Вспоминая Сергея Довлатова. Два интервью

Интервью Виктору Ерофееву

1990

В. Еро­фе­ев: Рас­ска­жи­те немно­го о себе. Где вы жили до отъ­ез­да?

С. Довла­тов: Я родил­ся в эва­ку­а­ции, в Уфе. С 1945 года жил в Ленин­гра­де, счи­таю себя ленин­град­цем. Три года жил в Тал­линне, рабо­тал в эстон­ской пар­тий­ной газе­те. Потом меня отту­да выдво­ри­ли: не было эстон­ской про­пис­ки. Вооб­ще-то мать у меня армян­ка, отец еврей. Когда я родил­ся, они реши­ли, что жизнь моя будет более без­об­лач­ной, если я ста­ну армя­ни­ном, и я был запи­сан в мет­ри­ке как армя­нин. А затем, когда при­шло вре­мя уез­жать, выяс­ни­лось, что для это­го необ­хо­ди­мо быть евре­ем. Став евре­ем в авгу­сте 1978 года, я полу­чил фор­маль­ную воз­мож­ность уехать.

— А вот сей­час, в свя­зи с собы­ти­я­ми в Арме­нии, ваша армян­ская кровь как-то дает о себе знать?

— Я знаю, что это кому-то кажет­ся страш­ным позо­ром, но у меня нико­гда не было ощу­ще­ния, что я при­над­ле­жу к какой-то наци­о­наль­но­сти. Я не гово­рю по-армян­ски. С дру­гой сто­ро­ны, по-еврей­ски я тоже не гово­рю, в еврей­ской сре­де не чув­ствую себя сво­им, И до послед­не­го вре­ме­ни на беды армян смот­рел как на беды в жиз­ни любо­го дру­го­го наро­да — индий­ско­го, китай­ско­го… Но вот недав­но на одной лите­ра­тур­ной кон­фе­рен­ции позна­ко­мил­ся с Гран­том Мате­во­ся­ном. Он на меня совсем не похож — он насто­я­щий армя­нин, с ума схо­дит от того, что дела­ет­ся у него на родине. Он такой застен­чи­вый, искрен­ний, доб­рый, абсо­лют­но анге­ло­по­доб­ный чело­век, что, подру­жив­шись с ним, я стал смот­реть как бы его гла­за­ми. Когда я читаю об армян­ских собы­ти­ях, я пред­став­ляю себе, что сей­час испы­ты­ва­ет Мате­во­сян. Вот так, через любовь к нему, у меня появи­лись какие-то армян­ские чув­ства.

— Зна­чит, вы себя чув­ству­е­те как бы абстракт­но-рус­ским?

— Я дол­го думал, как мож­но сфор­му­ли­ро­вать мою наци­о­наль­ную при­над­леж­ность, и решил, что я рус­ский по про­фес­сии.

— А что это зна­чит — рус­ский по про­фес­сии?

— Ну, я пишу по-рус­ски. Моя про­фес­сия — быть рус­ским авто­ром.

— Рус­ский автор — зна­чит, под­ра­зу­ме­ва­ет­ся и рус­ская куль­ту­ра, рус­ские писа­те­ли, за вами сто­я­щие?

— С одной сто­ро­ны, за мной ниче­го не сто­ит. Я пред­став­ляю толь­ко себя само­го всю свою жизнь и нико­гда, ни в какой орга­ни­за­ции, ни в каком содру­же­стве не был. С дру­гой сто­ро­ны, за мной, как за каж­дым из нас, кто более или менее серьез­но отно­сит­ся к сво­им заня­ти­ям, сто­ит рус­ская куль­ту­ра. Отно­ше­ние к кото­рой очень меня­ет­ся. Когда я жил в Ленин­гра­де, я читал либо «там­из­дат», либо пере­вод­ных авто­ров. И когда в каком-то аме­ри­кан­ском романе было опи­са­но, как герой зашел в бар, бро­сил на цин­ко­вую стой­ку пол­дол­ла­ра и зака­зал двой­ной мар­ти­ни, это каза­лось таким насто­я­щим, под­лин­ным… пря­мо Шекс­пир!

— Боль­шая лите­ра­ту­ра…

— Да. И толь­ко в Аме­ри­ке выяс­ни­лось, что меня боль­ше инте­ре­су­ет рус­ская лите­ра­ту­ра…

— Когда вы жили в Рос­сии, вам уда­ва­лось что-то писать, кро­ме чисто жур­на­лист­ских работ?

— Еще как! Жур­на­ли­стом я стал слу­чай­но. А потом, поте­ряв честь и совесть, напи­сал две хал­тур­ные пове­сти о рабо­чем клас­се. Одну сокра­ти­ли до рас­ска­за и напе­ча­та­ли в жур­на­ле «Нева» то ли в 1967‑м, то ли в 1969‑м. Она назы­ва­лась «Зав­тра будет обыч­ный день» — ужас­ная про­ле­тар­ская повесть… А вто­рую я сочи­нил по зака­зу жур­на­ла «Юность». Эта повесть — «Интер­вью» — без­услов­но, ничтож­ное про­из­ве­де­ние. Есть люди, у кото­рых раз­ни­ца меж­ду хал­ту­рой и лич­ным твор­че­ством не так замет­на. А у меня, види­мо, какие-то дру­гие раз­де­лы моз­га этим заня­ты. Если я делаю что-то заказ­ное, пишу не от души, то это оче­вид­но пло­хо. В резуль­та­те — неук­лю­жая, глу­пая пуб­ли­ка­ция, кото­рая ниче­го тебе не дает ни денег, ни сла­вы.

— Это было в нача­ле 70‑х годов. Потом, через несколь­ко лет, вы уеха­ли. А до того вы что дела­ли — писа­ли в стол?

— Это назы­ва­ет­ся «писать в стол», хотя я ста­рал­ся, что­бы чита­ли мои зна­ко­мые, Я писал, ходил по редак­ци­ям, всех знал и даже сре­ди непе­ча­та­ю­щей­ся ленин­град­ской моло­де­жи счи­тал­ся срав­ни­тель­но удач­ли­вым. Я пом­ню, как один менее пре­успе­ва­ю­щий автор, мой при­я­тель гово­рил: «Ну что тебе жало­вать­ся? С тобой даже в «Авро­ре» здо­ро­ва­ют­ся!»

— Каков был ленин­град­ский писа­тель­ский круг в то вре­мя?

— Это было стран­ное поко­ле­ние. Я бы не ска­зал — неза­ме­чен­ное, а какое-то не очень яркое. После того как отшу­ме­ло поко­ле­ние — Битов, Марам­зин, Сер­гей Вольф, и замкнул его Вале­рий Попов, кото­рый стар­ше меня все­го на год, появил­ся я. И неко­то­рое вре­мя в этой сре­де было при­ня­то гово­рить, хотя это и нескром­но зву­чит: «После Сере­жи уже никто не появил­ся». Это не так. Сре­ди моих сверст­ни­ков и зна­ко­мых были очень спо­соб­ные люди. Про­сто даль­ше шло поко­ле­ние душев­но нестой­ких, с каки­ми-то мен­таль­ны­ми про­бле­ма­ми… И наше поко­ле­ние не про­из­ве­ло ника­ко­го эффек­та в отли­чие от преды­ду­ще­го.

— Зна­чит, у вас как у писа­те­ля жизнь сло­жи­лась не луч­шим обра­зом?

— Это была какая- то неве­ро­ят­ная смесь везе­ния и неве­зе­ния. С одной сто­ро­ны, каза­лось бы, пол­ное неве­зе­ние — меня не печа­та­ли. Я не мог зара­ба­ты­вать лите­ра­тур­ным тру­дом. Я стал пси­хом, стал очень пью­щим, Меня окру­жа­ли такие же спив­ши­е­ся непри­знан­ные гении. С дру­гой сто­ро­ны, куда бы я ни при­но­сил свои рас­ска­зы, я всю свою жизнь слы­шал толь­ко ком­пли­мен­ты. Нико­гда никто не выра­зил сомне­ния в моем пра­ве зани­мать­ся лите­ра­тур­ным тру­дом.

— И тогда воз­ник­ло жела­ние бежать?

— Не то что жела­ние — про­сто со всех сто­рон сошлись обсто­я­тель­ства, из кото­рых в резуль­та­те ста­ло ясно, что пер­спек­ти­вы ника­кой нет. Печа­тать не будут, зара­ба­ты­вать труд­но, жена настро­е­на скеп­ти­че­ски по отно­ше­нию к вла­стям. Дело в том, что в нашей семье не я был ини­ци­а­то­ром отъ­ез­да… Затем, как ни стран­но, моя дочь, кото­рой в то вре­мя было 11 лет, тоже счи­та­ла, что надо ехать — может, это было есте­ствен­ное жела­ние видеть мир. Моя мать сра­зу ска­за­ла — как вы, так и я.
У меня года за пол­то­ра до отъ­ез­да нача­лись пуб­ли­ка­ции на Запа­де, и это усу­губ­ля­ло мое поло­же­ние. Выгна­ли из одно­го места, из дру­го­го, потом я охра­нял какую-то бар­жу на Неве, вмерз­шую в лед.
Она не пред­став­ля­ла вооб­ще ника­кой цен­но­сти, кажет­ся, с нее уже все было укра­де­но, что мож­но было украсть. Но круг­ло­су­точ­но три чело­ве­ка — двое осталь­ных были с выс­шим обра­зо­ва­ни­ем — ее охра­ня­ли. Коро­че гово­ря, нача­лась невоз­мож­ная жизнь. Пред­ставь­те себе — в Ленин­гра­де ходит такой огром­ный тол­стый дядя, пью­щий. Печа­та­ет­ся в «Кон­ти­нен­те», в жур­на­ле «Вре­мя и мы». Участ­ву­ет в лите­ра­тур­ной жиз­ни, зна­ком с Брод­ским. Шум­но вез­де хохо­чет, гово­рит какие-то глу­по­сти, ведет вздор­ные анти­со­вет­ские раз­го­во­ры и насто­я­тель­но всем сове­ту­ет сле­до­вать его при­ме­ру. И если суще­ство­вал какой-то отдел гос­бе­зо­пас­но­сти, кото­рый зани­мал­ся таки­ми людь­ми, то им ста­ло оче­вид­но; надо либо сажать, либо высы­лать. Они же не обя­за­ны были знать, что я чело­век сла­бый, и стой­кий дис­си­дент из меня вряд ли полу­чит­ся…

— Зна­чит, вам помог­ли уехать?

— Сей­час в эми­гра­ции любят гово­рить о пере­жи­тых стра­да­ни­ях. Меня никто не выки­ды­вал, не вытес­нял, не высы­лал… Про­сто сама жизнь так сло­жи­лась. В наруч­ни­ках меня никто не застав­лял туда ехать — про­сто посо­ве­то­ва­ли. Я нор­маль­но, в общей мас­се уез­жа­ю­щих евре­ев при­был сна­ча­ла в Вену, потом в Нью-Йорк.

— Вам зара­нее хоте­лось поехать в Аме­ри­ку?

— Да. Не ска­жу, что я был боль­шим аме­ри­ко­ма­ном, но я об Аме­ри­ке знал боль­ше, чем о какой-либо дру­гой стране. И не слу­чай­но. Брод­ский любит повто­рять такую фра­зу: «Для того что­бы жить в Аме­ри­ке, нуж­но что-то полю­бить в этой стране». Мне повез­ло, я доволь­но мно­го знал. Я все­гда любил джаз. Как ни стран­но, я любил аме­ри­кан­ское кино. Я любил аме­ри­кан­ский спорт и немно­го знал его. Я любил аме­ри­кан­скую моду, мне нра­вил­ся аме­ри­кан­ский стиль. Как все нор­маль­ные моло­дые люди мое­го воз­рас­та, я любил Хемин­гу­эя. И вооб­ще любил аме­ри­кан­скую про­зу — это была един­ствен­ная лите­ра­ту­ра, о кото­рой я мог ска­зать, что я ее, хоть поверх­ност­но, но знаю. И, кро­ме того, я знал нечто очень важ­ное для меня — что в любой дру­гой стране, ска­жем, в Евро­пе, я буду ино­стран­цем. Един­ствен­ная стра­на на зем­ном шаре, где чело­век непо­нят­но­го про­ис­хож­де­ния, вла­де­ю­щий восточ­но­ев­ро­пей­ским язы­ком, будет чув­ство­вать себя есте­ствен­но, — это Аме­ри­ка. Нью-Йорк — это фили­ал зем­но­го шара, где нет доми­ни­ру­ю­щей наци­о­наль­ной груп­пы и нет ощу­ще­ния такой груп­пы. Мне так надо­е­ло быть непо­нят­но кем — я брю­нет, всю жизнь носил боро­ду и усы, так что не рус­ский, но и не еврей, и не армя­нин… Так что я знал, что там буду чув­ство­вать себя хоро­шо.

— И чем же вы нача­ли зани­мать­ся?

— А ничем. Такой тра­ди­ци­он­ный эми­грант­ский вари­ант в ту пору — жена рабо­та­ет, а муж, лежа на диване, раз­гла­голь­ству­ет в мане­ре Лохан­ки­на, стро­ит пла­ны и заду­мы­ва­ет­ся о судь­бах демо­кра­тии. Что я и про­де­лы­вал в тече­ние несколь­ких меся­цев. Эми­гра­ция пока­за­ла, что наша жен­щи­на гораз­до более жиз­не­спо­соб­на, опти­ми­стич­на, нетре­бо­ва­тель­на, чем муж­чи­на. Моя жена тоже нашла рабо­ту, пре­вра­ти­лась в набор­щи­цу, а я несколь­ко меся­цев валял­ся на диване и читал. И еще чего-то писал, но это была такая вяло теку­щая болезнь — есть каран­даш, поче­му бы и не попи­сать…
Потом воз­ник­ла идея создать газе­ту. Вокруг оши­ва­лись быв­шие жур­на­ли­сты, и мы реши­ли это делать вме­сте. Тут же воз­ник вопрос — а кто нам раз­ре­шит, и выяс­ни­лось, что раз­ре­ше­ния не тре­бу­ет­ся, про­сто нуж­но купить поме­ще­ние, бума­гу, тех­ни­че­ское обо­ру­до­ва­ние. А потом ста­ло ясно, что все это мож­но взять в арен­ду, взять день­ги в долг… В резуль­та­те мы раз­до­бы­ли 16 тысяч дол­ла­ров, сме­хо­твор­ную по сего­дняш­ним вре­ме­нам сум­му, и с это­го нача­лась еже­не­дель­ная газе­та «Новый аме­ри­ка­нец», фор­ма­том как «Неде­ля», но 48-стра­нич­ная. Это была самая тол­стая рус­ско­языч­ная газе­та на зем­ле — по объ­е­му в каж­дый номер мож­но было вко­ло­тить «Капи­тан­скую доч­ку» Пуш­ки­на. Она суще­ство­ва­ла два года. Я в этой газе­те был глав­ным редак­то­ром. Но это была ско­рее про­то­коль­ная долж­ность, а на самом деле суще­ство­ва­ло кол­ле­ги­аль­ное руко­вод­ство.

— «Новый аме­ри­ка­нец» про­ва­лил­ся пото­му, что рус­ская эми­гра­ция ока­за­лось неспо­соб­ной к плю­ра­лиз­му? Или по дру­гим при­чи­нам?

— «Новый аме­ри­ка­нец» про­ва­лил­ся, как все на све­те про­ва­ли­ва­ет­ся, по раз­ным при­чи­нам: кос­ность чита­тель­ской эми­грант­ской ауди­то­рии. Отсут­ствие дело­во­го опы­та. Неуме­ние стро­ить лич­ные отно­ше­ния в редак­ции и т. д.

— Лимо­нов в ана­ло­гич­ном интер­вью ска­зал, что он пре­успе­ва­ю­щий запад­ный писа­тель. Вы себя таким чув­ству­е­те?

— Во-пер­вых, себя таким не чув­ству­ет Лимо­нов, что не меша­ет ему гово­рить все, что ему взду­ма­ет­ся. Я себя таким не чув­ствую и не явля­юсь тако­вым.

— Тем не менее «Ньюй­ор­кер» вас печа­та­ет. Успех у кри­ти­ки без­услов­ный. Рецен­зии в наи­бо­лее пре­стиж­ных жур­на­лах я видел сво­и­ми гла­за­ми. Зна­чит, успех есть, вы же не буде­те это отри­цать…

— Нет, это было бы глу­по и выгля­де­ло бы кокет­ством. В Рос­сии успех — это поня­тие одно­знач­ное. Оно вклю­ча­ет в себя день­ги, сла­ву, ком­форт, извест­ность, поло­жи­тель­ную прес­су, репу­та­цию поря­доч­но­го чело­ве­ка и т. д. В Аме­ри­ке успе­хов может быть десять, две­на­дцать, пят­на­дцать. Есть рыноч­ный успех, есть успех у уни­вер­си­тет­ской про­фес­су­ры, есть успех у кри­ти­ков, есть успех у про­сто­на­ро­дья.
Мой слу­чай, если вы соглас­ны назы­вать его успе­хом, по-англий­ски назы­ва­ет­ся «кри­ти­кал экл­эйм» — заме­чен кри­ти­кой. Дей­стви­тель­но, было мно­го поло­жи­тель­ных рецен­зий.

— Что вы сами ска­же­те о себе как о писа­те­ле?

— Не думай­те, что я кокет­ни­чаю, но я не уве­рен, что счи­таю себя писа­те­лем. Я хотел бы счи­тать себя рас­сказ­чи­ком. Это не одно и то же, Писа­тель занят серьез­ны­ми про­бле­ма­ми — он пишет о том, во имя чего живут люди, как долж­ны жить люди. А рас­сказ­чик пишет о том, КАК живут люди. Мне кажет­ся, у Чехо­ва всю жизнь была про­бле­ма, кто он: рас­сказ­чик или писа­тель? Во вре­ме­на Чехо­ва еще суще­ство­ва­ла эта грань.

— А что вы дела­е­те на радио «Сво­бо­да»?

— Я не жур­на­лист по духу. Меня не инте­ре­су­ют фак­ты, я путаю, мно­го вру, я не скру­пу­лез­ный, не энер­гич­ный, коро­че — не жур­на­лист. Хотя всю жизнь зара­ба­ты­вал имен­но этим. И, ока­зав­шись в эми­гра­ции, я для себя выра­бо­тал жанр. Посколь­ку я не знал аме­ри­кан­ской жиз­ни, пло­хо знал аме­ри­кан­скую прес­су, не сле­дил за аме­ри­кан­ским искус­ством, я внед­рил такой жанр, кото­рый в Рос­сии назы­ва­ет­ся «Взгляд и нечто». Довла­тов раз­гла­голь­ству­ет о чем при­дет­ся. Стал посту­пать какой-то отклик, зна­чит, кто-то слу­ша­ет, кому-то нра­вит­ся…
Вооб­ще, если бы так слу­чи­лось, что я зара­бо­тал бы боль­шие день­ги, я бы, навер­ное, пре­кра­тил жур­на­лист­скую дея­тель­ность. Но, с дру­гой сто­ро­ны, если бы я зара­бо­тал огром­ные день­ги, я бы лите­ра­тур­ную дея­тель­ность тоже пре­кра­тил. Я бы пре­кра­тил вся­че­ское твор­че­ство. Я бы лежал на диване, созда­вал какие-то орга­ни­за­ции, объ­ез­дил весь мир, помо­гал бы всем мате­ри­аль­но, что, меж­ду про­чим, достав­ля­ет мне мас­су радо­сти.

— Полу­ча­ет­ся, что ваша лите­ра­тур­ная дея­тель­ность не слиш­ком серьез­на?

— Рань­ше я к ней отно­сил­ся с чрез­мер­ной серьез­но­стью, счи­тал, что это моя жизнь, Всем осталь­ным мож­но было пре­не­бречь, мож­но было раз­ру­шить семью, отно­ше­ния с людь­ми, быть неве­ру­ю­щим, допус­кать какие-то изъ­я­ны в репу­та­ции, но быть писа­те­лем. Это было все. Сей­час я стал уже немо­ло­дой, и выяс­ни­лось, что ни Льва Тол­сто­го, ни Фолк­не­ра из меня не вышло, хотя все, что я пишу, пуб­ли­ку­ет­ся. И на перед­ний план выдви­ну­лись какие-то стран­ные вещи: выяс­ни­лось, что у меня семья, что брак — это не про­сто факт, это про­цесс. Выяс­ни­лось, что дети — это не капи­та­ло­вло­же­ние, не объ­ект для тво­их сен­тен­ций и не при­ни­жен­ные суще­ства, кото­рых ты поче­му-то дол­жен вос­пи­ты­вать, будучи сам черт зна­ет кем, а что это какие-то божьи созда­ния, от кото­рых ты зави­сишь, кото­рые тебя кри­ти­ку­ют и с кото­ры­ми ты любой ценой дол­жен сохра­нить нор­маль­ные чело­ве­че­ские отно­ше­ния. Это ока­за­лось самым важ­ным.

Источ­ник

Интервью журналу «Слово»

1990

— Как вы дума­е­те, суще­ству­ет ли раз­ни­ца в сти­му­лах писа­тель­ско­го тру­да в СССР и на Запа­де?

— Сти­му­лы писа­тель­ско­го твор­че­ства — очень внут­рен­нее дело, почти нефор­му­ли­ру­е­мое, но если все-таки попы­тать­ся отве­тить на этот вопрос, то лите­ра­тур­ная дея­тель­ность — это ско­рее все­го попыт­ка пре­одо­леть соб­ствен­ные ком­плек­сы, изжить или осла­бить тра­гизм суще­ство­ва­ния. Я, конеч­но, не гово­рю о тех, кто пишет из самых про­стых и здо­ро­вых побуж­де­ний — зара­бо­тать день­ги, про­сла­вить­ся или уди­вить сво­их род­ных. Я гово­рю лишь о тех писа­те­лях, кото­рые не выби­ра­ли эту про­фес­сию, она сама их выбра­ла.

— Тогда, вро­де бы, и раз­ни­цы нет в писа­тель­ских сти­му­лах здесь, на Запа­де, и в тота­ли­тар­ной стране?

— В сти­му­лах нет, в про­ти­во­по­ка­за­ни­ях — есть. На родине еще срав­ни­тель­но недав­но вас мог­ли пока­рать за ваше твор­че­ство, да и сей­час еще писать все, что дума­ешь, там дале­ко не каж­дый решит­ся. Но вооб­ще-то и там есть свои пре­иму­ще­ства.

— Какие же, напри­мер?

— В Рос­сии была ауди­то­рия, кото­рая про­яв­ля­ла к сво­им писа­те­лям инте­рес. В Рос­сии писа­тель — это обще­ствен­ная фигу­ра, это целое учре­жде­ние, на кото­рое люди смот­рят с бла­го­го­ве­ни­ем и надеж­дой. Рос­сия тра­ди­ци­он­но лите­ра­тур­ная, если мож­но так выра­зить­ся — лите­ра­ту­ро­цен­три­че­ская стра­на, где лите­ра­ту­ра, подоб­но фило­со­фии, берет на себя зада­чи интел­лек­ту­аль­ной трак­тов­ки окру­жа­ю­ще­го мира и, подоб­но рели­гии, взва­ли­ва­ет на себя бре­мя нрав­ствен­но­го вос­пи­та­ния наро­да.

— Это вы о Рос­сии или о Совет­ском Сою­зе?

— Да без­раз­лич­но. Я гово­рю о наци­о­наль­ной тра­ди­ции, с кото­рой боль­ше­ви­ки ниче­го не смог­ли поде­лать.

— Одна­ко сего­дня меж­ду писа­те­ля­ми, носи­те­ля­ми этой тра­ди­ции, и наро­дом вста­ла совет­ская цен­зу­ра, так что обще­ние ста­ло почти невоз­мож­но.

— Нет, воз­мож­но. В Сою­зе на выступ­ле­ния Окуд­жа­вы при­хо­дят десять-пят­на­дцать тысяч чело­век, а в Аме­ри­ке на выступ­ле­ние Алле­на Гин­збер­га — трид­цать, да и то поло­ви­на зала — это рус­ская поэтес­са Мари­на Тем­ки­на с дру­зья­ми.

Инте­рес к писа­те­лям в СССР тыся­че­крат­но выше, чем в Аме­ри­ке, его мож­но срав­нить со здеш­ним отно­ше­ни­ем к кино­звез­дам или дея­те­лям спор­та. Попу­ляр­ность Окуд­жа­вы соиз­ме­ри­ма с попу­ляр­но­стью Мохам­ме­да Али.

Испо­кон века в Рос­сии не тех­ни­ка и не тор­гов­ля сто­я­ли в цен­тре народ­но­го созна­ния и даже не рели­гия, а лите­ра­ту­ра.

Тако­вы пре­иму­ще­ства. Про­ти­во­по­ка­за­ний — мил­ли­он. Доста­точ­но одной цен­зу­ры. Зато в СССР если ты уж печа­та­ешь­ся, то мож­но без тру­да зара­ба­ты­вать себе на про­пи­та­ние. Здесь это слож­нее.

— Кста­ти о мате­ри­аль­ной сто­роне. Ведь здесь даже попу­ляр­ные писа­те­ли бед­ству­ют.

— Это не совсем так. Такие писа­те­ли, как Апдайк, Нор­ман Мей­лер, Стай­рон — очень состо­я­тель­ные люди. Так что «попу­ляр­ные» писа­те­ли живут непло­хо, беда лишь в том, что «попу­ляр­ных» писа­те­лей в Аме­ри­ке не слиш­ком мно­го.

Разу­ме­ет­ся, постав­щи­ки вся­че­ской маку­ла­ту­ры — Луд­лум, Кинг, Джу­дит Кранц — зара­ба­ты­ва­ют боль­шие день­ги, но это не лите­ра­ту­ра. С дру­гой сто­ро­ны, самый извест­ный аме­ри­кан­ский поэт Аллен Гин­зберг зара­ба­ты­ва­ет, как я слы­шал, четы­ре тыся­чи в год.

— Как же все-таки уда­ет­ся быть писа­те­лем при таких усло­ви­ях?

— Да вот так. Эту про­фес­сию, как уже гово­ри­лось, не выби­ра­ют. Она сама выби­ра­ет чело­ве­ка. Это либо про­ис­хо­дит, либо нет.

С дру­гой сто­ро­ны, Аме­ри­ка — бога­тая стра­на. Людям уда­ет­ся писать и парал­лель­но вре­мя от вре­ме­ни зара­ба­ты­вать день­ги каким-то дру­гим спо­со­бом — шофер­ской рабо­той, пре­по­да­ва­ни­ем и т.д. Неко­то­рые ста­но­вят­ся люм­пе­на­ми, живут в сара­ях вме­сте с таки­ми же непри­ка­ян­ны­ми и одер­жи­мы­ми дру­зья­ми.

Суще­ству­ет так­же раз­ветв­лен­ная систе­ма так назы­ва­е­мых «гран­тов», твор­че­ских суб­си­дий. Неко­то­рым писа­те­лям уда­ет­ся их полу­чать.

В раз­ное вре­мя здесь вста­вал вопрос о том, что­бы госу­дар­ство частич­но или пол­но­стью суб­си­ди­ро­ва­ло куль­ту­ру, как это дела­ет­ся, напри­мер, в Гол­лан­дии (не гово­ря об СССР). Но выяс­ни­лось, что аме­ри­кан­ские писа­те­ли кате­го­ри­че­ски это­го не хотят, это, по их мне­нию, поста­ви­ло бы их в зави­си­мость от госу­дар­ства, а это­го они не любят.

Счи­та­ет­ся, и с этим мож­но согла­сить­ся, что воз­на­граж­де­ние за писа­тель­ский труд зало­же­но в нем самом, в воз­мож­но­сти сле­до­вать сво­е­му при­зва­нию.

И мы, кста­ти, видим, что при этом ни один лите­ра­тор не оста­вил доб­ро­воль­но сво­их твор­че­ских заня­тий. Сре­ди тех­ни­че­ской интел­ли­ген­ции дезер­ти­ров сколь­ко угод­но, но сре­ди писа­те­лей их почти нет. То есть были такие слу­чаи, в свое вре­мя Рем­бо, а затем наш Хода­се­вич пре­кра­ти­ли писать сти­хи чуть ли не в резуль­та­те созна­тель­но­го реше­ния. Но на весь мир таких слу­ча­ев набе­рет­ся, может быть, с деся­ток.

— Како­вы меха­низ­мы писа­тель­ско­го успе­ха на Запа­де?

— Не могу ска­зать, что я окон­ча­тель­но разо­брал­ся в этом вопро­се. Про­сто наи­бо­лее явные из моих заблуж­де­ний рас­се­я­лись. Я уже не жду от редак­то­ров, изда­те­лей, лите­ра­тур­ных аген­тов и пере­вод­чи­ков интим­ной друж­бы, еже­днев­ных встреч, пол­ноч­ных заду­шев­ных раз­го­во­ров. Люди дела­ют свое дело (я гово­рю об аме­ри­кан­цах) холод­но и сдер­жан­но, но зато доб­ро­со­вест­но и пунк­ту­аль­но, без рус­ских неж­но­стей, но и без рус­ско­го наду­ва­тель­ства.

Я понял, что не ста­ну ни бога­тым, ни зна­ме­ни­тым в Аме­ри­ке и даже вряд ли зара­бо­таю чистой лите­ра­ту­рой себе на про­пи­та­ние — все восемь лет в США мне при­хо­дит­ся зани­мать­ся еще и жур­на­ли­сти­кой. Я понял, что нико­гда не буду писать об Аме­ри­ке, нико­гда не перей­ду на англий­ский язык.

У меня не оста­лось иллю­зий, кото­рые были на пер­вых порах, а ведь мно­гие из рус­ских писа­те­лей до сих пор во вла­сти иллю­зий. Им кажет­ся, что к ним, если не сего­дня, то зав­тра, ворвут­ся изда­те­ли и аген­ты с блан­ка­ми дого­во­ров в руках и будут выхва­ты­вать друг у дру­га руко­пи­си этих писа­те­лей. Ниче­го подоб­но­го нико­гда не про­ис­хо­ди­ло и не про­изой­дет.

Из рус­ских писа­те­лей добил­ся несо­мнен­но­го успе­ха один Иосиф Брод­ский. Осталь­ные, как пра­ви­ло, врут.

— В чем же при­чи­на неуспе­ха руко­пи­сей?

— Ну, во-пер­вых, дале­ко не все они так уж гени­аль­ны, хотя в эми­гра­ции напи­са­ны очень талант­ли­вые вещи: «Брай­тон Бич» Мар­ка Гир­ши­на, про­за Мило­слав­ско­го, стран­ные по жан­ру вещи Бах­ча­ня­на и так далее. Во-вто­рых, аме­ри­кан­цы, как мы зна­ем, в отли­чие от рус­ских чита­те­лей, пред­по­чи­та­ют соб­ствен­ную (а не импорт­ную) лите­ра­ту­ру и про­бле­ма­ти­ку. У них настоль­ко дина­мич­ная стра­на, здесь столь­ко все­го про­ис­хо­дит, что про­сто нет сил зани­мать­ся еще и замор­ски­ми про­бле­ма­ми. Здесь даже суще­ству­ет отча­сти почти­тель­ное, но в боль­шей сте­пе­ни иро­ни­че­ское выра­же­ние — «евро­пей­ский стиль». Так гово­рят о глу­бо­ких, изящ­ных, но явно неком­мер­че­ских кни­гах, мол, это заме­ча­тель­но, но нам это не подой­дет.

Когда я жалу­юсь, что три мои кни­ги в пере­во­де на англий­ский язык про­да­ют­ся в сред­нем по две тыся­чи экзем­пля­ров, то есть в коли­че­стве в сто раз мень­шем, чем сред­няя кни­га в СССР, то в ответ мне гово­рят: «А ты посмот­ри, в каком коли­че­стве здесь Ген­рих Бель про­да­ет­ся».

Вооб­ще если кни­га не ком­мер­че­ская, да еще и не об Аме­ри­ке, то ее судь­ба пред­ре­ше­на.

— Но ведь вы уже напи­са­ли кни­гу об Аме­ри­ке — «Ино­стран­ка».

— Мало того, я еще один роман закон­чил — «Фили­ал» назы­ва­ет­ся. Но эти кни­ги не об Аме­ри­ке. Собы­тия в них про­ис­хо­дят на аме­ри­кан­ском кон­ти­нен­те, но эти кни­ги не об Аме­ри­ке: цен­траль­ны­ми пер­со­на­жа­ми в них оста­ют­ся рус­ские эми­гран­ты.

Рус­ские писа­те­ли за гра­ни­цей вооб­ще очень ред­ко пере­хо­ди­ли на ино­стран­ную тема­ти­ку. Бунин напи­сал шедевр «Гос­по­дин из Сан-Фран­цис­ко», но ино­стра­нец у него услов­ный, все про­бле­мы раз­ре­ша­ют­ся на мета­фи­зи­че­ском уровне, нет живо­го лица, тем более, что герой — мерт­вец. Так что даже Бунин не решил­ся изоб­ра­зить (а, может, и не сумел изоб­ра­зить) живой тузем­ный харак­тер. Даже у Набо­ко­ва, заметь­те, рус­ские пер­со­на­жи — живые, а ино­стран­цы — услов­но-деко­ра­тив­ные. Един­ствен­ная живая ино­стран­ка у него — Лоли­та, но и она по харак­те­ру — типич­но рус­ская барыш­ня.

— Сто­и­ло ли писа­те­лю эми­гри­ро­вать?

— Сто­и­ло хотя бы пото­му, что для меня и для мно­гих дру­гих оста­вать­ся в Сою­зе было небез­опас­но. Кро­ме того, меня и моих дру­зей не печа­та­ли, во вся­ком слу­чае не печа­та­ли то, что было напи­са­но искренне и все­рьез. Я уехал, что­бы стать писа­те­лем, и стал им, осу­ще­ствив неслож­ный выбор меж­ду тюрь­мой и Нью-Йор­ком. Един­ствен­ной целью моей эми­гра­ции была твор­че­ская сво­бо­да. Ника­ких дру­гих идей у меня не было, у меня даже не было осо­бых пре­тен­зий к вла­стям: был одет, обут, и до тех пор, пока в совет­ских мага­зи­нах про­да­ют­ся мака­рон­ные изде­лия, я мог не думать о про­пи­та­нии. Если бы меня печа­та­ли в Рос­сии, я бы не уехал.

— Вы полу­чи­ли на Запа­де воз­мож­ность сво­бод­но и искренне обра­щать­ся к чита­тель­ской ауди­то­рии, даже сра­зу к двум — к рус­ско- и англо­языч­ной. В то вре­мя как в Рос­сии невоз­мож­но издать ни одной искрен­ней, прав­ди­вой кни­ги.

— Я могу пере­чис­лить сто (ну, не сто, так пять­де­сят во вся­ком слу­чае, или сорок) прав­ди­вых книг, издан­ных за послед­ние десять лет в Рос­сии. Разу­ме­ет­ся, там суще­ству­ет идео­ло­ги­че­ская конъ­юнк­ту­ра, систе­ма вне­твор­че­ских обсто­я­тельств, вли­я­ю­щих на твор­че­ский про­цесс, но тем не менее мно­гим хоро­шим писа­те­лям уда­лось сквозь нее про­рвать­ся — Шук­ши­ну, Искан­де­ру, Окуд­жа­ве.

Здесь, в Аме­ри­ке, тоже суще­ству­ет конъ­юнк­ту­ра — рыноч­ная. Она гораз­до мень­шее зло, чем идео­ло­гия, хотя бы пото­му, что талант­ли­вое про­из­ве­де­ние ока­зать­ся рыноч­ным может, а идео­ло­ги­че­ски выдер­жан­ным — нико­гда. Талант и рынок ино­гда сов­па­да­ют, а идео­ло­гия и талант не сов­па­да­ют нико­гда и ни при каких обсто­я­тель­ствах.

И все же рыноч­ная конъ­юнк­ту­ра тоже зло. На нее при­хо­дит­ся огля­ды­вать­ся, что-то менять в сво­ей рабо­те. В тыся­ча девять­сот восемь­де­сят вто­ром году я напи­сал «Запо­вед­ник», и мно­гие счи­та­ют, что это наи­бо­лее снос­ная из всех моих книг, так вот сей­час я «Запо­вед­ник» писать не стал бы, — это типич­но рос­сий­ская исто­рия, шан­сов удач­но издать ее по-англий­ски мало­ва­то.

— Есть писа­те­ли, кото­рые, живя здесь, обра­ща­ют­ся толь­ко к рус­ской ауди­то­рии.

— Жаль. У писа­те­ля-эми­гран­та есть огром­ное пре­иму­ще­ство — двой­ная ауди­то­рия. Все­гда есть запас­ная ауди­то­рия. И все­гда есть запас­ной изда­тель. Если ты пору­гал­ся с рус­ским изда­те­лем, что неслож­но, посколь­ку боль­шин­ство из них бед­ны, амби­ци­оз­ны, жули­ко­ва­ты и непро­фес­си­о­наль­ны, то уте­ша­ешь себя мыс­лью о том, что кни­га ско­ро вый­дет по-англий­ски. И наобо­рот, если тебе плю­нул в душу аме­ри­кан­ский изда­тель, ты гово­ришь: «Ну и лад­но, буду изда­вать­ся по-рус­ски, с рус­ским изда­те­лем я хоть пору­га­юсь на зна­ко­мом мне язы­ке…»

Из всех писа­те­лей-эми­гран­тов один Милан Кун­де­ра, чех, ска­зал, что он пишет для запад­ной ауди­то­рии. Повто­рить это вслед за ним я не решусь. Я не знаю, для кого я пишу. Спро­си­те пету­ха, для кого он кука­ре­ка­ет, или какую-нибудь оси­ну, для кого она машет вет­ка­ми?.. Суще­ству­ет мно­же­ство опре­де­ле­ний того, что такое лите­ра­ту­ра, в том чис­ле и пара­док­саль­ных. Это и све­де­ние лич­ных сче­тов, и пре­одо­ле­ние горе­стей, и жела­ние скрыть прав­ду о себе, и что-то, свя­зан­ное с полом, если верить несчаст­но­му Фрей­ду… Это еще и спо­соб убить вре­мя, это почет­ное хоб­би, рычаг дости­же­ния вла­сти и так далее. Опре­де­ле­ний мно­же­ство, и ни одно­го вра­зу­ми­тель­но­го.

- Что такое лите­ра­ту­ра и для кого мы пишем?

- Я лич­но пишу для сво­их детей, что­бы они после моей смер­ти все это про­чи­та­ли и поня­ли, какой у них был золо­той папа­ша, и вот тогда, нако­нец, запоз­да­лые сле­зы рас­ка­я­ния хлы­нут из их бес­сты­жих аме­ри­кан­ских глаз!

Источ­ник