Памяти Юрия Васильевича Храмова

Хра­мы Хра­мо­ва — уже тра­ди­ци­он­ное назва­ние для ста­тей о Юрии Хра­мо­ве, выда­ю­щем­ся нашем зем­ля­ке и совре­мен­ни­ке. Архи­тек­то­ре, кото­рый создал несколь­ко важ­ней­ших для Сама­ры зда­ний. Создал уни­каль­ный облик горо­да. Но сам Хра­мов счи­та­ет, что сде­лал мало — 90% оста­лось в про­ек­тах, на бума­ге.

Совсем недав­но архи­тек­тор отме­тил свой 80-лет­ний юби­лей. А зав­тра, 31 октяб­ря, в 17 – 00 в левом кры­ле ДК «Звез­да» — пер­вом боль­шом про­ек­те Юрия Хра­мо­ва — откро­ет­ся юби­лей­ная выстав­ка. На кото­рую надо идти обя­за­тель­но, если вы не рав­но­душ­ны к это­му горо­ду и его твор­цам.

Я встре­тил­ся с Юри­ем Хра­мо­вым в новом кафе «Тык­ва», кото­рое спро­ек­ти­ро­вал его сын — архи­тек­тор Дмит­рий Хра­мов. И, несмот­ря на празд­нич­ную обста­нов­ку и яркий инте­рьер, раз­го­вор наш дале­ко не все­гда был весе­лым и при­ят­ным.

- Хочу еще раз поздра­вить вас с юби­ле­ем. Вы про­шли огром­ный твор­че­ский путь, созда­ли несколь­ко сим­во­лов наше­го горо­да. А что вы сами рас­смат­ри­ва­е­те, как Глав­ный про­фес­си­о­наль­ный успех?

— В прин­ци­пе, у меня постро­ен­ных объ­ек­тов немно­го. Очень мно­го про­ек­тов, боль­ших, малых, удач­ных, менее удач­ных. Но пер­вым моим соору­же­ни­ем стал дво­рец куль­ту­ры «Звез­да» заво­да име­ни Мас­лен­ни­ко­ва. Там рань­ше сто­ял офи­цер­ский клуб. Потом сто­ло­вая. Это был 1968 год, и вна­ча­ле я полу­чил заказ — заме­нить пере­кры­тия. Ну а уж выли­лось это в «Звез­ду»…

— А как этот про­ект про­шел такой путь? Ведь для той эпо­хи ДК «Звез­да» — нова­тор­ское зда­ние.

— Тогда, в кон­це шести­де­ся­тых — нача­ле семи­де­ся­тых гос­под­ство­вал такой стиль, как модер­низм. Что в пере­во­де с фран­цуз­ско­го озна­ча­ет «совре­мен­ная архи­тек­ту­ра». Ну и, соб­ствен­но, мы со сту­ден­че­ских вре­мен были зара­же­ны этим сти­лем. Пре­кло­ня­лись перед этим сти­лем. Ну и рабо­та­ли в этом сти­ле. И мне уда­лось убе­дить руко­вод­ство заво­да не оста­нав­ли­вать­ся на ремон­те, а сде­лать Дом куль­ту­ры. И нача­лась рабо­та. Я про­хо­дил все инстан­ции — гор­ис­пол­ком мне утвер­дил этот про­ект, руко­вод­ству заво­да это понра­ви­лось и нача­лась строй­ка. И мы очень быст­ро-быст­ро постро­и­ли это зда­ние. Где-то в нача­ле 1971 года ДК всту­пил в строй.

— Труд­но тогда было про­би­вать про­ект, про­хо­дить инстан­ции?

— Вы зна­е­те, для меня это был пер­вый объ­ект и, конеч­но, было труд­но. Труд­нее все­го было решит­ся на такой объ­ект после того, как я толь­ко-толь­ко начал свою дея­тель­ность в Сама­ре. Я закон­чил Мос­ков­ский Архи­тек­тур­ный инсти­тут, и уже в 1960 году был в Сама­ре. И до это­го про­ек­та мы зани­ма­лись толь­ко осво­е­ни­ем новых тер­ри­то­рий — была насущ­ная зада­ча — пере­се­ле­ние из вет­хо­го фон­да, стро­и­лись такие панель­ные пяти­этаж­ные дома, осво­и­ли все сво­бод­ные тер­ри­то­рии за горо­дом, но эта рабо­та была неин­те­рес­ной для любо­го архи­тек­то­ра. Это была при­вяз­ка типо­вых домов.

— Вы их про­сто «сажа­ли» на какие-то пло­щад­ки кон­крет­ные?

— Да, и там была рабо­та тако­го гра­до­стро­и­тель­но­го пла­на — бла­го­устрой­ство, раз­ме­ще­ние дет­ских садов и школ.

— А это какие были рай­о­ны?

— Весь севе­ро-восточ­ный рай­он, где-то от Поле­вой и до Алма-Атин­ской. Если по Мос­ков­ско­му шос­се, то весь рай­он спра­ва от Вол­ги, и При­волж­ский рай­он. Мы зани­ма­лись (конеч­но, не я один, а весь инсти­тут «Гор­про­ект») толь­ко этой рабо­той. Офи­ци­аль­но по все­му Сою­зу тогда было запре­ще­но инди­ви­ду­аль­ное про­ек­ти­ро­ва­ние, толь­ко при­вяз­ка типо­вых про­ек­тов. Пото­му что в Москве рабо­та­ли голов­ные науч­но-иссле­до­ва­тель­ские инсти­ту­ты, так назы­ва­е­мые ЦНИИ, по всем направ­ле­ни­ям архи­тек­ту­ры — гра­до­стро­и­тель­ство, жилье, шко­лы, дет­ские сады, спор­тив­ные соору­же­ния и так далее.

— То есть, они на всю стра­ну раз­ра­ба­ты­ва­ли?

— Да, на весь Совет­ский Союз они раз­ра­ба­ты­ва­ли и нам гото­вые про­ек­ты при­сы­ла­ли.

— А здесь «Гор­про­ект» зани­мал­ся толь­ко «при­вяз­кой»?

— Толь­ко при­вяз­кой. Любых зда­ний.

— То есть, про­бить соб­ствен­ный про­ект — это прак­ти­че­ски рево­лю­ция была?

— Да. Не от меня, конеч­но, это зави­се­ло, но при­шло такое вре­мя, когда нам раз­ре­ши­ли про­ек­ти­ро­вать инди­ви­ду­аль­ные жилые дома до девя­ти эта­жей. Рань­ше выше пяти не име­ли пра­ва даже про­ек­ти­ро­вать. Все про­ек­ты были панель­ных пяти­этаж­ных домов, пото­му что их мож­но было быст­ро стро­ить. И, в прин­ци­пе, это было пра­виль­но. Реша­лась обще­со­юз­ная зада­ча — создать усло­вия для жите­лей, высе­лить людей из бара­ков, хотя бы в эти мини-бла­го­устро­ен­ные квар­ти­ры, но с удоб­ства­ми, с отоп­ле­ни­ем. Ну и, в прин­ци­пе, эта зада­ча была реше­на. А потом при­шло вре­мя — конец шести­де­ся­тых, нача­ло семи­де­ся­тых годов, когда нам раз­ре­ши­ли про­ек­ти­ро­вать. Мест­ным инсти­ту­там. А у нас было два инсти­ту­та — «Граж­дан­про­ект» и «Гор­про­ект». «Граж­дан­про­ект» зани­мал­ся про­ек­ти­ро­ва­ни­ем на област­ных тер­ри­то­ри­ях, а мы — горо­дом. Был еди­ный заказ­чик у нас — Гор­ис­пол­ком, и Обл­ис­пол­ком — по обла­сти. В инсти­ту­те было несколь­ко мастер­ских, тогда рабо­ты было очень мно­го, рабо­та­ли быст­ро.

— «Звез­да» по сти­лю — модер­низм, как вы сами ска­за­ли. А отку­да вы в СССР зна­ли про этот модер­низм?

— Мы зна­ли всё про это. Нас учи­ли в инсти­ту­те. Нас учи­ли луч­шие про­фес­со­ра.

— То есть, ника­кой закры­то­сти инфор­ма­ци­он­ной не было? Зна­ли, как стро­ят в Евро­пе, в Аме­ри­ке?

— Мы, в основ­ном, непло­хо ори­ен­ти­ро­ва­лись. И очень жад­но изу­ча­ли опыт про­ек­ти­ро­ва­ния дру­гих стран. Зна­ли веду­щих архи­тек­то­ров по все­му миру, зна­ли над чем они рабо­та­ют. Ну, и мы как-то сами учи­лись. Ото­рван­но­сти не было, про­сто не было воз­мож­но­сти реа­ли­зо­вать какие-то идеи, какие-то направ­ле­ния в архи­тек­ту­ре. Мы были недо­ста­точ­но бога­ты для это­го. Но я полу­чил такую воз­мож­ность. Сде­лал пред­ло­же­ние по «Звез­де»…

— А его так пря­мо сра­зу и при­ня­ли? Или сра­зу нача­лись пере­дел­ки, раз­го­во­ры, что надо учи­ты­вать мне­ние заказ­чи­ка…

— Не-не-не. Тут у меня не было труд­но­стей. Тут я очень про­сто и лег­ко все про­шел, не гово­ря о дру­гих объ­ек­тах. И ста­дию согла­со­ва­ния, и ста­дию экс­пер­тиз. И потом, тогда в Москве суще­ство­ва­ли целе­вые про­ект­ные инсти­ту­ты, я, конеч­но, очень часто ездил в Моск­ву. У нас без раз­ре­ше­ния Гос­строя Рос­сии ни одно зда­ние не про­ек­ти­ро­ва­лось и не стро­и­лось. В Москве полу­чал резо­лю­ции на про­ект­ные реше­ния, где-то пере­де­лы­вал, опять вез пока­зы­вать. Когда я полу­чал «доб­ро» в Гос­строе, в резуль­та­те всех этих поез­док у меня сло­жи­лись очень хоро­шие отно­ше­ния с руко­во­ди­те­лем Гос­строя, с архи­тек­то­ра­ми, кото­рые кури­ро­ва­ли тогда город Куй­бы­шев, и мне было нетруд­но с ними общать­ся и полу­чать кон­суль­та­ции и реше­ния. Все объ­ек­ты шли через Моск­ву, через Гос­строй, через пра­ви­тель­ство.

— И вы за три года про­шли весь путь — от пер­во­го наброс­ка до гото­во­го зда­ния?

— Да-да-да.

— А что было после «Звез­ды»?

— Где-то в 1976 году я полу­чил заказ на вос­ста­нов­ле­ние зда­ния Филар­мо­нии. Это был вто­рой боль­шой про­ект. Ну, а в про­ме­жут­ках — так, зани­мал­ся неболь­ши­ми зака­за­ми, рабо­ты было мно­го. К тому вре­ме­ни Филар­мо­нию уже офи­ци­аль­но закры­ли, она при­шла в негод­ность. Там были дере­вян­ные пере­кры­тия, даже фун­да­мен­та не было. Как сте­на шла и на песоч­ном грун­те закан­чи­ва­лась. Хоро­шо хоть, что грунт был под­хо­дя­щий. Но не было нор­маль­но­го фун­да­мен­та, то есть Филар­мо­ния была офи­ци­аль­но при­зна­на вет­хой и закры­лась. При­шло вре­мя, и Гор­ис­пол­ком зака­зы­ва­ет инсти­ту­ту вос­ста­нов­ле­ние это­го зда­ния. Ну, а что зна­чит вос­ста­нов­ле­ние? Зна­чит, ее надо сне­сти. Она была непри­год­на. Там был малень­кий зал цир­ко­во­го типа, сце­ны не было, была аре­на цир­ка неболь­шая, и почти не было под­соб­ных поме­ще­ний для арти­стов, не было фойе нор­маль­но­го… Ну, и я сде­лал пред­ло­же­ние. По тем вре­ме­нам доволь­но сме­лое.

— И мас­штаб­ное. По срав­не­нию с тем, что было.

— Я отка­зал­ся пол­но­стью от вос­ста­нов­ле­ния это­го зда­ния и толь­ко сохра­нил на фаса­дах дета­ли, то есть атри­бу­ти­ку. Кров­лю с бога­тым пара­пе­том, вот эту цен­траль­ную фигу­ру Эра­ты и Аппо­ло­на, все вот эти мас­ки. В общем, весь фасад­ный декор я сохра­нил и раз­ме­стил его в тех местах, где он и рань­ше был. И по обли­ку цен­траль­но­го фаса­да я постро­ил всё зда­ние. Тако­го сим­мет­рич­но­го вида. Повы­сил этаж­ность до четы­рех, ну и набрал­ся сме­ло­сти ото­дви­нуть зда­ние от угла Фрун­зе и Льва Тол­сто­го, что­бы создать хотя бы нако­пи­тель­ную пло­щад­ку для зри­те­лей. Пото­му что зал у меня полу­чал­ся на тыся­чу мест, фойе про­стор­ное. А для сбо­ра зри­те­лей все­гда нуж­но место, пло­щадь. А он была по крас­ной линии, и там сра­зу шел тро­туар. То есть эти ули­цы были бранд­мау­эр­ной застрой­ки, зда­ние к зда­нию, впри­тык. Ну и при­шлось дока­зы­вать, что это зда­ние не рядо­вое.

— И что его не надо «при­сло­нять»…

— Да, и оно полу­чи­ло само­сто­я­тель­ную пло­щад­ку, ото­дви­нув­шись от угла.

— В Филар­мо­нии очень сме­ло решен зал — такая рако­ви­на или вол­на, отку­да появи­лась эта кон­цеп­ция? Вы же вооб­ще ото­шли от модер­на…

— Да-да-да. Здесь я уже ори­ен­ти­ро­вал­ся на свои при­стра­стия в сти­лях и сде­лал зал на свой вкус.

«Я себе вну­шил — создать настро­е­ние такое… Ну, город ведь у нас на вели­кой рус­ской реке, отсю­да ассо­ци­а­ция с вол­ной, с таки­ми мяг­ки­ми обте­ка­е­мы­ми фор­ма­ми, и я стре­мил­ся пере­дать в этом зале ощу­ще­ние места»

— Пост­мо­дер­низм толь­ко-толь­ко в Евро­пе-Аме­ри­ке начи­нал­ся. А вы в Куй­бы­ше­ве, даже не в Сама­ре еще…

— (сме­ет­ся) Да-да. Я не стал гово­рить, но это был насто­я­щий пост­мо­дер­низм.

— Вы при­шли к это­му инту­и­тив­но? Ведь не было, навер­ное, тако­го реше­ния, что вот, давай­те, пост­мо­дер­низм стро­ить?

— Нет, конеч­но.

— И эту модель пост­мо­дер­на вы в Куй­бы­ше­ве собра­ли сами, полу­ча­ет­ся?!

— Да, так полу­ча­ет­ся. Но это было внут­рен­нее ощу­ще­ние, а не зна­ние. И сло­ва тако­го еще не было, и это не совсем пост­мо­дерн, пото­му что у это­го зда­ния стиль более лако­нич­ный. Без раз­но­об­раз­ных каких-то реше­ний. Пост­мо­дер­низм все-таки дол­жен вос­при­ни­мать­ся за счет богат­ства сво­их реше­ний.

— Про­сто это наш локаль­ный вари­ант пост­мо­дер­низ­ма, не тот, что в Евро­пе или Аме­ри­ке. И я с дет­ства мимо ходил, любо­вал­ся, но толь­ко когда под­рос, понял, что, судя по вре­ме­ни построй­ки, это зда­ние было очень совре­мен­ным и необыч­ным.

— Ну, в Сама­ре мало таких постро­ек. Тут прак­ти­че­ски нет ни модер­низ­ма, ни пост­мо­дер­низ­ма. Про­ек­ти­ро­ва­ли мы это зда­ние дол­го. Пять лет. Стро­и­ли семь лет. То есть с 1976 года. А откры­та она была в 1988 году. Какие там были слож­но­сти? Преж­де все­го, мораль­но­го пла­на. Я заду­мал в вести­бю­ле поста­вить (это, конеч­но, уже дета­ли инте­рье­ра, но, все рав­но, для меня они зна­чи­мы) ста­тую Федо­ра Ива­но­ви­ча. Шаля­пи­на. И даже был про­ект готов, но тут кто-то узнал, напи­сал ано­ним­ку, кото­рую пере­да­ли наше­му дирек­то­ру. Дирек­тор меня вызы­ва­ет и гово­рит: «Не смей, запре­ще­но!»

— Дирек­тор «Гор­про­ек­та»? А поче­му? Бур­жу­аз­ное искус­ство, что ли?

— В ано­ним­ке было отме­че­но всё: что этот чело­век не любил совет­скую власть, и что бело­эми­грант…

— А кто напи­сал?

— Не рас­пи­са­лись.

— Не было ника­ких дога­док? Завист­ни­ков же вид­но.

— У меня не было даже малей­ше­го жела­ния его вычис­лять. Ну напи­сал и напи­сал. Под­пи­са­но было: «Чита­тель». А уж что это за чита­тель — никто не знал. Про­сто полу­чи­ли — отре­а­ги­ро­ва­ли. Вот таким обра­зом. И мне не раз­ре­ши­ли зани­мать­ся этим делом. Ну, а забе­гая впе­ред, рас­ска­жу, что сей­час в Филар­мо­нии при­ня­то реше­ние вер­нут­ся к этой теме, и было уже сове­ща­ние, где пошли в ход мои пер­вые раз­ра­бот­ки. Мы их сде­ла­ли вме­сте с Димой, и на одном из тор­цов зда­ния все-таки уста­но­вят мемо­ри­аль­ную дос­ку с бюстом Шаля­пи­на, и выса­дят рядом дуб — пото­мок того дуба, кото­рый поса­дил в свое вре­мя Шаля­пин, будучи в Сама­ре, когда давал здесь пер­вый кон­церт в Филар­мо­нии. И после кон­цер­та в память об этом он поса­дил дуб. И со вре­ме­нем, когда окру­же­ние на Льва Тол­сто­го ста­ло застра­и­вать­ся, дуб спи­ли­ли. Но несколь­ко сажен­цев все-таки сохра­ни­лось. До сих пор. И вот месяц назад было при­ня­то реше­ние выса­дить этот саже­нец с тор­ца, что выхо­дит на Фрун­зе. Ну и после это­го будет при­ня­то реше­ние о при­сво­е­нии Филар­мо­нии име­ни Шаля­пи­на. И она при­об­ре­та­ет как бы уже дру­гой ста­тус. Вот такая дол­гая исто­рия с Шаля­пи­ным.

— Фойе Филар­мо­нии до сих пор силь­но впе­чат­ля­ет, преж­де все­го, гло­баль­но­стью и целост­но­стью замыс­ла, пре­крас­ной реа­ли­за­ци­ей. Уни­каль­ное зда­ние!

— Да. Объ­ем ничем не раз­го­ро­жен. Зда­ние про­стор­ное, мно­го­уров­не­вое. Гале­реи, под­свет­ка лест­ниц, ну и люст­ры. Ради них при­шлось мно­го поез­дить. В Гусь-Хру­сталь­ном выби­ва­ли пар­тию хру­ста­ля, и мне при­шлось само­му сде­лать про­ект каж­дой люст­ры, а потом и сде­лать эта­ло­ны, что­бы по ним масте­ра мог­ли даль­ше соби­рать. Рабо­та была очень непро­стая. Мне при­шлось там и дне­вать, и ноче­вать. Было под­клю­че­но око­ло 14 самар­ских заво­дов, вклю­чая воен­ные. И там мы раз­ме­ща­ли зака­зы на внут­рен­нее убран­ство. Кто-то брон­зо­вые руч­ки отли­вал, таб­лич­ки, все эле­мен­ты, дета­ли, всё-всё-всё.

— То есть, все инте­рье­ры зда­ния были цели­ком созда­ны в нашем горо­де?!

— Да. В Сама­ре тогда мож­но было сде­лать все что угод­но. Всё уме­ли делать. Крес­ла я раз­ра­ба­ты­вал сам, и мы сами их сде­ла­ли. Вот гипс что­бы най­ти под­хо­дя­щий, мне при­шлось объ­ез­дить пол-стра­ны. И най­ти карье­ры, в кото­ром гипс был совер­шен­но белым, без при­ме­сей. В резуль­та­те нам уда­лось исполь­зо­вать поли­ро­ван­ный гипс. И даже сей­час, вы може­те заме­тить, там ни одной тре­щин­ки нет, как зер­ка­ло — белый-белый. И под­вес­ные потол­ки, и потол­ки зала — всё сде­ла­но из гип­са. И я нашел хоро­ше­го испол­ни­те­ля. Это был армя­нин, Мкрт­чян Феликс. Он мне очень помог. Соб­ствен­но его бри­га­да всё и сде­ла­ла.

— А они «шабаш­ни­ки» были?

— Да, шабаш­ни­ки. Еще мне повез­ло, что это зда­ние очень плот­но кури­ро­вал гор­ис­пол­ком. И он мне раз­ре­шал делать всё. Не гля­дя. Пол­ная под­держ­ка вла­стей!

— Бес­пра­вие архи­тек­то­ров сей­час вам хоро­шо извест­но. Вы же, в свое вре­мя, поль­зо­ва­лись под­держ­кой, авто­ри­те­том, име­ли пра­во голо­са. С чем это было свя­за­но, с уров­нем про­фес­си­о­на­лиз­ма?

— Во-пер­вых, да. К нам отно­си­лись, как к про­фес­си­о­на­лам, нам дове­ря­ли, мы рабо­та­ли доб­ро­со­вест­но и все дела­ли, как нуж­но. И нас под­дер­жи­ва­ли. На всех уров­нях. И плюс инсти­тут, кото­рый тогда был на пике. В «Гор­про­ек­те» рабо­та­ло 520 чело­век, кото­рые зани­ма­лись толь­ко про­ек­та­ми в горо­де.

— Пять­сот чело­век про­ек­ти­ров­щи­ков?

— Да, он так обра­зо­вал­ся, когда еще шла рабо­та по при­вяз­ке. Были жест­кие сро­ки, огром­ный объ­ем работ, поэто­му инсти­тут так раз­рос­ся. Потом, посте­пен­но-посте­пен­но, в кон­це вось­ми­де­ся­тых, нача­ле девя­но­стых все инсти­ту­ты рас­па­лись. Не толь­ко в Сама­ре. Как Союз рас­пал­ся, так и все инсти­ту­ты раз­ва­ли­лись. Инсти­тут суще­ству­ет и сей­час, но так, номи­наль­но. Зака­зов нет. Если в Сама­ре появ­ля­ют­ся какие-то объ­ек­ты, то обя­за­тель­но их пере­хва­ты­ва­ют, либо ино­стран­ные про­ек­ти­ров­щи­ки, либо, в край­нем слу­чае, мос­ков­ские.

— Но я так пони­маю, что сей­час такие про­ек­ты невоз­мож­но тех­ни­че­ски реа­ли­зо­вать, пото­му что все раз­ру­ше­но.

— Да-да. Сей­час дру­гое отно­ше­ние к эсте­ти­ке горо­да, абсо­лют­но дру­гое.

— А в чем оно изме­ни­лось, по ваше­му?

— Изме­ни­лось оно в без­раз­ли­чии руко­вод­ства горо­да. Ведь рань­ше было всё очень здо­ро­во! Мы дела­ли гене­раль­ный план горо­да. Это был осмыс­лен­ный про­ект, очень подроб­ный. Вопро­сы транс­порт­ные, ком­му­наль­ные, всё-всё реша­лось на выс­шем уровне, всё было рас­пла­ни­ро­ва­но, рас­счи­та­но, и любой кло­чок зем­ли сажал­ся на свое место, про­ду­ман­ное. И с ген­пла­ном тогда рабо­тал инсти­тут мос­ков­ский «Гипро­гор». Он, кста­ти, по все­му Сою­зу делал ген­пла­ны. «Гипро­гор» сде­лал нам ген­план горо­да, и по это­му ген­пла­ну велась застрой­ка. Осмыс­лен­ная, нор­маль­ная, пла­но­мер­ная. А сей­час появи­лась фир­ма с день­га­ми, купи­ла уча­сток: я хочу ЭТО сде­лать. А здесь ЭТО нель­зя. Ни по ген­пла­ну, ни по смыс­лу здра­во­му. Нель­зя! Но дела­ют, и нико­го не спра­ши­ва­ют. У нас был архи­тек­тур­ный совет. Он и сей­час фор­маль­но суще­ству­ет, Но не счи­та­ют­ся ни с сове­том, ни с Сою­зом архи­тек­то­ров Застав­ля­ют под­пи­сы­вать эти про­ек­ты, и стро­ят, что хотят.

«Кар­ман есть? День­ги есть? Я хочу так и я делаю так. То есть город раз­ва­ли­ва­ет­ся»

— Но, ско­рее все­го, даль­ше будет толь­ко хуже.

— Даль­ше будет хуже. Тем более, что участ­ков сво­бод­ных ста­но­вит­ся все мень­ше, оста­ет­ся толь­ко ста­рая часть горо­да, а ста­рая часть — это исто­ри­че­ский центр. И вот здесь насту­па­ет беда. И кон­чит­ся тем, что и ста­рый город раз­ру­шат, и новый не постро­ят. Пото­му что это будет не город, а про­сто бес­смыс­лен­ный набор зда­ний.

— Мож­но ли эту ситу­а­цию хоть как-то решить?

— У нас есть орга­ны, зани­ма­ю­щи­е­ся защи­той памят­ни­ков, и они из всех сил пыта­ют­ся, но их никто не слу­ша­ет.

— Вы счи­та­е­те, что город, гра­до­стро­и­тель­ная ткань, она уни­что­же­на?

— Она уни­что­же­на, раз­ру­ше­на. Где-то, конеч­но, дела­ют­ся нор­маль­ные зда­ния. Где-то. Но в мас­се сво­ей это про­сто без­об­ра­зие.

— Это очень печаль­но. У вас, навер­ное, есть неко­то­рое разо­ча­ро­ва­ние…

— Конеч­но. Очень боль­шое разо­ча­ро­ва­ние на фоне той ситу­а­ции, кото­рая сло­жи­лась в девя­но­стые годы. Нача­лось свер­ху, и раз­ва­ли­ва­ет­ся до само­го низа, до осно­ва­ния.

— И все это еще очень недаль­но­вид­но.

— Без­дар­но, недаль­но­вид­но и глу­по. Все это очень печаль­но для таких рас­ту­щих горо­дов. Хотя Сама­ра, Уфа, Челя­бинск, дру­гие горо­да-мил­ли­он­ни­ки, они еще кое-что дела­ют. А вот возь­ми­те ситу­а­цию по обла­сти — там вооб­ще ниче­го нет. Хотя и Сама­ра, как при­волж­ский город, поте­ря­ла свое лицо. Город рас­тво­рил­ся сре­ди дру­гих город­ских агло­ме­ра­ций, все ниве­ли­ро­ва­лось. Все заму­со­ре­но.

— Мож­но ли это вычи­стить? Хотя бы в иде­а­ле? Или мы обре­че­ны, что нас все глуб­же будет затя­ги­вать это боло­то?

— Конеч­но. Не все так пло­хо. Пра­ви­ла какие-то есть. И какие-то зда­ния появ­ля­ют­ся. Но я гово­рю об общем раз­ви­тии горо­да, город­ской агло­ме­ра­ции как тако­вой. Конеч­но, она поте­ря­ло свое лицо, свою инди­ви­ду­аль­ность. Наш город — город при­волж­ский. Что там оста­лось? Набе­реж­ная сохра­ни­лась, но и она застра­и­ва­ет­ся. Берег застра­и­ва­ет­ся каки­ми-то непри­вле­ка­тель­ны­ми зда­ни­я­ми…

— Полу­ча­ет­ся, что в прин­ци­пе совет­ская команд­но-адми­ни­стра­тив­ная систе­ма для горо­да была пред­по­чти­тель­ней?

— Пред­по­чти­тель­ней. Они счи­та­лись с нами, с гра­до­стро­и­те­ля­ми. Я это чув­ство­вал. Они были заин­те­ре­со­ва­ны в улуч­ше­нии горо­да. Они отве­ча­ли за город, их спра­ши­ва­ли за город в цен­тре. Ну и, в кон­це кон­цов, там были ребя­та такие эру­ди­ро­ван­ные, умные, кон­такт­ные. Мне с ними хоро­шо рабо­та­лось. Мы зна­ли общие зада­чи. А сей­час общих задач про­сто нет.