Заметки на полях прожитой жизни

Начи­ная со сво­их ран­них рома­нов «Иска­те­ли» и «Иду на гро­зу», Гра­нин актив­но участ­во­вал в лите­ра­тур­ном про­цес­се вто­рой поло­ви­ны ХХ века и нача­ла века XXI. В 1970‑е годы чита­те­ли обсуж­да­ли его роман «Кар­ти­на», чита­ли напи­сан­ную сов­мест­но с Але­сем Ада­мо­ви­чем «Бло­кад­ную кни­гу», в 1980‑е пред­ме­том оже­сто­чен­ных спо­ров стал неод­но­знач­но вос­при­ня­тый роман «Зубр». А еще были «Повесть об одном уче­ном и одном импе­ра­то­ре», повесть «Эта стран­ная жизнь» и десят­ки дру­гих про­из­ве­де­ний. В нача­ле ново­го сто­ле­тия в поле чита­тель­ско­го вни­ма­ния, несо­мнен­но, попа­ла кни­га «Вече­ра с Пет­ром Вели­ким». Если попы­тать­ся оха­рак­те­ри­зо­вать одним сло­вом типо­ло­ги­че­ский ряд гра­нин­ских геро­ев, то это будет сло­во сози­да­те­ли. По сво­е­му ста­ту­су это мог­ли быть раз­ные люди: инже­не­ры, уче­ные, импе­ра­то­ры, пред­при­ни­ма­те­ли. Но их объ­еди­ня­ло одно — искрен­нее стрем­ле­ние при­умно­жить мате­ри­аль­ный и интел­лек­ту­аль­ный капи­тал стра­ны. Испы­тав на себе все ужа­сы вой­ны как маши­ны тоталь­но­го раз­ру­ше­ния, Гра­нин осо­знал цели­тель­ную силу про­дук­тив­но­го сози­да­ния для мораль­но­го выздо­ров­ле­ния наро­да, укреп­ле­ния его веры в пози­тив­ные жиз­нен­ные пер­спек­ти­вы.

Гра­нин пони­мал, что жизнь не допус­ка­ет уны­лой одно­мер­но­сти. Если нахо­дить­ся толь­ко в про­стран­стве абсо­лют­ной серьез­но­сти, то неиз­беж­но поте­ря­ешь мно­же­ство кри­те­ри­ев, утра­тишь объ­ек­тив­ную цен­ност­ную шка­лу. Дани­ил Гра­нин в романе «Вече­ра с Пет­ром Вели­ким» раз­мыш­ля­ет, а зачем пона­до­би­лось импе­ра­то­ру, чело­ве­ку взрос­ло­му и отя­го­щен­но­му мас­сой госу­дар­ствен­ных про­блем, ока­зы­вать поче­сти Все­шу­тей­ше­му папе Ники­те Зото­ву на зна­ме­ни­тых «ассам­бле­ях», играть роль сми­рен­но­го вер­но­под­дан­но­го Пет­ра Алек­се­е­ва перед лицом кня­зя-кеса­ря Федо­ра Юрье­ви­ча Ромо­да­нов­ско­го, наде­лен­но­го почти цар­ски­ми пол­но­мо­чи­я­ми? Что это было? Про­сто шум­ное раз­вле­че­ние, отдох­но­ве­ние от дел госу­дар­ствен­ных, отго­лос­ки не отыг­ран­но­го до кон­ца соб­ствен­но­го дет­ства?

Писа­тель счи­тал, что при­чи­на слож­нее. Пет­ру Пер­во­му вре­ме­на­ми было про­сто необ­хо­ди­мо дистан­ци­ро­вать­ся от при­выч­ной суб­ор­ди­на­ции, взгля­нуть на тот или иной госу­дар­ствен­ный риту­ал с неожи­дан­ной сто­ро­ны. Ока­зы­ва­ясь в зоне смеш­ных подо­бий, царь в дан­ный момент нахо­дил­ся не внут­ри про­стран­ства серьез­но­го цере­мо­ни­а­ла, а по дру­гую его сто­ро­ну, за его гра­ни­цей. Те или иные арха­ич­ные момен­ты при­выч­ной систе­мы отно­ше­ний при таком ракур­се вос­при­я­тия сра­зу ста­но­ви­лись осо­бен­но нагляд­ны­ми, обна­ру­жи­ва­ли в пол­ной мере свою порой пустую услов­ность. Этот пере­ход исто­ри­че­ско­го дея­те­ля из сфе­ры сугу­бой серьез­но­сти в сфе­ру сме­хо­вой «изна­ноч­но­сти» обес­пе­чи­вал мно­го­мер­ность вос­при­я­тия им, пер­вым лицом госу­дар­ства, окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти. Это в какой-то сте­пе­ни дава­ло гаран­тию, что монарх не ста­нет залож­ни­ком той или иной ситу­а­ции, про­стым плен­ни­ком навя­зан­ных окру­жа­ю­щи­ми пра­вил игры. Назван­ный пере­ход выпол­нял функ­цию свое­об­раз­но­го «при­е­ма остра­не­ния», поз­во­ляв­ше­го импе­ра­то­ру таким пара­док­саль­ным спо­со­бом про­ве­рить на проч­ность скла­ды­ва­ю­щу­ю­ся систе­му соци­аль­ных, адми­ни­стра­тив­ных и про­фес­си­о­наль­ных свя­зей.

***

Кни­ге «Заго­вор» **, вышед­шей неза­дол­го до смер­ти писа­те­ля, не дашь одно­знач­но­го жан­ро­во­го опре­де­ле­ния. Что это — роман, мему­а­ры, эссе­и­сти­ка? В кни­ге есть эле­мен­ты и писа­тель­ско­го днев­ни­ка, и лите­ра­тур­ных вос­по­ми­на­ний, и пуб­ли­ци­сти­че­ских раз­мыш­ле­ний о судь­бах совре­мен­ной циви­ли­за­ции. За век жиз­ни у актив­но рабо­та­ю­ще­го в лите­ра­ту­ре писа­те­ля нако­пи­лось нема­ло точ­ных наблю­де­ний, вопро­сов к само­му себе и к окру­жа­ю­щим, суж­де­ний-выво­дов, целой чере­ды оча­ро­ва­ний и разо­ча­ро­ва­ний. Есть в тек­сте и эле­мен­ты испо­ве­ди, ведь в пору под­ве­де­ния ито­гов душу писа­те­ля неиз­беж­но под­та­чи­ва­ет доса­да от осо­зна­ния мас­шта­ба еще не сде­лан­но­го − все­го того, о чем меч­та­лось, но так и не уда­лось осу­ще­ствить.

Подоб­ные ито­го­вые кни­ги писа­те­ля инте­рес­ны тем, что они откры­ва­ют чита­те­лю свое­об­раз­ную «гео­гра­фи­че­скую кар­ту» твор­че­ско­го мира с его акту­аль­ны­ми точ­ка­ми раз­мыш­ле­ний, с неосво­ен­ны­ми про­бле­ма­ми, сто­я­щи­ми перед обще­ством, с остав­ши­ми­ся в сто­роне тема­ти­че­ски­ми про­стран­ства­ми.

Мы зна­ко­мим­ся тут и с Гра­ни­ным-чита­те­лем. Вот он раз­мыш­ля­ет о пара­док­сах лите­ра­тур­ной репу­та­ции: «Есть кни­ги осо­бой судь­бы. Лите­ра­тур­но не бог весть каких досто­инств, а то и про­сто посред­ствен­ные, одна­ко поче­му-то они про­из­во­дят вол­не­ние в обще­стве».

Писа­тель назы­ва­ет роман Чер­ны­шев­ско­го «Что делать?», ката­ев­скую кни­гу «Вре­мя, впе­ред!», роман Н. Ост­ров­ско­го «Как зака­ля­лась сталь». «Сего­дня „Что делать?“ не чита­ет­ся — наив­но, бес­по­мощ­но, скуч­но». И объ­яс­ня­ет попу­ляр­ность про­из­ве­де­ний соци­о­куль­тур­ным кон­тек­стом опре­де­лен­но­го вре­ме­ни, тогдаш­ним гори­зон­том ожи­да­ний: «Каж­дое такое явле­ние пере­пле­та­ет­ся с состо­я­ни­ем обще­ствен­ной жиз­ни. Резо­ни­ру­ет, откли­ка­ет­ся на какие-то глу­бин­ные про­цес­сы. Сотря­са­ли поко­ле­ния не толь­ко рус­ские кни­ги. Был для Рос­сии потря­се­ни­ем „Овод“ Вой­нич, была „Хижи­на дяди Тома“. За пол­то­ра сто­ле­тия набе­рет­ся кар­дио­грам­ма весь­ма пока­за­тель­ная, как меня­лись инте­ре­сы, при­стра­стия, вку­сы обще­ства». В самом деле, изу­чать такую «кар­дио­грам­му» − дело весь­ма поучи­тель­ное и для социо­ло­га, и для пси­хо­ло­га, и для исто­ри­ка лите­ра­ту­ры.

Сво­ей кни­ге Гра­нин дал назва­ние «Заго­вор» по загла­вию одной из глав, посвя­щен­ной раз­лич­ным поли­ти­че­ским «под­ко­вер­ным играм», интри­гам, заго­во­рам, кото­рых было нема­ло в оте­че­ствен­ной исто­рии ХХ века. О них обще­ство до поры до вре­ме­ни не дога­ды­ва­лось, ведь офи­ци­аль­ная газет­ная инфор­ма­ция о про­ис­хо­дя­щем в стране обыч­но все дежур­но обле­ка­ла в обте­ка­е­мые и без­ли­кие сло­вес­ные фор­мы, скры­ва­ю­щие под­лин­ную суть явле­ния. Гра­нин при­зна­ет­ся: «Быв­шие мне все­гда инте­рес­ны. Преж­де на сво­их долж­но­стях вынуж­ден­ные помал­ки­вать, гово­рить что поло­же­но, они, вый­дя в отстав­ку, ощу­ща­ют жела­ние выго­во­рить­ся. Когда-то каж­дое их сло­во лови­ли, обду­мы­ва­ли, теперь они вро­де нико­му не инте­рес­ны. А зна­ли они мно­го. Сто­ит начать вытас­ки­вать из сун­ду­ков памя­ти зале­жа­лые сек­ре­ты — чего там толь­ко нет!»

Этот инте­рес Гра­ни­на поня­тен, ведь одна из соци­о­куль­тур­ных функ­ций писа­те­ля — быть сви­де­те­лем на пре­сло­ву­том «суде исто­рии». И пото­му писа­тель столь жаден до живых исто­ри­че­ских сви­де­тельств, кото­ры­ми могут поде­лить­ся его совре­мен­ни­ки — люди раз­но­го соци­аль­но­го ста­ту­са и жиз­нен­но­го опы­та. Их вос­по­ми­на­ния — чело­ве­че­ский доку­мент, цен­ный сво­ей уни­каль­ной под­лин­но­стью.

В кни­ге Гра­ни­на мы нахо­дим и муча­ю­щие авто­ра клю­че­вые вопро­сы нашей духов­ной жиз­ни. Кон­ста­ти­руя, что «Фран­ция не отре­ка­ет­ся от сво­их рево­лю­ций, они все ста­ли памят­ни­ка­ми ее демо­кра­ти­че­ско­го ста­нов­ле­ния в пути», писа­тель с горь­ким сожа­ле­ни­ем видит совсем иное в нашей стране: «Мы, не исто­ри­ки, а лите­ра­то­ры, обсуж­дая эту тему, каж­дый раз недо­умен­но оста­нав­ли­ва­лись перед вопро­сом — поче­му мы, Рос­сия, отда­ли свою рево­лю­цию, ее слож­ней­шую исто­рию, в руки поли­ти­че­ской касте боль­ше­ви­ков, поче­му мы лиши­ли свою рево­лю­цию при­зна­тель­но­сти, все­го того, что пред­став­ля­ло и борь­бу мыс­ли, того демо­кра­ти­че­ско­го рас­цве­та рос­сий­ской мыс­ли, кото­рая про­ис­хо­ди­ла в пред­ре­во­лю­ци­он­ные годы? Что было, то было, но рано или позд­но исто­рия долж­на вос­ста­но­вить прав­ду, всю тра­ге­дию и кра­со­ту рос­сий­ской идей­ной жиз­ни, ее богат­ство и что она на самом деле дала миру».

Пунк­ти­ром через кни­гу про­хо­дит и дру­гая важ­ная мысль писа­те­ля, тре­во­жив­шая его на про­тя­же­нии все­го твор­че­ско­го пути: мысль о месте эти­ки в нашей жиз­ни. Посколь­ку Гра­нин мно­го писал об уче­ных, об их дра­ма­тич­ных поис­ках и откры­ти­ях, постоль­ку эта мысль была свя­за­на с таким важ­ным для совре­мен­ной эпо­хи поня­ти­ем, как науч­но-тех­ни­че­ский про­гресс. «А что тех­ни­ка, спо­соб­на ли она помочь исправ­ле­нию нра­вов? Есть ли в ней нрав­ствен­ная состав­ля­ю­щая? Ведь она тво­ре­ние чело­ве­ка, и тот, кто созда­вал ее, он хотел не толь­ко про­сла­вить­ся, не толь­ко сде­лать что-то новое, необыч­ное, нет, он хотел сде­лать для чело­ве­ка что-то хоро­шее. Укра­сить жизнь, облег­чить ее».

Писа­тель заду­мы­ва­ет­ся о том, уме­ет ли обще­ство мыс­лить изме­ре­ни­ем отдель­но­го при­ват­но­го чело­ве­ка. Тут неиз­беж­но вспо­ми­на­ет­ся извест­ный анек­дот эпо­хи Бреж­не­ва, осно­ван­ный на пере­ина­чи­ва­нии попу­ляр­но­го в ту пору поли­ти­че­ско­го лозун­га: «Все для чело­ве­ка, все во имя чело­ве­ка, и мы зна­ем это­го чело­ве­ка».

Гра­нин оце­ни­ва­ет неуда­чи оте­че­ствен­ной авто­мо­биль­ной про­мыш­лен­но­сти, так и не создав­шей авто­мо­биль, рав­но­ве­ли­кий луч­шим миро­вым образ­цам: «Спро­сил одна­жды зна­ко­мо­го авто­мо­би­ли­ста RoyalRent Car — в чем дело? Ста­ли мы обсуж­дать. Авто­за­во­ды у нас нор­маль­ные. Металл нор­маль­ный, арма­ту­ра — все как бы на уровне, а на выхо­де дрянь. Гово­ри­ли, гово­ри­ли и нашли един­ствен­ное, нечто неве­со­мое, неося­за­е­мое, спор­ное, но все же достой­ное вни­ма­ния. Мы не при­вык­ли ниче­го делать для чело­ве­ка. Ради одно­го чело­ве­ка. Для армии, для стра­ны, для поле­тов, то есть в поня­тии госу­дар­ства. Все для него, роди­мо­го!» А изме­ре­ние отдель­но­го чело­ве­ка, каж­дой инди­ви­ду­аль­ной пер­со­ны — это как раз и есть мера нрав­ствен­но­сти. Всё, таким обра­зом, упи­ра­ет­ся в эти­че­ские про­бле­мы.

Текст гра­нин­ской кни­ги пере­сы­пан фра­за­ми, кото­рые мож­но назвать афо­риз­ма­ми. Это свое­об­раз­ные ито­го­вые умо­за­клю­че­ния, кото­рые при­хо­дят в голо­ву чело­ве­ка, умуд­рен­но­го воз­рас­том, боль­шим коли­че­ством пере­жи­то­го, мно­ги­ми деся­ти­ле­ти­я­ми упор­но­го лите­ра­тур­но­го тру­да: «Сле­зы состра­да­ния — это и есть куль­ту­ра, выс­шая куль­ту­ра чувств»; «Есть поня­тия неде­ли­мые. К при­ме­ру, совесть. Или она есть, или ее нет. Не быва­ет чело­век напо­ло­ви­ну совест­ли­вым»; «Само­иро­ния — одно из самых сим­па­тич­ных качеств худож­ни­ка»; «Чело­ве­ка нель­зя уди­вить ни пози­ти­вом, ни тру­дом, ни поло­же­ни­ем, ни спо­соб­но­стя­ми. Мож­но лишь отно­ше­ни­ем к дру­гим людям»; «У циви­ли­за­ции есть про­гресс, у куль­ту­ры — эти­че­ский пре­дел. У нее, види­мо, нет про­грес­са».

Иску­шен­ный чита­тель, хоро­шо зна­ю­щий твор­че­ство Дани­и­ла Гра­ни­на, может под­твер­дить сте­пень про­ду­ман­но­сти и спра­вед­ли­во­сти дан­ных жиз­нен­ных выво­дов писа­те­ля.

Гра­нин Д. А.
Заго­вор
М.: ОЛМА Медиа Групп, 2014. — 320 с.
Купить кни­гу