Марла и Зингер

На самом деле в нашей про­вин­ци­аль­ной самар­ской жиз­ни не так уж мно­го сти­ля. Выра­зи­тель­но­го сти­ля. Есть при­ро­да, пле­ни­тель­ная до умо­по­мра­че­ния. Есть кусо­чек ста­рой архи­тек­ту­ры, дур­ма­ня­щий сво­ей носталь­ги­ей из чре­ва. Есть поро­да людей, дерз­ких и с изу­ми­тель­но очер­чен­ны­ми худо­же­ствен­ны­ми носа­ми. У кого выра­зи­тель­ный нос – тот уже стиль­ный и талант­ли­вый. Навер­ное, поэто­му вели­кий про­ле­тар­ский писа­тель так язви­те­лен был по пово­ду носа самар­ско­го обы­ва­те­ля. Есть мотыль­ки – худож­ни­ки, про­ры­ва­ю­щи­е­ся на самар­ский пле­нэр из каких-то даль­них худо­же­ствен­ных школ, уче­ные, не рас­тра­тив­шие ина­ко­вость. И есть оби­та­те­ли самар­ско­го дво­ри­ка, не рас­се­лен­ные еще, с верев­ка­ми, натя­ну­ты­ми сре­ди дико­го вино­гра­да и дере­вян­ных стен, на кото­рых сушит­ся белье, с матер­ком из окна, с норо­вом, рыбой, пивом, што­роч­ка­ми на под­валь­ных окнах.

О, вспом­ни­ла, еще есть вели­кие педи­кюр­ши зна­ме­ни­той «Улыб­ки» и про­дав­щи­цы блат­но­го «Уте­са»; порт­ни­хи из ате­лье око­ло Тро­иц­ко­го рын­ка и скор­няж­ных дел масте­ра из мехо­во­го ате­лье на Рево­лю­ци­он­ной; дамы, рабо­тав­шие на три­ко­таж­ной фаб­ри­ке. И да, еще есть бани ста­рые, в кото­рых кра­са­ви­цы-рас­кра­са­ви­цы добав­ля­ют к гла­го­лам «ся»: «Ну, Зой, я собра­ла­ся». И, виль­нув сума­сшед­ши­ми бед­ра­ми, брыз­нув зеле­нью глаз, добав­ля­ют: «К мам­ке». Такую кра­со­ту смот­реть – это ж как на Кры­том рын­ке в дет­стве моло­ко с пеноч­кой есть. Я недав­но пошла по молоч­ным рядам и про­шу: «Дай­те мне ста­кан­чик гра­не­ный с пеноч­кой!» На меня смот­рят хозяй­ки пла­сти­ко­вых коро­бо­чек с ров­ным кре­мо­вым кис­лым моло­ком с удив­ле­ни­ем: «Да с пеноч­ка­ми уже сто лет как нет!» А пеноч­ки были под­жа­рен­ные, корич­не­вые, кру­жев­ные…

Стиль в Сама­ре – лишь в ее аутен­тич­но­сти, глу­бо­ко-глу­бо­ко запря­тан. А сытость – это не стиль. Это кар­ти­на мира бур­жу­а­зии.

***

«Меж­ду мной и Мар­лой – ночь»…

Я вер­ну­лась с науч­ной кон­фе­рен­ции в Ека­те­рин­бур­ге, посвя­щен­ной эпо­хе соци­а­ли­сти­че­ской рекон­струк­ции с ее иде­я­ми, мифа­ми и про­грам­ма­ми соци­аль­ных пре­об­ра­зо­ва­ний. Мне хоте­лось пока­зать, как самое круп­ное сосло­вие рос­сий­ских горо­дов, мещан­ство, засну­ло до рево­лю­ции соци­аль­ной стра­той, что­бы проснуть­ся после рево­лю­ции в эпи­цен­тре борь­бы с мещан­ством, обы­ва­тель­щи­ной, тор­га­ше­ством, вещиз­мом, то есть с каче­ствен­ны­ми харак­те­ри­сти­ка­ми души.

У меня сохра­нил­ся семей­ный фото­ар­хив потом­ков самар­ско­го мещан­ства. На фото­гра­фи­ях 1920 – 1930‑х годов изоб­ра­же­ны дерз­кие тетень­ки в раз­ре­зах и шляп­ках, кото­рым дела нет до боль­шо­го нар­ра­ти­ва, до изло­жен­ной в учеб­ни­ках боль­шой исто­рии. И до борь­бы с мещан­ством им тоже нет дела! Они живут сво­ей соци­о­куль­тур­ной жиз­нью в стране, кото­рая живет сво­ей соци­о­куль­тур­ной жиз­нью. Две реаль­но­сти?!

Один кол­ле­га в Ека­те­рин­бур­ге заме­тил: «Вы сво­и­ми фото­гра­фи­я­ми нами мани­пу­ли­ру­е­те! Пото­му что фото­гра­фии – это не реаль­ная жизнь. Они мог­ли, как и все осталь­ные, стра­дать в голо­де и раз­ру­хе, но для пози­ро­ва­ния на фото­плен­ку надеть свой луч­ший наряд и при­тво­рить­ся мод­ной и счаст­ли­вой!»

С точ­ки зре­ния отно­ше­ния к исто­ри­че­ско­му источ­ни­ку он прав. Но я стою перед ним в сво­ем сши­том у порт­ни­хи пла­тьи­це и знаю совер­шен­но точ­но: при­тво­рить­ся мод­ной и счаст­ли­вой нель­зя. Это или есть, или это­го нет. Стиль или есть, или его нет. Мар­ла Зин­гер у Пала­ни­ка в «Бой­цов­ском клу­бе» в одних кол­гот­ках и в блуз­ке в дере­вен­ском сти­ле, а рядом валя­ет­ся цве­та­стая индий­ская юбка. И да, она в кол­гот­ках и на каб­лу­ках! Это стиль. Жен­щи­на, архи­тек­ту­ра, город, музы­ка, полот­но – они или выра­зи­тель­ные, или скуч­ные. Дру­го­го не дано.

***

От Мар­лы Зин­гер отко­лем «Зин­гер» и посмот­рим, что дало воз­мож­ность про­вин­ци­аль­ным жен­щи­нам XIX века стать выра­зи­тель­ны­ми.

Швей­ная машин­ка «Зин­гер» с нож­ным при­во­дом сто­я­ла у нас за две­рью в хру­щев­ской квар­тир­ке. Вот такая сытая по-совет­ски, с блат­ны­ми стен­ка­ми и люст­ра­ми хру­щев­ка, а в ней живет чугун­но-золо­тая изыс­кан­ность, нездеш­няя изыс­кан­ность: машин­ка «Зин­гер». Я пла­чу и скорб­лю, что куда-то ее роди­те­ли дели, это про­из­ве­де­ние пла­сти­че­ско­го искус­ства бла­го­род­но во все эпо­хи, в любых инте­рье­рах. И когда сей­час часто укра­ша­ют эти­ми машин­ка­ми кафе – полу­ча­ет­ся про­сто грюн­дер­ский шик, «Сага о Фор­сай­тах», вик­то­ри­ан­ская жизнь. Если бы не эти машин­ки в повсе­днев­но­сти совет­ских людей – не было бы моды, как и сек­са в СССР и в доре­во­лю­ци­он­ный пери­од. Я при­уче­на к порт­ни­хам. С малень­ких-малень­ких пор, а когда невоз­мож­но было достать по бла­ту кра­си­вые штуч­ки, мама сама сади­лась за машин­ку и стро­чи­ла.

Швей­ная машин­ка ста­ла одним из вели­чай­ших изоб­ре­те­ний XIX века. Кор­по­ра­ция I.M.Singer&Company одной из пер­вых раз­ра­бо­та­ла в США стра­те­гии, поз­во­ляв­шие поку­пать швей­ные машин­ки в рас­сроч­ку, а к рекла­ме при­вле­ка­ли почтен­ных респек­та­бель­ных жен­щин. Ком­па­ния «Зин­гер» созда­ла по все­му миру широ­кую сеть мага­зи­нов и ремонт­ных мастер­ских. И машин­ка пре­вра­ти­лась, как счи­та­ет иссле­до­ва­тель­ни­ца «Ново­го пла­тья импе­рии» Кри­стин Руан, в сим­вол респек­та­бель­но­го сред­не­го клас­са. А вся про­бле­ма мещан­ства в Рос­сии как раз и свя­за­на с отно­ше­ни­ем к сред­не­му, к сере­дин­но­му миру, кото­рый в рус­ской куль­ту­ре все­гда хуже, чем край­няя сте­пень гре­ха.

Уже в 1859‑м в Рос­сии было про­да­но более 300 швей­ных маши­нок «Зин­гер». В 1861‑м они выстав­ля­лись на Все­рос­сий­ской про­мыш­лен­ной выстав­ке в Санкт-Петер­бур­ге. К 1914-му Рос­сия заня­ла вто­рое место по объ­е­мам про­даж машин «Зин­гер» за пре­де­ла­ми США.

Кри­стин Руан пишет: «Появ­ле­ние запад­ной моды в рос­сий­ской глу­бин­ке испу­га­ло мно­гих пат­ри­о­тов. Если жите­ли горо­дов оде­ва­лись по фран­цуз­ской моде, то кре­стьяне, зани­мав­ши­е­ся сель­ским хозяй­ством, носи­ли тра­ди­ци­он­ный народ­ный костюм. Такая ситу­а­ция созда­ва­ла рез­кий визу­аль­ный кон­траст меж­ду горо­дом и дерев­ней. Хотя дво­ряне под­час наря­жа­ли сво­их слуг в евро­пей­скую одеж­ду или отда­ва­ли им вышед­шие из моды наря­ды, они все рав­но были уве­ре­ны, что рус­ские кре­стьяне пред­по­чи­та­ют тра­ди­ци­он­ное пла­тье. В 1873 г., спу­стя более деся­ти лет после осво­бож­де­ния кре­стьян, сель­ские чинов­ни­ки, свя­щен­ни­ки и учи­те­ля обви­ня­ли кре­стьян в щеголь­стве и сооб­ща­ли, что жите­ли дере­вень нача­ли носить город­скую одеж­ду. Нов­го­род­ский чинов­ник поды­то­жил воз­му­ще­ние мест­ных вла­стей: «Рос­кошь в наря­дах дохо­дит до без­об­ра­зия. Не ред­ки при­ме­ры, что кре­стья­нин опу­сто­шал свой двор и амбар, что­бы купить жене пла­тье в 100 руб­лей, и себя наря­дить в город­ское пла­тье».

Вооб­ще, когда ино­стран­ный автор пишет о Рос­сии, полу­ча­ет­ся инте­рес­ный взгляд, кото­рый вна­ча­ле хочет­ся объ­явить наду­ман­ным и лож­ным, а потом ста­но­вит­ся стыд­но за свою кате­го­рич­ность. Но когда мне начи­на­ет казать­ся, что автор чего-то недо­по­ни­ма­ет в спе­ци­фи­ке рус­ской исто­рии и куль­ту­ры, упро­ща­ет, не исполь­зу­ет все груп­пы источ­ни­ков, невер­но интер­пре­ти­ру­ет те источ­ни­ки, кото­рые были в его рас­по­ря­же­нии, я вспо­ми­наю: «Вы мани­пу­ли­ру­е­те нами!»

Есть исто­рия повсе­днев­но­сти, отли­ча­ю­ща­я­ся от боль­шой исто­рии, в кото­рой все было по-дру­го­му. И поэто­му мог­ли быть рус­ские кре­стьяне в поре­фор­мен­ной Рос­сии, увле­чен­ные модой. Пото­му что мода – это меч­та, это воз­мож­ность укра­сить свою повсе­днев­ность, вне­сти в нее знак иной соци­аль­но­сти и иной куль­ту­ры.

***

«У левых сил вопрос о моде был решён раз и навсе­гда: чело­век дол­жен тру­дить­ся на бла­го обще­ства, а не рас­пы­лять­ся на моду. Со вре­мен ниги­ли­сти­че­ско­го бун­та 1850‑х пред­ста­ви­те­ли ради­каль­ной интел­ли­ген­ции отка­зы­ва­лись сле­до­вать мод­но­му дик­та­ту и фор­ми­ро­ва­ли соб­ствен­ные заяв­ле­ния, направ­лен­ные про­тив моды. Они наде­я­лись, что, отка­зав­шись от мод­но­го пла­тья (вопло­ще­ния клас­со­во­го барье­ра), они смо­гут создать более тес­ные свя­зи с рабо­чи­ми и кре­стья­на­ми и заста­вить и их отка­зать­ся от сле­до­ва­ния моде».

Очень инте­рес­ный исто­рик из Каза­ни, совре­мен­ный, в дис­сер­та­ци­он­ном иссле­до­ва­нии, посвя­щен­ном фор­ми­ро­ва­нию в рус­ской куль­ту­ре анти­ме­щан­ско­го ком­плек­са, отме­ча­ет вре­мя его фор­ми­ро­ва­ния: сере­ди­на XIX века. И про­сле­жи­ва­ет жизнь это­го куль­тур­но­го сте­рео­ти­па до совре­мен­но­сти. Воз­вра­ща­ясь к Кла­ве и Мар­ле Зин­гер.

Моя Кла­ва с раз­ре­зом от бед­ра про­ша­га­ла 1920‑е и 1930‑е годы, про­шла всю Вели­кую Оте­че­ствен­ную и была такая же ядре­ная и дерз­кая в воен­ной фор­ме, как и в пла­тье с раз­ре­зом из дово­ен­ной жиз­ни. Она не при­ме­ря­ла мас­ки. Она такая и была. Пото­му что в одних стиль есть, а в дру­гих его нет. Одни Мар­лы Зин­гер в кол­гот­ках и без юбки – дру­гие не Мар­лы Зин­гер. Но машин­ка «Зин­гер», шедевр Иса­а­ка Мер­ри­та Зин­ге­ра, изме­ни­ла рус­скую повсе­днев­ность, при­бли­зив ее к вели­кой и пре­крас­ной миро­вой моде.

«Не могу назвать это любо­вью, – кри­чит Мар­ла, – но ты мне тоже нра­вишь­ся».

Зоя КОБОЗЕВА

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Фото из архи­ва авто­ра

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», № 15 (123), 2017, Сен­тябрь