, тем не менее, хоро­шо знал о том, что про­ис­хо­ди­ло в горо­де в опи­сы­ва­е­мое вре­мя, и стре­мил­ся, насколь­ко это было воз­мож­но, опи­рать­ся на фак­ты, делав­шие исто­ри­че­ский роман исто­ри­че­ским по сути, а не толь­ко по бук­ве.

Чеш­ские леги­о­не­ры на ули­це Дво­рян­ской. Июль 1918 года.

Имен­но таким – исто­ри­че­ским и имев­шим место в дей­стви­тель­но­сти эпи­зо­дом – явля­ет­ся доволь­но подроб­но опи­сан­ная в романе сце­на с осво­бож­де­ни­ем памят­ни­ка Алек­сан­дру II из дере­вян­ной обшив­ки, в кото­рую он был поме­щен после объ­яв­ле­ния в горо­де Совет­ской вла­сти. Со вступ­ле­ни­ем в Сама­ру чехо­сло­вац­ко­го кор­пу­са дере­вян­ный кар­кас был снят, что рас­це­ни­ва­лось как сим­во­ли­че­ский акт вос­ста­нов­ле­ния преж­них, пору­ган­ных боль­ше­ви­ка­ми, основ госу­дар­ствен­но­сти.

При­смот­рим­ся к опи­сан­ной Тол­стым «куч­ке обы­ва­те­лей» воз­ле памят­ни­ка.

Про­то­и­е­рей Сло­во­хо­тов

Чита­те­лю Тол­сто­го хоро­шо извест­но имя «Арка­дий Ива­но­вич». Имен­но так зва­ли учи­те­ля из авто­био­гра­фи­че­ской «Пове­сти о мно­гих пре­вос­ход­ных вещах» («Дет­ство Ники­ты»), про­то­ти­пом кото­ро­го был реаль­ный чело­век, учив­ший буду­ще­го писа­те­ля в Сос­нов­ке в 1894−1895 гг., – семи­на­рист Арка­дий Ива­но­вич Сло­во­хо­тов. Пер­вое упо­ми­на­ние о нем содер­жит­ся в пись­ме А. А. Бостро­ма А. Л. Тол­стой из Сама­ры в Сос­нов­ку от 5 декаб­ря 1894 г.: «Арка­дию Ива­но­ви­чу поклон. Ему посы­ла­ет­ся скрип­ка, сюр­тук, крас­ный пла­ток».

С это­го вре­ме­ни имя Сло­во­хо­то­ва доволь­но часто фигу­ри­ру­ет в семей­ной пере­пис­ке вплоть до авгу­ста сле­ду­ю­ще­го года, когда его сме­нил дру­гой учи­тель – Н. Под­бель­ский. Одна­ко, уехав из Сос­нов­ки, Арка­дий Ива­но­вич не раз при­ез­жал к сво­е­му быв­ше­му уче­ни­ку в гости, писал ему пись­ма – и в Сос­нов­ку, и поз­же в Сыз­рань. Сло­во­хо­то­ву Але­ша Тол­стой посвя­тил одно из дет­ских сти­хо­тво­ре­ний («О ты, могу­чий конь­ко­бе­жец…») и, нако­нец, вывел его в каче­стве героя в «Дет­стве Ники­ты», в кото­ром фак­ти­че­ски «соеди­нил» в обра­зе Арка­дия Ива­но­ви­ча всех учив­ших его в Сос­нов­ке.

К сожа­ле­нию, иных био­гра­фи­че­ских све­де­ний об А. И. Сло­во­хо­то­ве най­ти пока не уда­лось. Хотя два обсто­я­тель­ства все-таки извест­ны.

Пер­вое. В Сама­ре и в Самар­ской губер­нии на самом деле слу­жи­ли свя­щен­ни­ки с такой фами­ли­ей. Воз­мож­но, были сре­ди них и род­ствен­ни­ки сос­нов­ско­го учи­те­ля юно­го Тол­сто­го.

И вто­рое. Сос­нов­ский учи­тель буду­ще­го писа­те­ля нико­гда не был про­то­и­е­ре­ем. По край­ней мере, он не был им до 1905 – 1906 годов, когда его быв­ший уче­ник, ско­рее все­го, еще нахо­дил­ся в кур­се дел сво­е­го настав­ни­ка. Об этом мож­но судить по пись­му Бостро­ма жене из Сама­ры в Петер­бург, отно­ся­ще­му­ся к кон­цу октяб­ря 1905 г.: «А, вот, Сашу­неч­ка, какое груст­ное собы­тие. Всю интел­ли­ген­цию в с<еле> Обша­ров­ке изби­ли. Пол­ный погром. Сей­час здесь Арка­дий Ива­но­вич, док­тор Кря­жим­ский <…> и земск<ие> учи­те­ля <…> Арка­дий Ива­но­вич лич­но не постра­дал, т<ак> к<ак> к нему тол­па ворва­лась, когда его не было. Зато все в квар­ти­ре поло­ма­ли, осо­бен­но с остер­ве­не­ни­ем рва­ли и топ­та­ли его кни­ги (у него была цен­ная биб­лио­те­ка)».

Как сле­ду­ет из про­ци­ти­ро­ван­но­го фраг­мен­та, гнев «пат­ри­о­тов» обру­шил­ся на сель­ских учи­те­лей, сре­ди кото­рых был и Сло­во­хо­тов.

Нота­ри­ус Мишин

«Кра­са и гор­дость самар­ской интел­ли­ген­ции нота­ри­ус Мишин» – пер­со­наж, не менее узна­ва­е­мый, чем «про­то­и­е­рей Сло­во­хо­тов». Доста­точ­но даже само­го поверх­ност­но­го зна­ком­ства с куль­ту­рой Сама­ры рубе­жа веков, что­бы понять, кого имел в виду Тол­стой.

В 1898 году, спу­стя два года после отъ­ез­да из Сама­ры, А. М. Горь­кий в пись­ме В. С. Миро­лю­бо­ву про­сил послед­не­го высы­лать один экзем­пляр жур­на­ла, кото­рый тот изда­вал, в Сама­ру «Алек­сан­дру Алек­сан­дро­ви­чу Смир­но­ву, нота­ри­усу», при этом харак­те­ри­зуя его сле­ду­ю­щим обра­зом: «Это дум­ский глас­ный, член биб­лио­теч­но­го коми­те­та, сек­ре­тарь по построй­ке народ­но­го теат­ра и т. д. – малый на все руки и хоро­ший чело­век».

Н. С. Ашу­кин, на этот раз уже в пись­ме само­му Смир­но­ву в октяб­ре 1915 г., сооб­щая о ско­ром при­ез­де в Сама­ру К. Д. Баль­мон­та, писал: «Я, меж­ду про­чим, ска­зал ему, что там живет «нота­ри­ус Смир­нов» – самар­ский оазис (кажет­ся, кто-то сде­лал такую над­пись Вам на сво­ем порт­ре­те)».

«Малый на все руки» и «самар­ский оазис» А. А. Смир­нов (лите­ра­тур­ный псев­до­ним Треп­лев) – извест­ный в Сама­ре и за ее пре­де­ла­ми лите­ра­тор, обще­ствен­ный дея­тель, теат­рал, заве­ду­ю­щий залом импе­ра­то­ра Алек­сандра II (из кото­ро­го, в конеч­ном сче­те, вырос пер­вый самар­ский музей). Он был зна­ком Алек­сею Тол­сто­му по пуб­ли­ка­ци­ям в «Самар­ской газе­те» и по дру­гим изда­ни­ям и собы­ти­ям, о кото­рых Тол­стой мог слы­шать, будучи еще моло­дым чело­ве­ком, живя в Сама­ре и поз­же, при­ез­жая к роди­те­лям из Петер­бур­га.

Есть и непо­сред­ствен­ные сви­де­тель­ства зна­ком­ства Тол­сто­го с «нота­ри­усом-поэтом». В одном из писем Смир­но­ва Горь­ко­му, напи­сан­ном после пуб­ли­ка­ции в 1910 году пове­сти Тол­сто­го «Завол­жье», чита­ем: «В этой кни­жеч­ке «Шипов­ни­ка» «Завол­жье» гр. Алек­сея Н. Тол­сто­го, – про­чти­те, коли попа­дет­ся. По-мое­му, талант­ли­во. Это – Але­ша, – эда­кий ува­лень был, – сын Алек­сан­дры Леон­тьев­ны Бостром <…> Теперь ува­лень – модер­нист. Похаб­ные сти­хи пишет. Их не одоб­ряю – худо­же­ство. А «Завол­жье» понра­ви­лось. Опи­сал, види­мо, тет­ку, дядю и про­чих срод­ствен­ни­ков сим­бир­ских Тур­ге­не­вых».

Любо­пы­тен и дру­гой доку­мент, так­же сви­де­тель­ству­ю­щий о зна­ком­стве Тол­сто­го со Смир­но­вым. Это пись­мо послед­не­го внуч­ке З. С. Нико­ла­ев­ской в Таш­кент, дати­ро­ван­ное 11 фев­ра­ля 1942 года. Нахо­див­ший­ся на этот раз в Куй­бы­ше­ве в эва­ку­а­ции 78-лет­ний Смир­нов сооб­щал, сре­ди про­че­го, и о том, что «дня четы­ре тому назад имел сви­да­ние с Ал. Ник. Тол­стым. Пред­ставь – он пом­нит меня: при­нял хоро­шо – был прост, мил, раз­го­вор­чив, и рас­ска­зы­вал инте­рес­ное. Он (и Михо­элс) по делам комис­сии о при­суж­де­нии Сталинск<их> пре­мий. Я дово­лен, что под­дер­жал ста­рин­ное зна­ком­ство».

Итак, Тол­стой и Смир­нов были «ста­рин­ны­ми зна­ко­мы­ми». Веро­ят­но, имен­но это обсто­я­тель­ство и заста­ви­ло писа­те­ля, ско­рее все­го, знав­ше­го о том, что самар­ский «нота­ри­ус-поэт» в пери­од рабо­ты над «Восем­на­дца­тым годом» про­дол­жал жить и рабо­тать то в Москве, то в Сама­ре, изме­нить фами­лию героя на «Мишин», тем самым изба­вив «ста­рин­но­го зна­ко­мо­го», в сим­па­ти­ях кото­ро­го к насту­пав­шим чехам он не сомне­вал­ся, от непри­ят­но­стей.

Вла­де­лец гастро­но­ми­че­ско­го мага­зи­на Рома­нов

Этот пер­со­наж – самый «слу­чай­ный» сре­ди дру­гих, сто­я­щих воз­ле памят­ни­ка импе­ра­то­ру. Тот же Смир­нов в вос­по­ми­на­ни­ях об А. М. Горь­ком, уви­дев­ших свет в 1928 году в юби­лей­ном сбор­ни­ке «О Горь­ком – совре­мен­ни­ки», опи­сы­вая вечер в доме судеб­но­го сле­до­ва­те­ля Я. Л. Тей­те­ля, рису­ет сле­ду­ю­щую кар­ти­ну: «В малень­кой сто­ло­вой шипел само­вар, на сто­ле кра­со­ва­лись две бутыл­ки пива, две селед­ки, варе­ный кар­то­фель, тарел­ка с лом­ти­ка­ми кол­ба­сы, и всё тут. На повто­ре­ние еван­гель­ско­го чуда накорм­ле­ния тол­пы несколь­ки­ми хле­ба­ми нель­зя было рас­счи­ты­вать, и хозя­ин выхо­дил из поло­же­ния, выве­ши­вая в сто­ло­вой пла­кат: «Здесь царит борь­ба за суще­ство­ва­ние!». Ино­гда он сопро­вож­дал­ся дру­гим объ­яв­ле­ни­ем круп­ны­ми бук­ва­ми: «Све­жая икра. Сем­га. Лике­ры. Фрук­ты» – и вни­зу мел­ко: «В мага­зине Его­ро­ва».

Вла­де­лец мага­зи­на А. И. Его­ров был меща­ни­ном, а впо­след­ствии – куп­цом вто­рой гиль­дии и потом­ствен­ным почет­ным граж­да­ни­ном Сама­ры. За заслу­ги перед горо­дом он неод­но­крат­но награж­дал­ся орде­на­ми и меда­ля­ми. В 1872 году Его­ров открыл в соб­ствен­ном доме мага­зин вин и мине­раль­ных вод, поль­зо­вав­ший­ся любо­вью самар­цев.

Быв­ший член зем­ской упра­вы Страм­бов

Страм­бов – один из самых любо­пыт­ных геро­ев из чис­ла пере­чис­лен­ных «обы­ва­те­лей». Более того, воз­мож­но, имен­но ради него Тол­стой и заду­мал весь эпи­зод у памят­ни­ка импе­ра­то­ру, с пере­чис­ле­ни­ем осталь­ных самар­цев, чьи фами­лии или род заня­тий ока­за­лись более или менее тща­тель­но зашиф­ро­ва­ны им.

Зашиф­ро­ва­на и фами­лия «быв­ше­го чле­на зем­ской упра­вы Страм­бо­ва». Но преж­де, чем мы ее рас­шиф­ру­ем, при­ве­дем два доку­мен­та, кото­рые помо­гут нам это сде­лать. Пер­вый из них – «крат­кая авто­био­гра­фия» Тол­сто­го, в кото­рой он, в част­но­сти, пишет: «Мой вот­чим, Алек­сей Апол­ло­но­вич Бостром, был в то вре­мя [речь идет о вре­ме­ни нака­нуне рож­де­ния Тол­сто­го – М. П.] чле­ном зем­ской упра­вы в г. Нико­ла­ев­ске. <…> Либе­рал и наслед­ник «шести­де­сят­ни­ков» <…> не мог ужить­ся со степ­ны­ми поме­щи­ка­ми в Нико­ла­ев­ске, не был пере­из­бран в упра­ву и вер­нул­ся с моей мамой и мной (двух­лет­ним ребен­ком) на свой хутор Сос­нов­ку».

Вто­рой – пись­мо юно­го Але­ши Тол­сто­го от 13 сен­тяб­ря 1891 г. мате­ри с хуто­ра Сос­нов­ка, а точ­нее – под­пись под этим пись­мом: «Твой Але­ша Стром Бом».

Итак, не пере­из­бран­ный в чле­ны зем­ской упра­вы отчим, фами­лия кото­ро­го лег­ко выво­ра­чи­ва­ет­ся «наизнан­ку», пре­вра­ща­ясь из «Бостром» в «Стром Бом», или, в более руси­фи­ци­ро­ван­ном вари­ан­те, в «Страм­бов». В таком слу­чае здесь пра­во­ме­рен вопрос: с какой целью Тол­стой отпра­вил сво­е­го отчи­ма – Бостро­ма, пре­вра­тив­ше­го­ся в «быв­ше­го чле­на зем­ской упра­вы Страм­бо­ва», к памят­ни­ку импе­ра­то­ру нака­нуне заня­тия Сама­ры частя­ми чехо­сло­вац­ко­го кор­пу­са? Что­бы отве­тить на этот вопрос, попро­бу­ем сум­ми­ро­вать все, что нам извест­но о Бостро­ме в пери­од, опи­сан­ный в романе.

Алек­сей Апол­ло­но­вич Бостром

Послед­нее пись­мо Тол­сто­го к отчи­му дати­ру­ет­ся сен­тяб­рем 1917 года. Ответ Бостро­ма на это пись­мо неиз­ве­стен. Сам же Тол­стой в сле­ду­ю­щем 1918 году уехал с семьей из Моск­вы вна­ча­ле в Одес­су, а потом – за гра­ни­цу, и его свя­зи с отчи­мом пре­рва­лись, как ока­за­лось, навсе­гда: в 1921 году Бостро­ма не ста­ло.

Воз­вра­ще­ние писа­те­ля в Рос­сию состо­я­лось в авгу­сте 1923 года. Это была уже дру­гая Рос­сия, и вер­нув­ший­ся Тол­стой тоже был не тем, что несколь­ко лет назад. Знал ли он, при­сту­пая к рабо­те над «Восем­на­дца­тым годом», как сло­жи­лась судь­ба его род­ных в Сама­ре, и если знал, то что имен­но? Одно­знач­но отве­тить на эти вопро­сы, увы, нель­зя, но неко­то­рые кос­вен­ные сви­де­тель­ства осве­дом­лен­но­сти Тол­сто­го о самар­ских пери­пе­ти­ях все же име­ют­ся.

Во-пер­вых, это пере­пис­ка, суще­ство­вав­шая меж­ду Бостро­мом и тет­кой Тол­сто­го М. Л. Тур­ге­не­вой. Извест­ны три ее пись­ма к Бостро­му от 1918 – 1920 годов. В одном из этих писем Мария Леон­тьев­на про­сит Бостро­ма ока­зать ей какую-то помощь – ско­рее все­го, речь идет о прось­бе при­нять ее в Сама­ре («В состо­я­нии ли я буду после Вам запла­тить за свое содер­жа­ние, не знаю, это будет зави­сеть, полу­чу ли когда что-нибудь»). Таким обра­зом, она была в кур­се про­ис­хо­дя­ще­го в Сама­ре, по край­ней мере – до кон­ца 1920 года, а зна­чит, по воз­вра­ще­нии пле­мян­ни­ка из-за гра­ни­цы мог­ла рас­ска­зать ему о послед­них годах жиз­ни его отчи­ма.

Во-вто­рых, был еще один чело­век, от кото­ро­го Тол­стой мог узнать о том, что про­ис­хо­ди­ло в Сама­ре в 1918 году и каки­ми были послед­ние годы жиз­ни его отчи­ма. Этот чело­век – его дочь от вто­ро­го бра­ка Марья­на, в нача­ле 1920‑х годов жив­шая в при­го­ро­де Сама­ры. В фон­дах самар­ско­го музея хра­нит­ся пись­мо Бостро­ма к С. И. Дым­шиц (мате­ри Марья­ны), кото­рое, ско­рее все­го, было напи­са­но в 1920 году, но по неиз­вест­ным при­чи­нам оста­лось неот­прав­лен­ным.

Как ста­но­вит­ся ясно из пись­ма, Марья­на разыс­ка­ла его, Бостро­ма, в боль­ни­це, где он лежал и где состо­я­лась их встре­ча. Подроб­но­сти самар­ских встреч и впе­чат­ле­ний доче­ри Тол­сто­го извест­ны так­же из ее вос­по­ми­на­ний, в кото­рых она опи­сы­ва­ет полу­ста­нок Безы­мян­ка, нахо­дя­щий­ся в «самар­ской сте­пи», и свою жизнь там. Меж­ду про­чим, есть в этих вос­по­ми­на­ни­ях и упо­ми­на­ние о Бостро­ме («В Сама­ре меня разыс­ка­ли Алек­сей Апол­ло­но­вич и его при­ем­ная дочь Шуроч­ка. Хоро­шо пом­ню это­го кра­си­во­го, стат­но­го ста­ри­ка в пару­си­но­вой тол­стов­ке. Он запла­кал, обни­мая меня. Гово­рил, что я похо­жа на бабуш­ку Алек­сан­дру Леон­тьев­ну. Очень неж­но вспо­ми­нал о пасын­ке, сокру­шал­ся, что он за гра­ни­цей»).

А теперь несколь­ко слов о том, про что, вер­нув­шись из-за гра­ни­цы, писа­тель, ско­рее все­го, не знал, а может быть – так и не узнал нико­гда. Подроб­нее все­го послед­ние годы жиз­ни отчи­ма Тол­сто­го опи­са­ны А. А. Пер­вя­ко­вой во вре­мя ее при­ез­да в Куй­бы­шев в 1966 году: «Нача­лась рево­лю­ция. Когда я гово­ри­ла, поче­му мы не бежим из Сама­ры, папа отве­чал: «Зачем?». По ночам слы­ша­лось пение, стрель­ба, пуле­мет­ные оче­ре­ди, затем опять пение «Сме­ло, това­ри­щи, в ногу». Утром узна­ли, что в горо­де боль­ше­ви­ки. Папа был зна­ком со мно­ги­ми из комис­са­ров. Рань­ше в доме № 157 были какие-то съез­ды, собра­ния; меня как-то чуть не зава­ли­ли шуба­ми. Но вдруг папу аре­сто­ва­ли и поса­ди­ли в чека. Я пошла в коми­тет пар­тии. При­шла, стою, пла­чу. Ска­за­ла Бол­чен­ков­ской, что папу аре­сто­ва­ли. Его выпу­сти­ли, и когда я под­хо­ди­ла к дому, он уже шел мне навстре­чу. У нас в доме жил комис­сар Теп­лов, папа с ним дру­жил. Папе дава­ли поли­ти­че­ские кни­ги, отно­си­лись к нему хоро­шо. Потом в наш дом пере­ехал Куй­бы­шев. Папа хва­лил его, гово­рил, что он – заме­ча­тель­ный чело­век. Затем папу при­гла­си­ли рабо­тать в полит­от­дел Турк­фрон­та, там он был сек­ре­та­рем. Но, не смот­ря ни на что, дом ото­бра­ли, все­ли­ли в квар­ти­ру новых людей. Потом Турк­фронт собрал­ся в Таш­кент – папу с собой не взя­ли, а меня взя­ли. В это вре­мя папа купил козу и кара­у­лил ябло­ки. Я при­е­ха­ла в Таш­кент, посту­пи­ла в биб­лио­те­ку Турк­пу­ти. Но так как я ску­ча­ла по папе, я уво­ли­лась и уеха­ла в Сама­ру. <Это было> в 1919‑м году. Папа рабо­тал в саду, а я посту­пи­ла в дет­ский дом труд­но­вос­пи­ту­е­мых. Папа про­сту­дил­ся в 1921 году, полу­чил вос­па­ле­ние лег­ких и умер в Пле­ша­нов­ской боль­ни­це. Хоро­ни­ла его я и Гуре­ви­чи, боль­ше нико­го не было. <Вез­ли> на про­стых боль­нич­ных роз­валь­нях. Я похо­ро­ни­ла его рядом с Е. А. Вино­гра­до­вой. У него не было ника­ко­го памят­ни­ка, а у Е. А. Вино­гра­до­вой был белый мра­мор­ный».

Жизнь Бостро­ма в 1917−1921 годах, как и жизнь мно­гих людей его кру­га, была пол­на пере­мен, лише­ний, разо­ча­ро­ва­ний. Либе­раль­ный интел­ли­гент и наслед­ник идей шести­де­сят­ни­ков, на склоне лет Бостром был вынуж­ден пере­жить дра­му, мас­шта­бов и харак­те­ра кото­рой ему само­му, ско­рее все­го, понять так и не уда­лось. В кон­це кон­цов, имен­но это, а не толь­ко баналь­ная про­сту­да и вос­па­ле­ние лег­ких све­ло в моги­лу отчи­ма Тол­сто­го. Пони­мал ли это Тол­стой? Ско­рее все­го – да. И, види­мо, как раз в силу это­го он и отпра­вил Бостро­ма-Страм­бо­ва к памят­ни­ку импе­ра­то­ра, попы­тав­шись таким обра­зом вме­сте с ним про­де­лать его хож­де­ние по мукам.

Поме­щик Куро­едов

Замы­ка­ет пере­чень собрав­ших­ся у памят­ни­ка поме­щик Куро­едов, «седой кра­са­вец» и «когда-то боль­шой барин». В том, что Куро­едов – реаль­ный пер­со­наж, зна­ко­мый Тол­сто­му и вхо­див­ший в окру­же­ние отчи­ма писа­те­ля, мож­но убе­дить­ся, если при­нять во вни­ма­ние семей­ную пере­пис­ку Бостро­ма с женой. О зна­ком­стве отчи­ма с Куро­едо­вы­ми вспо­ми­на­ла и Пер­вя­ко­ва. Нако­нец, о дру­же­ских отно­ше­ни­ях Бостро­ма и Куро­едо­вых сви­де­тель­ству­ет еще один факт, о кото­ром идет речь в вос­по­ми­на­ни­ях при­ем­ной доче­ри отчи­ма писа­те­ля, а имен­но то, что Куро­едо­вы были сре­ди гостей, при­гла­шен­ных на сва­дьбу Бостро­ма и Е. А. Вино­гра­до­вой, где во вре­мя бала, про­дол­жав­ше­го­ся до утра, «жена поме­щи­ка Куро­едо­ва выре­за­ла на стек­ле ини­ци­а­лы папы и Ека­те­ри­ны Алек­сан­дров­ны и коль­цо».

Обра­тив­шись к «Сло­ва­рю дво­рян Самар­ской губер­нии», состав­лен­но­му Т. Ф. Алек­су­ши­ной, доста­точ­но про­сто выяс­нить, о каком имен­но Куро­едо­ве, ско­рее все­го, идет речь в при­ве­ден­ных доку­мен­тах и в романе Тол­сто­го. Все­го в «Сло­ва­ре» пят­на­дцать самар­ских дво­рян Куро­едо­вых. Более дру­гих на инте­ре­су­ю­ще­го нас пер­со­на­жа похож С. Б. Куро­едов.

***

А теперь попро­бу­ем отве­тить на вопрос, ради чего автор «Восем­на­дца­то­го года» пред­при­ни­ма­ет эту слож­ную игру, созда­вая насто­я­щий ребус там, где мож­но было обой­тись несколь­ки­ми едва про­ра­бо­тан­ны­ми штри­ха­ми. Пола­га­ем, что ответ на этот вопрос заклю­ча­ет­ся в одном-един­ствен­ном сло­ве, и это сло­во – Сама­ра. Для писа­те­ля, вырос­ше­го на Самар­ской зем­ле, про­сто не было и не мог­ло быть вто­ро­сте­пен­ных геро­ев и про­ход­ных эпи­зо­дов, если речь шла о самар­цах и горо­де дет­ства и юно­сти. Рабо­тая над, как может пока­зать­ся, мало­зна­чи­тель­ным, фоно­вым эпи­зо­дом, Тол­стой про­ра­бо­тал в нем все до мель­чай­ших подроб­но­стей, вме­сте с его геро­я­ми еще раз про­жив все то про­шлое, кото­рое при­ве­ло их в нача­ле лета 1918 года к памят­ни­ку царя-осво­бо­ди­те­ля, и заме­рев на поро­ге буду­ще­го, кото­ро­го (в 1927 – 1928 годах Тол­стой это уже пони­мал) для боль­шин­ства из них уже не будет, и «хож­де­ние по мукам» пре­вра­тит­ся для них, по-раз­но­му близ­ких ему, хож­де­ни­ем в без­дну.

Миха­ил Пере­пел­кин

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та, стар­ший науч­ный сотруд­ник Самар­ско­го лите­ра­тур­но­го музея име­ни М. Горь­ко­го

Фото из архи­ва Бичу­ро­ва

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра»,

№ 12 – 13 (100 – 101) за 2016 год