Восемнадцатый километр Валерия Бондаренко

Ну какой нездеш­ний, Свет? Как раз здеш­ний – я родил­ся на 18‑м кило­мет­ре. 63‑й год, здесь стро­ят­ся «хру­щев­ки», и в одной из этих хру­ще­вок полу­ча­ет квар­ти­ру отец. По-мое­му, от Сою­за писа­те­лей он ее полу­чил. Как раз нака­нуне мое­го рож­де­ния. Анек­дот заклю­ча­ет­ся в том, что у отца был выбор: верх­няя Поле­вая, Волж­ский про­спект… Он выбрал 18‑й кило­метр. Несколь­ко пяти­эта­жек, вокруг лес. Отец любил лес и меч­тал, что­бы у него был покой и что­бы никто не мешал ему вхо­дить в твор­че­ское состо­я­ние. Сюжет раз­вер­нул­ся таким обра­зом, что покоя нет у меня.

Нет, дет­ство-то мое было как раз непло­хое. Тут же был фили­ал 4‑го ГПЗ. Посе­лок был при фили­а­ле. И здесь было почти все для сча­стья. Здесь была шко­ла. Когда я учил­ся в 7‑м, постро­и­ли клуб. Здесь был ста­ди­он, его стро­ил мой брат, а для меня этот ста­ди­он – это еще и мое лич­ное эпи­че­ское про­шлое. Для меня, моих одно­класс­ни­ков и несколь­ких ребят 62-го и 64-го года. У нас же была коман­да, и мы игра­ли и в фут­бол, и в хок­кей. И доволь­но в мест­ном мас­шта­бе хоро­шо. По хок­кею вооб­ще – брон­зо­вые при­зе­ры Сою­за. Очень мы все были этим увле­че­ны. Тре­ни­ро­ва­лись, езди­ли бить­ся в дру­гие горо­да. За Союз нас награ­ди­ли поезд­кой в Ленин­град. А в юно­ше­ские годы мы на этом ста­ди­оне еще и гуля­ли с девуш­ка­ми.

Биб­лио­те­ка? Вот биб­лио­те­ка была толь­ко школь­ная. Но мне отец помо­гал в этом смыс­ле силь­но. Он был доволь­но извест­ный писа­тель, и ему дава­ли кни­ги из читаль­но­го зала. Тоже ведь сча­стье. Люди мое­го поко­ле­ния пони­ма­ют, что такое полу­чить в пятом или в шестом клас­се на руки «Семь под­зем­ных коро­лей» или какой-то из рома­нов Жюля Вер­на. Кни­ги были рос­ко­шью. С этим не поспо­ришь. Но отец мне их тас­кал, и я ему бла­го­да­рен неве­ро­ят­но. У меня не было воз­мож­но­сти одеть­ся по-пижон­ски: мы жили скром­но, если не ска­зать скуд­но. Но я имел воз­мож­ность читать хоро­шие книж­ки. А посколь­ку я такая пти­ца-гово­рун, то про­чи­таю Ремар­ка – и дру­зья мои про­чи­та­ют Ремар­ка. Я про­чи­таю Хемин­гу­эя – и они про­чи­та­ют Хемин­гу­эя.

Пом­ню, сидим в лесу на тру­бе. Зима, а на тру­бе же теп­ло сидеть – что-то же теп­лое по тру­бе этой про­хо­дит. Сидим, а в стар­ших клас­сах уже и поку­ри­ва­ли тай­ком; сидим, сугро­бы кру­гом, звез­ды зим­ние, а мы поку­ри­ва­ем «При­му» какую-нибудь и гово­рим о Хемин­гу­эе.

Он, конеч­но же, не был цен­тром гума­ни­тар­но­го про­стран­ства, 18‑й кило­метр. Не будем пре­уве­ли­чи­вать. Были ребя­та, кото­рые чита­ли, и мно­го чита­ли. Были те, кто что-то читал. Но даже тот, кто как бы не читал вооб­ще ниче­го, он силь­но начи­тан­ный на фоне нынеш­них. Я к сту­ден­там при­шел. Груп­па элит­ная – мно­гие меч­та­ют в нее попасть, но задаю вопрос про «Куроч­ку Рябу»… Ты вот сей­час ска­жешь, что я выду­мы­ваю, но это чистая прав­да. «Чем закон­чи­лась «Куроч­ка Ряба»?» – спра­ши­ваю я этих сво­их сту­ден­тов. «Кажет­ся, ее заре­за­ли», – гово­рят они мне.

Нет, конеч­но, и у нас быва­ло вся­кое, а не толь­ко раз­го­во­ры про Хемин­гу­эя. У нас с мех­за­вод­ски­ми была враж­да, и были дра­ки какие-то иди­от­ские. С 16‑м кило­мет­ром мы поче­му-то дру­жи­ли, а на Мех­за­во­де нашим появ­лять­ся было опас­но. Если узна­ва­ли, что ты с 18-го, воз­ни­ка­ли про­бле­мы. Вооб­ще вез­де нуж­ны были союз­ни­ки. В 15‑м мик­ро­рай­оне, когда его постро­и­ли, мы таки­ми союз­ни­ка­ми обза­ве­лись.

Его же не было, 15-го мик­ро­рай­о­на. И ули­цы Димит­ро­ва не было. И трам­вай не ходил по Таш­кент­ской. Был Мех­за­вод, был Радио­центр, а даль­ше – дере­вян­ная Сама­ра. Ее край. Про­мыш­лен­ный рай­он, он на моих гла­зах стро­ил­ся. И вот когда постро­и­ли 15 мик­ро­рай­он, кое-какие ребя­та из нашей шко­лы, пере­ехав туда жить, ста­ли авто­ри­тет­ны­ми фура­га­ми, и это нас ино­гда выру­ча­ло. Да я сам был фура­гой. Несколь­ко дней. Чем-то силь­но в шко­ле меня оби­де­ли. Кто-то из учи­те­лей. Я тут же постриг­ся корот­ко, купил бабай­ку, весь вечер уши­вал брю­ки, ну и утреч­ком с газе­точ­кой захо­жу в класс… Учи­тель­ни­ца ахну­ла. И про­се­ла. А класс застыл. Ну, похо­дил так несколь­ко дней по горо­ду, покра­со­вал­ся…

Мама? Она в нашей же шко­ле рабо­та­ла. Учи­тель рус­ско­го и лите­ра­ту­ры. Я не в ее в клас­се учил­ся, но стра­дал мно­го. Все с ужа­сом жда­ли роди­тель­ско­го собра­ния – раз в два меся­ца про­хо­ди­ли. А я каж­до­го вече­ра ждал с ужа­сом, пото­му что мама захо­ди­ла в учи­тель­скую, и каж­дый гово­рил ей про меня все, что хотел ска­зать, а ска­зать хоте­лось мно­гое. Я ж был доволь­но подвиж­ный ребе­нок, еще из дет­са­да совер­шил три побе­га. Мы с моим дру­гом, со Слав­кой Ермо­ни­ным, пер­вый раз убе­жа­ли. В леса ушли. И, пом­ню, при­се­ли неда­ле­ко от лес­ной доро­ги воз­ле мура­вей­ни­ка; cидим, гля­жу: идут вос­пи­та­тель­ни­цы и пла­чут. И пони­маю: будут ругать. Мы ж весь день бро­ди­ли. С утра убе­жа­ли, а они нас толь­ко к вече­ру выло­ви­ли.

Так что мама со мной натер­пе­лась. А ведь имен­но мама нас с бра­том под­ня­ла. Они рас­ста­лись с отцом, и она тяну­ла нас одна на учи­тель­скую запла­ту. И имен­но ей, на самом деле, я обя­зан и сво­им счаст­ли­вым дет­ством и тем, что окон­чил уни­вер­си­тет…

Дет­са­дов на 18‑м, меж­ду про­чим, было три. И ули­цы пол­ны были детей. Зимой на сан­ках ката­лись, на лыжах. Вооб­ще, посе­лок был очень, зна­ешь, такой ожив­лен­ный. Лет­ни­ми вече­ра­ми люди гуля­ли тол­па­ми. На ста­ди­оне – тол­пы. Завод устра­и­вал сорев­но­ва­ния меж­ду цеха­ми по хок­кею с мячом – болеть при­хо­дил весь 18‑й.

Это был дру­гой мир! Я об этом заду­мал­ся, когда про­чел у Зино­вье­ва, кото­рый сумел посмот­реть на совет­ское про­шлое с раз­ных сто­рон, фра­зу о том, что совет­ский чело­век по уров­ню ком­му­ни­ка­бель­но­сти пре­вос­хо­дил всех людей мира. Мно­гие чита­те­ли сей­час, навер­ное, скри­вят­ся и даже, может быть, запла­чут с доса­ды, но соци­аль­ный интел­лект дей­стви­тель­но был доволь­но высо­кий.

Я что имею в виду. Ты живешь в ком­му­нал­ке или в «хру­щев­ке» с ее ката­стро­фи­че­ской зву­ко­про­ни­ца­е­мо­стью и обо всех все зна­ешь, даже если не хочешь знать. И о тебе зна­ют все. И ты дол­жен уметь раз­го­ва­ри­вать и с чело­ве­ком, кото­рый толь­ко что вышел из тюрь­мы, и с про­фес­со­ром, и с рабо­чим. Все же рядом жили. И не осо­бо люди люби­ли, когда кто-то гнул паль­цы. И я пом­ню: в дет­стве наиг­ра­ешь­ся в фут­бол, забе­га­ешь в подъ­езд, в любую из две­рей зво­нишь, про­сишь пить, и тебе выно­сят. Кто воды, кто моло­ка, кто ква­су. У кого что было. Попро­буй сей­час позво­нить и попро­сить.

Нет, понят­но, что позд­не­со­вет­ский чело­век, а речь имен­но о таком чело­ве­ке, он в раз­ных ипо­ста­сях суще­ство­вал. Я, напри­мер, когда в уни­вер­си­тет посту­пил, обна­ру­жил там и таких отъ­яв­лен­ных… Ну, зна­ешь, был такой тип ком­со­моль­ца. Те, кото­рым в ито­ге стра­на и доста­лась. И они уже тогда были гото­вы к тому, что­бы ее при­нять. А нас здесь… Воз­мож­но, после раз­го­во­ра с тобой я кого и вспом­ню, а сей­час не назо­ву ни одно­го чело­ве­ка, про кото­ро­го я бы мог ска­зать, что он под­лец.

Нет, ну и у наших были какие-то заки­до­ны. Быва­ли даже пре­ступ­ные заки­до­ны. У меня так несколь­ко одно­класс­ни­ков в тюрь­мы попа­ли. Но и это не по узо­сти души, как мне кажет­ся. Про­сто выпенд­ри­ва­лись. А в общем-то при­стой­ные ребя­та.

Мы в 15‑м встре­ти­лись по слу­чаю 35-летия окон­ча­ния шко­лы. Два парал­лель­ных клас­са. Здесь же, на 18‑м кило­мет­ре, в кафе при­до­рож­ном. Отлич­но поси­де­ли, встре­ча завер­ши­лась дра­кой. Все было как надо. Чет­ко. Но там кто-то поста­рал­ся и собрал школь­ные фото­гра­фии. У кого какие были. И я сидел, смот­рел, и зна­ешь, что меня пора­зи­ло? Лица. Я впер­вые их всех уви­дел со сто­ро­ны. Вот с этой вре­мен­ной дистан­ции. И такие это были хоро­шие лица. Кра­си­вые пар­ни, кра­си­вые девоч­ки…

Я же на 18‑м не толь­ко родил­ся. Я здесь всю жизнь. За исклю­че­ни­ем трех лет, кото­рые жил в Тольят­ти: рабо­тал там после уни­вер­си­те­та в шко­ле. Я всю жизнь жил на 18‑м, и я сви­де­тель рас­цве­та 18-го кило­мет­ра и его упад­ка. Он же сей­час в состо­я­нии край­не­го, край­не­го про­сто упад­ка.

Он начал с 90‑х годов при­хо­дить в упа­док, 18‑й кило­метр. И чем даль­ше, тем боль­ше. На сего­дняш­ний день я тебе так ска­жу: ста­ди­о­на нет – на его месте ГРАД­ский посе­лок. Застрой­ка новая. Клу­ба нет, дет­ский сад в един­ствен­ном чис­ле, и в ужас­ном состо­я­нии шко­ла. Я зашел недав­но в шко­лу: выбо­ры у нас там про­хо­дят. Зашел – ну пол­ное ощу­ще­ние, что шко­лу не ремон­ти­ро­ва­ли с тех пор, как я ее окон­чил.

А про­фи­лак­то­рий сожжен. Здесь же про­фи­лак­то­рий был класс­ный! В лесу, на бере­гу озе­ра. Такая была кра­со­та! Сего­дня – руи­ны. При­чем эти руи­ны ино­гда охра­ня­ют, и смот­реть на это страш­но.

Страш­но зага­же­но озе­ро. А это озе­ро вооб­ще-то леген­да Самар­ско­го края. Преж­де гово­ришь кому-нибудь, что с 18-го, а тебе: «С 18-го? Да мы туда на озе­ро ездим!» А сей­час толь­ко и успе­ваю пре­ду­пре­ждать, что­бы там не купа­лись, пото­му что туда сли­ли чего-то.

А лес? Мы детьми из леса наше­го не выле­за­ли. Мы туда за гри­ба­ми ходи­ли, за кле­но­вым соком, за бере­зо­вым. Сего­дня на этот наш лес страш­но смот­реть. До того зага­жен. А за озе­ром лес про­сто выру­би­ли. Пона­стро­и­ли каких-то особ­ня­ков. Это закон­но?! И тем не менее – застрой­ка, и гран­ди­оз­ная про­сто.

Сего­дня, что­бы уви­деть лес хоть какой-то, надо идти, и идти, и идти. А рань­ше – вышел из дома, пол­ки­ло­мет­ра, и вот такой вот пакет под­оси­но­ви­ков и мас­лят. В школь­ный двор захо­ди­ли лоси. Здесь были лоси, Свет! И я сей­час смот­рю на это как на Арка­дию некую, пони­ма­ешь? Пото­му что сей­час ниче­го это­го нет – упа­док пол­ный! Пол­ный, такой окон­ча­тель­ный. Фили­а­ла 4‑го ГПЗ тоже ведь уже прак­ти­че­ски нет. Сколь­ко там оста­лось цехов? Один? Два? И то непол­ную сме­ну, как гово­рят, рабо­та­ют. И самое страш­ное – на 18‑м нет поли­кли­ни­ки. Мы все к поли­кли­ни­ке на ули­це Топо­лей при­пи­са­ны. А здесь же мно­го ста­ри­ков, на посел­ке. Им на Топо­лей ездить – мука! А тут еще раз­ры­ли вот эти про­ти­во­тан­ко­вые рвы. Фильм мож­но про Ста­лин­град­скую бит­ву сни­мать. Проб­ки – ну про­сто чудо­вищ­ные. И никто не поду­мал о том, как в этих усло­ви­ях ско­рая будет про­ез­жать. Или пожар­ная. Да как хоти­те!

Нет, доро­га, конеч­но, нуж­на. И доро­га будет. Но сой­дешь с этой доро­ги и ока­жешь­ся сре­ди руин. И это стран­но, пото­му что Управ­лен­че­ский-то про­цве­та­ет. Ты съез­ди как-нибудь на Управ­лен­че­ский. В центр, где у них клуб. По пар­ку прой­дись. У меня това­рищ там живет, и он мне пери­о­ди­че­ски про­сто какие-то чуде­са про Управ­лен­че­ский рас­ска­зы­ва­ет. Ну, зна­чит, посел­ком кто-то зани­ма­ет­ся.

На Мех­за­во­де Дво­рец спор­та постро­и­ли. И поли­кли­ни­ка там есть. Живет и Мех­за­вод. А 18‑й загнул­ся…

Про­стран­ство рас­ко­ло­то. Рас­ко­ло­то на какие-то зоны. И очень раз­ные. Ты гово­ришь, в Сама­ре несколь­ко горо­дов, и ты пра­ва. Но и Самар­ская губер­ния – это такое же рас­ко­ло­тое про­стран­ство. А сколь­ко стран, сколь­ко эпох в Рос­сии!

Я ни разу не фанат Совет­ско­го Сою­за. Ни разу! Но я пони­маю, поче­му так мно­го сего­дня тех, кто тос­ку­ет по СССР. Не по дет­ству и юно­сти как вре­ме­ни откры­тых воз­мож­но­стей. А имен­но по стране. Поче­му почти весь наш кине­ма­то­граф — это такая попыт­ка снять совет­ское кино. Там была быто­вая ткань. Было ощу­ще­ние дома. А сего­дня у мно­гих это­го ощу­ще­ния нет. Ткань разо­рва­на. Хаос.

Со вре­ме­нем я стал думать, что топос реша­ет все. Или почти все. Я про­сто в какой-то момент осо­знал, что если бы папа выбрал тогда верх­нюю Поле­вую или Волж­ский про­спект, я был бы дру­гим чело­ве­ком. Это была бы дру­гая жизнь. Абсо­лют­но дру­гая.

Объ­яс­нить это слож­но. Даже дру­зьям. Не пони­ма­ют. Гово­рят: «Ну чего ты не при­е­дешь? Высту­пишь перед филь­мом, уедешь обрат­но». А мне, что­бы отсю­да дое­хать до цен­тра, в 15 минут высту­пить и вер­нуть­ся домой, надо потра­тить день. День!

18‑й кило­метр – это дру­гая жизнь. Это жизнь в доро­ге. И ты совер­шен­но ина­че день струк­ту­ри­ру­ешь. И на город у тебя дру­гой совер­шен­но взгляд. Взгляд чужа­ка. Я в этом смыс­ле такой про­вин­ци­ал в квад­ра­те. Сама­ра – про­вин­ция, а 18‑й кило­метр – про­вин­ция по отно­ше­нию к Сама­ре.

Город – это ведь дру­гие совер­шен­но воз­мож­но­сти. Это про­сто все меня­ет. Про­сто все. Все исто­рии. Все рома­ны. Дру­гой сюжет. Каж­дый миг дру­гой. Пони­ма­ешь?

Лич­ное про­стран­ство Вале­рия БОНДАРЕНКО нару­ша­ла Свет­ла­на ВНУКОВА — член Сою­за жур­на­ли­стов Рос­сии, «Золо­тое перо губер­нии».

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», № 18 (106) за 2016 год