Опыт реконструкции тревожных времен

То же самое мож­но ска­зать и о мас­штаб­ных изда­тель­ских под­бор­ках рома­нов исто­ри­че­ских. Попу­ляр­ность это­го жан­ра, поз­во­ля­ю­ще­го емки­ми сло­вес­ны­ми сред­ства­ми осу­ще­ствить выра­зи­тель­ную рекон­струк­цию дале­кой дав­но отгре­мев­шей эпо­хи, оче­вид­на. Исто­ри­че­ский роман – выиг­рыш­ный вари­ант свое­об­раз­ной «маши­ны вре­ме­ни», даю­щей чита­те­лю чудес­ную воз­мож­ность сво­бод­но пере­ме­щать­ся меж­ду отда­лен­ны­ми века­ми, ста­но­вить­ся неза­мет­ным «зева­кой», жад­но под­смат­ри­ва­ю­щим за про­ис­хо­дя­щим на пло­ща­ди древ­не­го горо­да или на поле дав­ней бит­вы.

Мне попа­лась в руки кни­га Б. Тума­со­ва «Васи­лий Тем­ный». Из празд­но­го любо­пыт­ства погру­зил­ся в чте­ние и обна­ру­жил для себя нема­ло любо­пыт­но­го. Мой фило­ло­ги­че­ский взгляд при­выч­но искал и нахо­дил соот­вет­ствия и пере­клич­ки с длин­ным рядом рос­сий­ских и запад­но­ев­ро­пей­ских исто­ри­че­ских повест­во­ва­ний, когда-либо про­чи­тан­ных.

Борис Евге­нье­вич Тума­сов – про­фес­сор Кубан­ско­го госу­дар­ствен­но­го тех­но­ло­ги­че­ско­го уни­вер­си­те­та. Чело­век он весь­ма зре­ло­го воз­рас­та: восемь­де­сят восемь лет. Юно­шей ушел доб­ро­воль­цем на фронт. После вой­ны учил­ся в Ростов­ском госу­дар­ствен­ном уни­вер­си­те­те на исто­ри­ко-фило­ло­ги­че­ском факуль­те­те. Рабо­тал учи­те­лем исто­рии, защи­тил кан­ди­дат­скую. В 1956 году нача­лась его дея­тель­ность вузов­ско­го пре­по­да­ва­те­ля. А с 1971 года ведет отсчет ори­ги­наль­ное лите­ра­тур­ное твор­че­ство Тума­со­ва как исто­ри­че­ско­го рома­ни­ста. Им напи­са­но более два­дца­ти рома­нов: «Мсти­слав» (1995), «Борис и Глеб» (2001), «Лже­д­мит­рий I» (2001), «Лже­д­мит­рий II» (2002), «Дмит­рий Пере­я­с­лав­ский. Жизнь неуем­ная» (2005), «Иван Моло­дой. Власть полын­ная» (2007), «Васи­лий Тем­ный» (2014).

А при­влек­ло меня как чита­те­ля к рома­ну о Васи­лии Тем­ном − отце буду­ще­го мос­ков­ско­го госу­да­ря Ива­на III – преж­де все­го береж­ное отно­ше­ние авто­ра к ресур­сам язы­ка, к выра­зи­тель­ным воз­мож­но­стям сло­ва. Без пре­уве­ли­че­ния мож­но ска­зать, что исто­ри­че­ский роман, соб­ствен­но, и начи­на­ет­ся с вер­но избран­но­го язы­ко­во­го стар­та − с поис­ка точ­но­го сло­ва во всем мно­го­об­ра­зии его изоб­ра­зи­тель­но-выра­зи­тель­ных воз­мож­но­стей, с поис­ка и обре­те­ния вер­ной повест­во­ва­тель­ной инто­на­ции. Эпо­ха долж­на «заго­во­рить» сама, сво­им голо­сом, пол­но­вес­но зазву­чать.

Алек­сей Тол­стой обрел дол­го­вре­мен­ный инте­рес к погру­же­нию в исто­рию после зна­ком­ства с при­ме­ча­тель­ным двух­том­ным тру­дом «Сло­во и дело госу­да­ре­вы», состав­лен­ным про­фес­со­ром Н. Новомберг­ским (Томск, 1909 – 1911). Эти кни­ги содер­жа­ли пуб­ли­ка­цию «пытош­ных актов» XVII века − запи­сей допра­ши­ва­е­мых в усло­ви­ях пыток.

Тол­стой при­зна­вал­ся впо­след­ствии: «В кон­це 16-го года покой­ный исто­рик В. В. Кал­лаш, узнав о моих пла­нах напи­сать о Пет­ре I, снаб­дил меня кни­гой: это были собран­ные про­фес­со­ром Новомберг­ским пыточ­ные запи­си XVII века, так назы­ва­е­мые дела «Сло­во и дело»… Я уви­дел, почув­ство­вал, ося­зал: рус­ский язык… Дья­ки и подья­чие Мос­ков­ской Руси искус­но запи­сы­ва­ли пока­за­ния, их зада­чей было сжа­то и точ­но, сохра­няя все осо­бен­но­сти речи пыта­е­мо­го, пере­дать его рас­сказ. Зада­ча в сво­ем роде лите­ра­тур­ная. И здесь я видел во всей чисто­те рус­ский язык… Это был язык, на кото­ром гово­ри­ли рус­ские лет уже тыся­чу, но никто нико­гда не писал… В судеб­ных, пыточ­ных актах – язык дела, там не гну­ша­лись «под­лой» речью, там рас­ска­зы­ва­ла, сто­на­ла, лга­ла, вопи­ла от боли и стра­ха народ­ная Русь. Язык чистый, про­стой, образ­ный, гиб­кий. Буд­то нароч­но создан­ный для вели­ко­го искус­ства».

Б. Тума­сов в романе «Васи­лий Тем­ный» как раз и стре­мит­ся выстро­ить повест­во­ва­ние, опи­ра­ясь на искон­ный рус­ский язык, осво­бож­ден­ный от более позд­них при­вне­се­ний, напла­сто­ва­ний, сви­де­тель­ству­ю­щих уже о дру­гих вре­ме­нах и дру­гих куль­тур­ных кон­так­тах. Конеч­но, перед нами не абсо­лют­но точ­ный «сле­пок» с реаль­ной рече­вой прак­ти­ки пят­на­дца­то­го сто­ле­тия, а доста­точ­но изящ­ная сти­ли­за­ция, к сред­ствам кото­рой так или ина­че неиз­беж­но обра­ща­ют­ся все исто­ри­че­ские писа­те­ли. Одна­ко тут все зави­сит от писа­тель­ской стра­те­гии, от гене­раль­ной худож­ни­че­ской уста­нов­ки.

Арха­и­за­ция рече­во­го сти­ля в исто­ри­че­ских повест­во­ва­ни­ях име­ет раз­ные вари­ан­ты. Есть так назы­ва­е­мая избы­точ­ная арха­и­за­ция, когда автор рома­на вынуж­ден сопро­вож­дать свой весь­ма муд­ре­ный и труд­но­чи­та­е­мый текст бес­чис­лен­ны­ми при­ме­ча­ни­я­ми вни­зу каж­дой стра­ни­цы или посто­ян­ны­ми отсыл­ка­ми к доста­точ­но объ­е­ми­сто­му сло­ва­ри­ку в кон­це кни­ги.

Для чита­те­ля это пред­став­ля­ет извест­ные неудоб­ства. Мно­гие лите­ра­ту­ро­ве­ды в каче­стве при­ме­ра такой сти­ле­вой прак­ти­ки обыч­но назы­ва­ют эпо­пею В. Язвиц­ко­го «Иван III – госу­дарь всея Руси». Чаще же исто­ри­че­ские рома­ни­сты при­бе­га­ют к арха­и­за­ции уме­рен­ной, когда на стра­ни­цу тек­ста при­хо­дит­ся все­го одно-два арха­ич­ных сло­ва или выра­же­ния, да и те раз­ны­ми спо­со­ба­ми объ­яс­ня­ют­ся тут же, в самом тек­сте.

Этим искус­ством мастер­ски вла­дел А. Н. Тол­стой: «От горо­да до само­го Дона кача­лись на яко­рях кораб­ли, бри­ган­ти­ны, гале­ры, катор­ги, лод­ки» или: «Раз­би­ли ков­ро­вые шат­ры, на хол­ме воткну­ли бун­чук – кон­ский хвост с полу­ме­ся­цем на высо­ком копье…» − здесь само «устрой­ство» фра­зы (где-то пере­чис­ли­тель­ная инто­на­ция, а где-то и пря­мое тол­ко­ва­ние) помо­га­ет непо­сред­ствен­но в тек­сте уяс­нить смысл непо­нят­но­го ныне уста­рев­ше­го сло­ва.

А быва­ет, поми­мо арха­и­за­ции, как мы зна­ем из исто­рии лите­ра­ту­ры, и прин­ци­пи­аль­но заяв­лен­ное, под­черк­ну­тое осо­вре­ме­ни­ва­ние ста­рин­но­го рече­во­го сти­ля, когда исто­ри­че­ский роман пишет­ся с явны­ми совре­мен­ны­ми поли­ти­че­ски­ми целя­ми и все исто­ри­че­ское (име­на, собы­тия, кон­флик­ты, про­стран­ства) – не более чем отвле­ка­ю­щий каму­фляж, посколь­ку глав­ное тут – зашиф­ро­ван­ное ост­ро­ак­ту­аль­ное поли­ти­че­ское выска­зы­ва­ние. Так Лион Фейхтван­гер писал роман «Лже-Нерон», имея в виду отнюдь не пер­со­ну антич­ной исто­рии, а совре­мен­но­го писа­те­лю немец­ко­го фюре­ра.

Тума­сов при­дер­жи­ва­ет­ся ори­ен­та­ции на уме­рен­ную арха­и­за­цию рече­во­го сти­ля. Читать кни­гу лег­ко, уста­рев­шие выра­же­ния, эко­ном­но вкрап­лен­ные в ткань про­из­ве­де­ния, не застав­ля­ют неожи­дан­но спо­ты­кать­ся на незна­ко­мом сло­ве и спеш­но обра­щать­ся за помо­щью к спра­воч­ни­кам. Повест­во­ва­ние льет­ся есте­ствен­но, даже с извест­ной музы­каль­ной плав­но­стью. Полу­ча­ешь истин­ное удо­воль­ствие от бес­при­мес­ной рус­ской речи с корот­ки­ми и емки­ми сло­ва­ми, лако­нич­ны­ми обо­ро­та­ми, за кото­ры­ми чув­ству­ет­ся вполне понят­ный чело­ве­че­ский эмо­ци­о­наль­ный порыв или внят­ный жест.

Опи­сы­ва­е­мая в романе Рос­сия еще не ста­ла той Рос­си­ей, какую мы зна­ем по более позд­ней оте­че­ствен­ной исто­рии XVIII – XIX веков. Это отно­си­тель­но неболь­шое про­стран­ство, а вокруг необъ­ят­ные про­сто­ры, отку­да исхо­дят посто­ян­ные угро­зы (с запа­да ляхи и лит­ви­ны, с восто­ка ордын­цы). Поэто­му кня­зья – Борис Твер­ской, Юрий Дмит­ри­е­вич, Иван Можай­ский, Васи­лий Васи­лье­вич − изоб­ра­же­ны в двой­ном изме­ре­нии: в повсе­днев­но-быто­вом («Дав­но уже топи­ли в избах печи, в кня­жьих хоро­мах жгли бере­зо­вые дро­ва, и их дух поплыл по пала­там. Бояре при­ез­жа­ли в Думу в шубах доро­го­го меха, в шап­ках высо­ких, гор­лат­ных, на ногах сапо­ги валя­ные, битые сво­и­ми дво­ро­вы­ми посто­ва­ла­ми») и гео­по­ли­ти­че­ском. Мы ста­но­вим­ся сви­де­те­ля­ми их раз­мыш­ле­ний о необ­хо­ди­мо­сти обще­рус­ско­го еди­не­ния, о воз­мож­ных выго­дах и рис­ках при при­ня­тии того или ино­го судь­бо­нос­но­го реше­ния, о досад­ных интри­гах, о веро­ят­ных воен­но-поли­ти­че­ских сою­зах.

По-чело­ве­че­ски близ­кие раз­го­во­ры пер­со­на­жей исто­ри­че­ско­го рома­на, неброс­кие, но умест­ные быто­вые дета­ли сокра­ща­ют дистан­цию меж­ду чита­те­лем и изоб­ра­жа­е­мым миром, созда­ют атмо­сфе­ру искрен­не­го дове­рия к повест­во­ва­те­лю, осу­ществ­ля­ю­ще­му исто­ри­ко-пси­хо­ло­ги­че­скую рекон­струк­цию дав­ней поры рус­ской жиз­ни. Жиз­ни, в кото­рой были свои стра­сти (порой неуем­ные!), свои радо­сти, тре­во­ги и невзго­ды. Мы начи­на­ем пони­мать моти­вы совер­ша­е­мых геро­я­ми поступ­ков, раз­де­ля­ем доса­ду и оза­бо­чен­ность этих отда­лен­ных века­ми наших сооте­че­ствен­ни­ков. Мы ощу­ща­ем себя внут­ри это­го неустой­чи­во­го, тре­вож­но­го и тра­ги­че­ско­го вре­ме­ни вели­ко­го кня­зя Васи­лия Тем­но­го. Мы ведь и сего­дня живем внут­ри по-сво­е­му тре­вож­но­го и труд­но­го вре­ме­ни.

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Сам­ГУ.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та» № 16 – 17 (83 – 84) за 2015 год