Спасительный оберег Ивана Шмелева

Рус­ская лите­ра­ту­ра ХХ сто­ле­тия, до кра­ев напол­нен­но­го вой­на­ми, рево­лю­ци­я­ми и дру­ги­ми фор­ма­ми тоталь­но­го наси­лия, яви­ла во всем сво­ем мак­си­маль­ном выра­же­нии мотив сирот­ства как утра­ты свя­зи с родо­вым целым, с миром, лишен­ным сво­ей целост­но­сти.

В ХХ веке была созда­на мно­го­том­ная биб­лио­те­ка авто­био­гра­фи­че­ских и мему­ар­ных книг. Это дик­то­ва­лось стрем­ле­ни­ем писа­те­лей закре­пить в Сло­ве тра­ги­че­ски рас­па­да­ю­ще­е­ся бытие, вре­мя тягост­ных испы­та­ний и мрач­ных водо­раз­де­лов.

В авто­био­гра­фи­че­ской про­зе прак­ти­че­ски все­гда актив­но вза­и­мо­дей­ству­ют все три ипо­ста­си поня­тия «автор», в свое вре­мя подроб­но опи­сан­ные лите­ра­ту­ро­ве­дом-тео­ре­ти­ком Бори­сом Кор­ма­ном: автор био­гра­фи­че­ский, автор-пер­со­наж и автор кон­це­пи­ро­ван­ный.

В авто­био­гра­фи­че­ском про­из­ве­де­нии писа­тель в самом деле явля­ет эти три лика: он сви­де­тель­ству­ет, во-пер­вых, о сво­ей реаль­ной (био­гра­фи­че­ской) жиз­ни, во-вто­рых, вво­дит себя на пра­вах неко­е­го лите­ра­тур­но­го героя, а зна­чит, в той или иной сте­пе­ни исполь­зу­ет воз­мож­но­сти худо­же­ствен­но­го обоб­ще­ния и, разу­ме­ет­ся, в‑третьих, обни­ма­ет все опи­сы­ва­е­мое еди­ным уни­вер­саль­ным взгля­дом, еди­ной кон­цеп­ци­ей. Дан­ная субъ­ект­ная трех­слой­ность авто­био­гра­фи­че­ской про­зы повы­ша­ет эмо­ци­о­наль­ную «тем­пе­ра­ту­ру» все­го тек­сто­во­го цело­го.

Состо­яв­ше­е­ся в нача­ле 1930‑х годов погру­же­ние в соб­ствен­ный жиз­нен­ный опыт бес­пе­чаль­ных дав­них дет­ских лет да глу­бо­кое и искрен­нее рели­ги­оз­ное чув­ство ста­ли для писа­те­ля-эми­гран­та пер­вой вол­ны, «рус­ско­го пари­жа­ни­на» ИВАНА ШМЕЛЕВА тем спа­си­тель­ным обе­ре­гом, кото­рый помог пре­одо­леть все­лен­ское сирот­ство и хотя бы иллю­зор­но вос­ста­но­вить рас­па­да­ю­щу­ю­ся связь вре­мен. Появи­лась лири­че­ски про­ник­но­вен­ная кни­га «Лето Гос­подне». Это было свое­об­раз­ное вытес­не­ние соб­ствен­ной беды (гибель сына, эми­грант­ское ски­таль­че­ство), обра­ще­ние к утра­чен­но­му раю как чае­мой кон­стан­те бытия. Вспом­нить – зна­чит «заго­во­рить», ото­дви­нуть сего­дняш­нее стра­да­ние. Ведь счаст­ли­вое дет­ство – это мостик к гар­мо­нич­ной идил­лии, неру­ши­мая изна­чаль­ная связь с родо­слов­ным дре­вом.

В сфе­ру тако­го широ­ко пони­ма­е­мо­го родо­сло­вия вхо­дят и душев­но напол­нен­ные свя­зи с мно­го­мер­ным про­стран­ством оби­та­ния чело­ве­ка. У Шме­ле­ва это купе­че­ская Москва, кото­рую писа­тель хоро­шо знал по обсто­я­тель­ствам сво­е­го соци­аль­но­го про­ис­хож­де­ния и лич­ност­но­го фор­ми­ро­ва­ния. Вопло­ща­е­мое авто­ром кни­ги мос­ков­ское про­стран­ство тяго­те­ет к посте­пен­но­му рас­ши­ре­нию, что обу­слов­ле­но, преж­де все­го, логи­кой позна­ния малень­ким ребен­ком боль­шо­го мира. Герой в сво­ем настой­чи­вом осво­е­нии бытий­ных про­странств идет от дома к бли­жай­шей ули­це, потом к род­но­му горо­ду, потом к Рос­сии в целом, а затем уже и ко все­му зем­но­му миру. Житей­ская мелочь, локаль­ный эпи­зод и огром­ный мир вза­и­мо­дей­ству­ют в созна­нии как героя-ребен­ка, так и авто­ра-повест­во­ва­те­ля.

Модель про­стран­ства стро­ит­ся по прин­ци­пу рас­ши­ря­ю­щих­ся кон­цен­три­че­ских кру­гов. Эти кру­ги вклю­че­ны друг в дру­га и нераз­рыв­но свя­за­ны меж­ду собой. Пер­вый круг – самый малень­кий, явля­ю­щий­ся для Вани пер­вым цен­тром его дет­ской Все­лен­ной, – это дом. Дом дер­жит­ся на отце. Отец – оли­це­тво­ре­ние живо­го, дея­тель­но­го нача­ла, при­мер жиз­ни «по сове­сти».

Вто­рой круг – двор, Калуж­ская ули­ца. Фигу­ры оби­та­те­лей это­го про­стран­ства – при­каз­чи­ка Василь Васи­ли­ча Косо­го, нянь­ки Дом­нуш­ки, бала­гу­ра Дени­са, кра­са­ви­цы Маши – выпи­са­ны Шме­ле­вым тща­тель­но, с душев­ным при­стра­сти­ем, с нескры­ва­е­мой любо­вью.

Тре­тий круг – Москва с ее тени­сты­ми сада­ми, Моск­вой-рекой, бес­чис­лен­ны­ми хра­ма­ми, древним крем­лем. Москва у Шме­ле­ва пред­ста­ет живым, оду­шев­лен­ным суще­ством: она тор­гу­ет, стро­ит­ся, гуля­ет, печа­лит­ся, раду­ет­ся и молит­ся.

Чет­вер­тый круг, объ­ем­лю­щий собой все дру­гие, – это Рос­сия, еще пока непо­нят­ная во всех сво­их гра­нях Шме­ле­ву-ребен­ку. «Я слы­шу вся­кие име­на, вся­кие горо­да Рос­сии. Кру­жит­ся подо мной народ, кру­жит­ся голо­ва от гула. А вни­зу тихая белая река, кро­хот­ные лошад­ки, сан­ки, ледок зеле­ный, чер­ные мужи­ки, как кукол­ки. А за рекой, над тем­ны­ми сада­ми, − сол­неч­ный тума­нец тон­кий, в нем коло­коль­ни-тени, с кре­ста­ми в искрах, – милое мое Замоск­во­ре­чье». Все эти рас­ши­ря­ю­щи­е­ся кру­ги внеш­не­го про­стран­ства вби­ра­ет в себя внут­рен­нее про­стран­ство цеп­кой памя­ти авто­ра-повест­во­ва­те­ля. Не забу­дем, что в тек­сте запе­чат­лен взгляд писа­те­ля из эми­грант­ско­го отда­ле­ния, с «дру­го­го бере­га». Взгляд, эмо­ци­о­наль­но отте­нен­ный явной носталь­ги­ей.

Писа­тель уста­нав­ли­ва­ет сра­зу два мас­шта­ба: быто­вой (домаш­ние хло­по­ты, житей­ские мело­чи) и бытий­ный (при­част­ность любо­го чело­ве­ка к судь­бам сво­е­го огром­но­го оте­че­ства).

Фило­соф И. А. Ильин, один из пер­вых интер­пре­та­то­ров шме­лев­ской про­зы, так это выра­зил: «Сама Рос­сия тре­бу­ет, что­бы мы обо­зре­ли ее и ее чуде­са и кра­со­ты и через это постиг­ли ее един­ство, ее еди­ный лик, ее орга­ни­че­скую цель­ность».

Ком­по­зи­ция кни­ги обу­слов­ле­на, как это под­ме­ча­ют иссле­до­ва­те­ли, дви­же­ни­ем от мира внут­рен­не­го к миру зем­но­му и далее – к миру небес­но­му. Сопря­га­ет­ся «доль­нее» и «гор­нее». Это понят­но, пото­му что глав­ное дви­же­ние – не физи­че­ское дви­же­ние реаль­но­го (телес­но­го) чело­ве­ка, а сокро­вен­ное дви­же­ние его души.

Опи­сы­вая дом, Шме­лев, пом­ня семей­ный уклад, изоб­ра­жа­ет его пре­об­ра­же­ние в свя­зи с цер­ков­ным кален­да­рем. В гла­ве «Чистый поне­дель­ник» малень­кий герой ост­ро вос­при­ни­ма­ет необыч­ные запа­хи, запол­нив­шие дом, – то выго­ня­ют «мас­ле­ни­цу-жир­ну­ху». «Неза­бвен­ный, свя­щен­ный запах. Это пах­нет Вели­кий Пост».

Но опи­са­ние новых житей­ских реа­лий дан­ной поры, в част­но­сти, вели­ко­пост­ной пищи, дает­ся через непо­сред­ствен­ное вос­при­я­тие ребен­ка, радост­но откры­то­го новым ощу­ще­ни­ям: «В перед­ней сто­ят мис­ки с жел­ты­ми соле­ны­ми огур­ца­ми, с воткну­ты­ми в них зон­тич­ка­ми укро­па и с руб­ле­ной капу­стой, кис­лой, густо посы­пан­ной ани­сом, – такая пре­лесть. Я хва­таю щепот­ка­ми – как хру­стит! И даю себе сло­во не ско­ро­мить­ся во весь пост. Зачем ско­ром­ное, кото­рое губит душу, если и без того все вкус­но? Будут варить ком­пот, делать кар­то­фель­ные кот­ле­ты с чер­но­сли­вом и шеп­та­лой, горох, мако­вый хлеб с кра­си­вы­ми зави­туш­ка­ми из сахар­но­го мака, розо­вые баран­ки, «кре­сты» на Кре­сто­по­клон­ной…

Моро­же­ная клюк­ва с саха­ром, залив­ные оре­хи, заса­ха­рен­ный мин­даль, горох моче­ный, буб­ли­ки и сай­ки, изюм кув­шин­ный, пасти­ла ряби­но­вая, пост­ный сахар – лимон­ный, мали­но­вый, с апель­син­чи­ка­ми внут­ри, хал­ва… А жаре­ная греч­не­вая каша с луком, запить квас­ком! А пост­ные пирож­ки с груз­дя­ми, а греч­не­вые бли­ны с луком по суб­бо­там… а кутья с мар­ме­ла­дом в первую суб­бо­ту, какое-то «коли­во»! А мин­даль­ное моло­ко с белым кисе­лем, а кисе­лек клюк­вен­ный с вани­лью, а вели­кая куле­бя­ка на Бла­го­ве­ще­ние, с вязи­гой, с осет­рин­кой! <…> И поче­му все такие скуч­ные? Ведь все – дру­гое, и мно­го, так мно­го радост­но­го».

В этом по-дет­ски вос­тор­жен­ном пере­чис­ле­нии вся­ких заман­чи­вых «вкус­но­стей», кото­рые спле­та­ют­ся воеди­но со стро­ги­ми нра­ва­ми пред­пас­халь­ных аске­тич­ных недель, вопло­ще­на радость бытия, откры­ва­ю­ща­я­ся чело­ве­ку в самом нача­ле его жиз­нен­но­го пути.

В то же вре­мя жизнь в изоб­ра­же­нии писа­те­ля – это не толь­ко радо­сти и раз­но­об­раз­ные празд­ни­ки. Еще в нача­ле кни­ги упо­ми­на­ет­ся гро­бо­вая лав­ка неко­е­го Базы­ки­на, в кото­рой сто­ит бога­тый гроб.

– Жир­но­ву, что ли? – спра­ши­ва­ет у наро­да Гор­кин.

– Ему-покой­ни­ку. От уда­ра в банях помер, а вот и «дом» сго­то­ви­ли!

Здесь фак­ти­че­ски обыг­ры­ва­ет­ся одно из извест­ных обо­зна­че­ний гро­ба в рус­ском язы­ке – «домо­ви­на».

Тре­тья часть кни­ги («Скор­би») посвя­ще­на опи­са­нию болез­ни и смер­ти отца, неко­е­му фаталь­но­му рубе­жу в жиз­ни малень­ко­го Вани. Пат­ри­ар­халь­ная идил­лия под­хо­дит к сво­е­му тра­ги­че­ско­му фина­лу. Опи­сан­ное Шме­ле­вым ста­но­вит­ся одним из вари­ан­тов «утра­чен­но­го рая» (вспом­ним набо­ков­ское носталь­ги­че­ское чув­ство по пово­ду канув­ших в Лету дет­ских лет, про­ве­ден­ных в Рос­сии). Осо­бо тра­ги­че­ский смысл при­об­ре­та­ет образ пусто­го про­стран­ства.

Совре­мен­ная иссле­до­ва­тель­ни­ца Е. Ефи­мо­ва отме­ча­ет: «В «Лете Гос­под­нем» герои боят­ся пусто­ты, чув­ствуя, что пусто­та – это горе, болезнь, смерть. В год смер­ти отца Ваню­ши не при­ле­те­ли во двор сквор­цы. «Пустые тор­чат скво­реш­ни. А кру­гом по дво­рам шумят и шумят сквор­цы». «После уж я узнал, поче­му сквор­цы не при­ле­те­ли: чуя­ли пусто­ту». Пусто­та страш­на для все­го живо­го, пото­му не при­ле­та­ют сквор­цы, пото­му соба­ки воют в доме, где будет покой­ник, – «чуют пусто­ту». Пустое, раз­ре­жен­ное про­стран­ство про­ти­во­по­став­ле­но в мифо­ло­гии напол­нен­но­му, как несчаст­ное – счаст­ли­во­му. Так же и горь­кое вре­мя про­ти­во­по­лож­но счаст­ли­во­му, как вре­мя пустое».

Если выстро­ить доста­точ­но обшир­ный сопо­ста­ви­тель­ный ряд, то Иван Шме­лев ока­жет­ся отнюдь не оди­нок в рус­ской лите­ра­ту­ре ХХ века, ибо мотив пусто­ты, обла­да­ю­щий мно­ги­ми ассо­ци­а­тив­ны­ми свя­зя­ми и семан­ти­че­ски­ми нюан­са­ми, мож­но най­ти в худо­же­ствен­ных мирах мно­гих писа­те­лей минув­ше­го сто­ле­тия – и у А. Пла­то­но­ва, и у С. Кржи­жа­нов­ско­го, и у М. Бул­га­ко­ва, где этот мотив высту­пал порой нагляд­ным про­стран­ствен­ным экви­ва­лен­том моти­ва воис­ти­ну все­лен­ско­го сирот­ства и отчуж­де­ния.