Алла Волынкина и город в городе

Угол Побе­ды и Воро­неж­ской. За Домом друж­бы наро­дов две двух­этаж­ки с дере­вян­ны­ми подъ­ез­да­ми. Самый облуп­лен­ный из домов — мой. А облуп­лен­ный он пото­му, что в 90‑е с нас собра­ли день­ги на ремонт, и какая-то жуль­ни­че­ская бри­га­да, делая этот ремонт, покра­си­ла дом крас­кой для внут­рен­них работ. Облу­пил­ся он сра­зу. Сосе­дям повез­ло: они не согла­си­лись на ремонт, и дома их в более-менее снос­ном виде.

Две-три ком­му­нал­ки, все осталь­ное — отдель­ные квар­ти­ры. В то вре­мя сдать квар­ти­ру было не так про­сто как сей­час. Таким был наш дом. Мы жили в «треш­ке». Три боль­ших ком­на­ты. Кори­дор, прав­да, узень­кий. А полу­чил эту треш­ку дед. Гри­го­рий Лаза­ре­вич Глу­с­кин. Он был пер­вым глав­ным вра­чом боль­ни­цы име­ни Семаш­ко. Цен­траль­ной боль­ни­цы Киров­ско­го рай­о­на.

Откры­ли ее 12 сен­тяб­ря 1942 года. Дед откры­вал, и он ее, по сути, и создал. Тогда это была боль­ни­ца на 100 коек и пред­на­зна­ча­лась для ока­за­ния амбу­ла­тор­ной и спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ной ста­ци­о­нар­ной меди­цин­ской помо­щи рабо­чим заво­дов и чле­нам их семей, эва­ку­и­ро­ван­ным из запад­ных и цен­траль­ных обла­стей Рос­сии, Моск­вы и Ленин­гра­да. Дед и сам был из эва­ку­и­ро­ван­ных. Он при­е­хал сюда c женой, ребен­ком, c сест­ра­ми, бра­тья­ми, при­е­хал из Кры­ма, и ему дали квар­ти­ру вот в этом доме. Там тогда жили одни вра­чи. Его так и назы­ва­ли — Дом вра­чей. А стро­и­ли дом плен­ные нем­цы. Дом полу­чил­ся кри­во­ва­тым (сте­ны не очень ров­ные), но креп­ким, и это был такой осо­бый мирок, где вой­на собра­ла меди­ков.

А вооб­ще Безы­мян­ка — это мир тех­ни­че­ской интел­ли­ген­ции. Рабо­чие, тех­ни­ки. Мои роди­те­ли всю жизнь на заво­де Фрун­зе, они инже­не­ры. И все их дру­зья — с заво­да Фрун­зе или авиа­ци­он­но­го заво­да. Сей­час у Безы­мян­ки, конеч­но, совсем дру­гое лицо. Я уже лет семь как там не живу, но часто бываю — у меня там мама, и такое ощу­ще­ние, что Безы­мян­кой никто не зани­ма­ет­ся.

Я живу сей­час на 6‑й про­се­ке на 14-этаж­ке. По вече­рам там воз­дух совсем как на даче, в подъ­ез­де чисто­та, а двор про­сто выли­зан. Всю­ду кусты и цве­ты, с любо­вью поса­жен­ные. У нас ТСЖ. Пред­се­да­тель живет в нашем доме, и нам извест­но, куда ухо­дит каж­дый рубль из тех, что мы пла­тим за ком­му­нал­ку. А домом, в кото­ром живет мама, зани­ма­ет­ся управ­ля­ю­щая ком­па­ния, и маме кажет­ся, что двор­ни­ков там нет вовсе.

***

В какой шко­ле я учи­лась? Начи­на­ла в 83‑й. Там и моя мама учи­лась, она при­е­ха­ла в Куй­бы­шев деся­ти­лет­ней, и мой стар­ший, покой­ный ныне брат. И меня семи лет пове­ли в эту шко­лу. В Теат­раль­ном про­ез­де. Он соеди­ня­ет Крас­но­дон­скую и Воро­неж­скую. Поче­му Теат­раль­ный? Может, из-за ДК «Роди­на»? Абсо­лют­но заштат­ный про­улок. И там все­гда была и есть боль­шая помой­ка. И при этом — Теат­раль­ный про­езд.

В 83‑й я учи­лась до 8 клас­са. А потом ушла: мне не повез­ло с учи­те­лем рус­ско­го и лите­ра­ту­ры. Я соби­ра­лась в музу­чи­ли­ще и на всту­пи­тель­ных долж­на была в чис­ле про­че­го и эти пред­ме­ты сда­вать. Ушла я в 141‑ю (она за Двор­цом Киро­ва) и попа­ла про­сто к гени­аль­но­му педа­го­гу по рус­ско­му и лите­ра­ту­ре. Чело­век не толь­ко пре­крас­но пре­по­да­вал, а еще и теат­ром с нами зани­мал­ся. И каким теат­ром! Мы ста­ви­ли сце­ны из «Бори­са Году­но­ва», на мину­точ­ку. И я игра­ла Мари­ну Мни­шек.

Вооб­ще, мне кажет­ся, тогда не было боль­шо­го раз­ры­ва меж­ду шко­ла­ми Безы­мян­ки и цен­траль­ной части горо­да. Напри­мер, шко­ла, где учил­ся мой муж [А. В. Волын­кин. — Ред.]. Он в одном из сосед­них домов жил. А учил­ся на Метал­лур­ге. В зна­ме­ни­той 135‑й мате­ма­ти­че­ской шко­ле, и сре­ди его одно­класс­ни­ков были насто­я­щие мате­ма­ти­че­ские гении. Муж после шко­лы посту­пил в меди­цин­ский. Учил­ся у леген­дар­но­го Вули­са, а в интер­на­ту­ре рабо­тал в одном отде­ле­нии с Мишей Шей­фе­ром. Сей­час Саша — замглав­вра­ча по экс­перт­ной рабо­те област­но­го нар­ко­дис­пан­се­ра. А после вуза рабо­тал пси­хи­ат­ром в самар­ских коло­ни­ях, област­ной тюрем­ной боль­ни­це и, уха­жи­вая за мной, раз­вле­кал рас­ска­за­ми о зэках, гло­та­ю­щих брит­вен­ные лез­вия в надеж­де попасть в «боль­нич­ку» с менее стро­гим режи­мом. Так вот, он — медик, а мно­гие его одно­класс­ни­ки, вот эти мате­ма­ти­че­ские гении, сде­ла­ли бле­стя­щие науч­ные карье­ры. И у нас, и в Аме­ри­ке, и в Изра­и­ле. 135‑я — одна из силь­ней­ших школ горо­да.

Или 88‑я. Гим­на­зи­ей, где, поми­мо обще­го обра­зо­ва­ния, дают музы­каль­ное, она ста­ла в нача­ле 90‑х. Но и в моем дет­стве там уже рабо­та­ли и Кно­хи­нов, и Фиш­гойт, и бук­валь­но все дети зани­ма­лись музы­кой. Это была шко­ла с музы­каль­нo-хоро­вым укло­ном, как тогда гово­ри­ли. Ну а я учи­лась музы­ке в клас­си­че­ской музы­каль­ной шко­ле № 4 на Крас­но­дон­ской. Не знаю, как сей­час, но в мое вре­мя это была отлич­ная шко­ла. А что каса­ет­ся раз­вле­че­ний… Посколь­ку я учи­лась в двух шко­лах, то в тече­ние учеб­но­го года у меня было мало сво­бод­но­го вре­ме­ни. Так что раз­вле­ка­лась я глав­ным обра­зом летом. А лето мое­го дет­ства — это совсем не Безы­мян­ка.

***

У моих роди­те­лей дачи не было. А у заво­да Фрун­зе, где они рабо­та­ли, была. В Сту­де­ном овра­ге. Боль­шой дере­вян­ный дом на шесть семей. И лет семь мы там в мои лет­ние кани­ку­лы жили. Это было див­но! Рядом лес, гри­бы, чуд­ные лес­ные оре­хи. Ну и, разу­ме­ет­ся, Вол­га, пляж, где я все эти годы встре­ча­ла двух тол­стень­ких детей — маль­чи­ка и девоч­ку. Они были насто­я­щие вол­жане и про­сто не выле­за­ли из воды. Сиде­ли там и отмо­ка­ли. Про­шло мно­го-мно­го лет, и я узна­ла в одном из самар­ских писа­те­лей того само­го маль­чи­ка. Андрей Тем­ни­ков. Писа­тель, поэт, пере­вод­чик худож­ник; номи­нант пре­мий «Нац­бест» и «Боль­шая кни­га». В 2006‑м ушел из жиз­ни. 50-ти не было. Похо­ро­нен, если не оши­ба­юсь, на Соро­кин­ском клад­би­ще. А это ведь рядом со Сту­дё­ным овра­гом…

Так что лето — это Сту­де­ный овраг. Ну а в горо­де — скве­рик непо­да­ле­ку от дома. Даже не скве­рик, а садик. Сей­час он запу­щен. Несколь­ко ска­ме­ек — и всё. А в моем дет­стве там были гор­ки, и на этих гор­ках с подруж­ка­ми раз­вле­ка­лись. Подруг у меня все­гда было мно­го, все они были совер­шен­но такие про­ле­тар­ские, и будущ­ность боль­шин­ства ока­за­лась печаль­ной. Одна из них и вовсе в тюрь­ме умер­ла…

Сквер Кали­ни­на? Да, и он от мое­го безы­мян­ско­го дома непо­да­ле­ку и при­вле­кал нас глав­ным обра­зом дет­ски­ми машин­ка­ми, кото­рые дава­ли напро­кат. Я очень люби­ла на них катать­ся. Там все­гда было мно­го шах­ма­ти­стов, в этом скве­ре. Вече­ра­ми играл оркестр. И еще моя мама девуш­кой ходи­ла в сквер Кали­ни­на на тан­цы. Я тан­цам пред­по­чи­та­ла кон­цер­ты, спек­так­ли. Конеч­но же, «Ракурс» был в моей юно­сти. Народ тогда в «Ракурс» про­сто ломил­ся. Ну а это всё не Безы­мян­ка, как пони­ма­е­те. Это Ста­рая Сама­ра. «Ракурс» тогда был в ДК 4‑го ГПЗ. На Мичу­ри­на. Но для меня, безы­мян­ской, это был дру­гой мир.

***

В дет­стве в Ста­ром горо­де я быва­ла ред­ко. Толь­ко когда роди­те­ли наве­ща­ли живу­щих там дру­зей. Но уже тогда меня не остав­ля­ло ощу­ще­ние ото­рван­но­сти Безы­мян­ки. И мне каза­лось, что моло­дежь в цен­тре здесь ари­сто­кра­тич­ней. Голу­бая кровь. Архи­тек­ту­ра Ста­ро­го горо­да не про­из­во­ди­ла на меня впе­чат­ле­ния. Я не пони­ма­ла тогда ее кра­со­ты. Как, впро­чем, и кра­со­ты безы­мян­ской архи­тек­ту­ры. А ведь это тоже нечто осо­бен­ное. И очень будет жаль, если вдруг какие-то из этих зда­ний исчез­нут.

Вы, кста­ти, зна­е­те, что на Безы­мян­ке есть свой Шан­хай? Вот эта огром­ная «ста­лин­ка» на пере­се­че­нии про­спек­та Киро­ва и Физ­куль­тур­ной. Там, к сло­ву, был страш­ный слу­чай — убий­ство малень­кой девоч­ки. Она была при­мер­но мое­го воз­рас­та. А мне было лет две­на­дцать, и, зна­чит, это слу­чи­лось в 74‑м или 75‑м году. Девоч­ка жила в этом самом Шан­хае, воз­вра­ща­лась домой, ключ от квар­ти­ры висел у нее на шее, дома нико­го не было. Сле­дом за ней в подъ­езд зашел муж­чи­на. Дождал­ся, когда девоч­ка откро­ет дверь, втолк­нул в квар­ти­ру и убил. Звер­ски. Мама моя, вер­нув­шись с рабо­ты, рас­ска­за­ла — без подроб­но­стей, конеч­но, — об этой тра­ге­дии. Я на ули­цу боя­лась вый­ти. Шан­хай — ина­че в моем дет­стве дом этот не назы­ва­ли, и я даже не подо­зре­ва­ла, что в Ста­рой Сама­ре есть свой Шан­хай. И вооб­ще по-насто­я­ще­му откры­вать Ста­рый город я нача­ла на СКа­Те.

***

После кон­сер­ва­то­рии десять лет я рабо­та­ла зав­ли­том опер­но­го. А потом в моей жиз­ни появи­лось теле­ви­де­ние. И сре­ди автор­ских про­грамм, кото­рые я там дела­ла, был цикл «Ретро­град». И один из пер­вых филь­мов о немец­ких инже­не­рах, кото­рые рабо­та­ли на Управ­лен­че­ском, тут же полу­чил медаль Инсти­ту­та Гете и взял Гран-при все­рос­сий­ско­го кон­кур­са. Мы при­вез­ли на СКаТ 3 500 дол­ла­ров.

А через год вновь полу­чи­ли Гран-при это­го кон­кур­са за фильм о самар­ской хорео­гра­фи­че­ской шко­ле «Уро­ки фран­цуз­ско­го». А это уже не день­ги, а деся­ти­днев­ная ста­жи­ров­ка в Англии и Уэль­се. C опе­ра­то­ром Оле­гом Шахом езди­ли.

Потом был фильм о суб­куль­ту­рах, c кото­рым мы вышли в финал кон­кур­са «Тэф­фи-реги­он». Гор­чиш­ни­ки, сти­ля­ги, фура­ги. Там у нас Вале­ра Бон­да­рен­ко поет вся­кие жалост­ли­вые пес­ни. Роза Хай­рул­ли­на пре­крас­но рас­ска­зы­ва­ет о фура­гах. Она из Каза­ни, а у них там свои фура­ги были. Боль­шая пере­да­ча у нас была о репрес­си­ро­ван­ных худож­ни­ках и музы­кан­тах. Был фильм «Пло­щадь Куй­бы­ше­ва сквозь вре­мя».

Тогда ника­ко­го Интер­не­та не было, и я не выле­за­ла из музеев и биб­лио­тек. Днем — музеи, биб­лио­те­ки, съем­ка. А потом всю ночь сидишь на мон­та­же. Утром час поспишь — и сно­ва рабо­та над сце­на­ри­ем, съем­ка, мон­таж…

Но я не ходи­ла, я лета­ла! Ведь еще и ника­кой цен­зу­ры не было. Любую тему ты мог взять и в каком угод­но клю­че подать. И ты сам себе и сце­на­рист, и режис­сер, и редак­тор. Дико счаст­ли­вое вре­мя! И была еще одна пре­лесть этой рабо­ты. Я откры­ва­ла Сама­ру. И не толь­ко, пола­гаю, для себя. А для всех, кто, как и я, родил­ся в Куй­бы­ше­ве. Откры­ва­ла ее исто­рию, архи­тек­ту­ру.

Потом я еще и на «Тер­ре» года три рабо­та­ла. И Ната­лья Кам­ба­ро­ва дала мне воз­мож­ность сде­лать фильм-вари­а­цию, кото­рый мы назва­ли «Сама­ра. Обсто­я­тель­ства места». Основ­ная тема — исче­за­ю­щая самар­ская архи­тек­ту­ра: я этим боле­ла. Дом с атлан­та­ми, сго­рев­ший особ­няк Най­му­ши­на, особ­няк Кур­ли­ной, кух­ми­стер­ская фон Вака­но… А рефре­ном шли не очень серьез­ные замет­ки о том, что мог­ло, но не слу­чи­лось в Сама­ре.

Есть такой Алек­сей Про­ка­ев, про­па­ган­дист немец­кой куль­ту­ры. Он мне как-то рас­ска­зал о филь­ме с уча­сти­ем Мар­лен Дит­рих, где упо­ми­на­ет­ся Сама­ра. Кар­ти­на о Рос­сии 20‑х. Дит­рих игра­ет там рус­скую княж­ну, кото­рую везут на рас­стрел в Сама­ру. Но не дово­зят. Бук­валь­но под Сама­рой она сбе­га­ет. Я заце­пи­лась за эту идею и рас­ко­па­ла еще несколь­ко таких исто­рий. О том, напри­мер, как Алек­сандр Дюма плыл по Вол­ге, но Сама­ры так и не уви­дел. О Есе­нине, кото­рый трое суток про­тор­чал на желез­но­до­рож­ном вок­за­ле, но в город так и не вышел, оста­вив сар­ка­сти­че­ские замет­ки о том, что раз­гля­дел за окном. Кар­ка­рья­на мы сни­ма­ли тогда для это­го филь­ма. Ваган Гай­ко­вич рас­ска­зал про дере­вян­ное кру­же­во. А закон­чи­ли мы фильм минут­ным кли­пом. Юная девоч­ка идет по Ста­рой Сама­ре, любу­ет­ся, ста­вит этюд­ник у одно­го из домов. Зри­тель не видит дома. Он видит девоч­ку, этюд­ник и холст, на кото­ром начи­на­ет про­яв­лять­ся дере­вян­ный особ­ня­чок, очень кра­си­вый. Девоч­ка закан­чи­ва­ет рисо­вать, каме­ра отъ­ез­жа­ет, и мы видим, что особ­ня­ка-то и нет — одни обго­рев­шие брев­на.

И вот это было послед­ним, что я дела­ла о Ста­рой Сама­ре. И боль­ше не хочу даже думать об этом. Пото­му что смыс­ла нет ника­ко­го.