“Всё для тебя, дорогая!”: практики мещанского говорения

Отку­да берет­ся исто­ри­че­ская память? Отку­да ей взять­ся у тех, кто «пона­е­ха­ли» в город, соткан­ный из пона­е­хав­ших? Мож­но ли корен­ным жите­лям села иссле­до­вать в науч­ном плане дво­рян­скую куль­ту­ру? А искон­ным горо­жа­нам изу­чать мен­та­ли­тет кре­стьян­ства?

Но, как пра­ви­ло, искон­ные горо­жане изу­ча­ют кре­стьян­ство в те эпо­хи, когда в каче­стве аль­тер­на­ти­вы мож­но изу­чать толь­ко рабо­чий класс. А вот искон­ные жите­ли села очень быст­ро стре­мят­ся захва­тить урба­ни­сти­че­ские цен­но­сти как в повсе­днев­ном, так и в интел­лек­ту­аль­ном плане. При­вы­ка­ют в них жить и вот уже гнев­но топа­ют нога­ми и розо­ве­ют, если кому-нибудь при­хо­дит в голо­ву усо­мнить­ся в их интел­ли­гент­ском ста­ту­се.

Какая речь? Какое про­шлое? Какие диван­ные подуш­ки и томи­ки сти­хов Над­со­на на ста­рой эта­жер­ке? Какие мещан­ские доми­ки? Какие ста­рин­ные откры­точ­ки общи­ны свя­той Евге­нии, под­пи­сан­ные на Рож­де­ство и отправ­лен­ные в кон­то­ру бра­тьев Кре­стов­ни­ко­вых? А вот вы, искон­ные жите­ли горо­да, вы – не смей­те лезть к нам в дерев­ню! Вы все­гда у нас буде­те чужа­ка­ми!

Мы к вам в город при­ез­жа­ем со сво­им уста­вом. А вы – вы не зна­е­те, как стра­да­ла дерев­ня, вы не уме­е­те оде­вать­ся пра­виль­но, не уме­е­те вести себя пра­виль­но, не уме­е­те гово­рить пра­виль­но. Вы – у нас чужие. А мы в горо­де – свои!

И зна­е­те, милые горо­жане, поче­му так про­ис­хо­дит? Пото­му что вас, искон­ных жите­лей Сама­ры, очень мало. И вы, искон­ные жите­ли Сама­ры, очень дели­кат­ны. Вам не жал­ко для при­шель­цев ваше­го исто­ри­че­ско­го цен­тра, ваших исто­ри­че­ских памят­ни­ков, вашей куль­ту­ры, вку­са, тра­ди­ций, речи, тек­стов пове­де­ния – вам ниче­го не жал­ко. Поэто­му вас тут же ото­всю­ду сме­та­ют. С под­мост­ков сцен, с уни­вер­си­тет­ских кафедр, с Некра­сов­ской, с Ленин­град­ской, с Алек­сея Тол­сто­го, с Вен­це­ка, с Фрун­зе.

Не успе­ли вы еще раз­ве­сить ваши цвет­ные жал­кие оде­яль­ца на верев­ках, как вас рас­се­ли­ли в новое ком­форт­ное жилье. А ваша осо­бая самар­ская речь? Да в сель­ских шко­лах тоже уме­ют писать сочи­не­ния. Читать худо­же­ствен­ную лите­ра­ту­ру и утвер­ждать, что о мещан­стве в Рос­сий­ской импе­рии уже дав­но выска­за­лась рус­ская клас­си­ка. А ты, малень­кий самар­ский меща­нин, хра­нишь свою испи­сан­ную кра­си­вым почер­ком откры­точ­ку 1916 года и пони­ма­ешь, что с этой сво­ей откры­точ­кой ты абсо­лют­но не нужен горо­ду, кото­рый любит «здесь и сей­час», ценит «удоб­ство», покло­ня­ет­ся кон­фор­миз­му, сып­лет на тро­туа­ры песок, что­бы удоб­но было ходить…

Я толь­ко что вер­ну­лась из Петер­бур­га… Такое было стре­ми­тель­ное и неожи­дан­ное бег­ство в этот город. Убе­га­ла, ранен­ная в про­фес­си­о­наль­ной сфе­ре линг­ви­сти­че­ски­ми стра­стя­ми, в мороз, бро­сив на уни­вер­си­тет­ской сто­ян­ке маши­ну и забыв теп­лую шап­ку и вареж­ки. Про­сто бежа­ла прочь. Само­лет. И вот уже я в белой-белой питер­ской пур­ге.

Мяг­кой пур­ге. Вол­шеб­ной пур­ге. Пур­га лепит мне на лице счаст­ли­вые слез­ки. Туск­лый изу­мруд про­мок­ших кана­лов баю­ка­ет. И вез­де чистая-чистая снеж­ная гладь. Решет­ки, огра­ды, гор­гу­льи и анге­лы укры­лись белым сне­гом. Ты сколь­зишь, пада­ешь ост­ры­ми колен­ка­ми в тон­ких кол­гот­ках на ели­се­ев­ские леден­цы тро­туа­ров. Неудоб­но – страсть! Кра­си­во – страсть! И пони­ма­ешь: этот номер не прой­дет с Сама­рой! Сама­ре нуж­но, что­бы было не кра­си­во, а удоб­но. В каж­дом горо­де есть искон­ные и приш­лые жите­ли. Петер­бург изоби­лу­ет при­ез­жи­ми, как и любая дру­гая сто­ли­ца мира. Но все­гда чрез­вы­чай­но важ­но, чья атмо­сфе­ра силь­нее! Исто­ри­че­ской памя­ти места или тех, кто избрал это место сво­ей тер­ри­то­ри­ей.

Сама­ре не хва­та­ет исто­ри­че­ской памя­ти. Ей не хва­та­ет осо­бой самар­ской поро­ды. Весь худо­же­ствен­ный смысл выра­зи­тель­но­сти этой поро­ды заклю­чен не в том, хоро­ша или пло­ха ее соци­аль­ная сущ­ность, а в том, что в этой поро­де сидит, как древ­ний гвоздь, исто­ри­че­ская память.

Все все­гда при­вык­ли поло­жи­тель­но оце­ни­вать тот факт, что в годы Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны Куй­бы­шев стал «вто­рой сто­ли­цей» и в него были эва­ку­и­ро­ва­ны круп­ней­шие про­мыш­лен­ные пред­при­я­тия. Но вот имен­но с тех пор нача­ла изме­нять­ся соци­аль­ная при­ро­да горо­да. Стал про­па­дать его чудес­ный мещан­ско-купе­че­ский стиль. А тут еще и вооду­шев­лен­ная борь­ба с мещан­ством совет­ских вре­мен.

Я вот тоже люби­тель­ни­ца все под­за­быть. Совер­шен­но уже нача­ла забы­вать эту борь­бу пар­тий­ных и ком­со­моль­ских собра­ний за идей­ный облик. Все ста­ло казать­ся по про­ше­ствии вре­ме­ни милым и без­обид­ным. Но ведь у нас как? Толь­ко дай клич на борь­бу с мещан­ством – и сно­ва все нач­нут бороть­ся…

Я до сих пор пом­ню, как один вид­ный совре­мен­ный функ­ци­о­нер в свою быт­ность заву­чем в шко­ле, пре­зри­тель­но сжав губы в ниточ­ку, кинул в мою сто­ро­ну: «Она не любит пио­не­ров». А я сто­я­ла перед ним – самая насто­я­щая вос­тор­жен­ная пио­нер­ка, но толь­ко воз­му­тив­ша­я­ся циниз­мом мето­дов функ­ци­о­не­ра. И «не любит пио­не­ров» из его уст зву­ча­ло как «не любит Роди­ну». Я пом­ню: мне ста­ло страш­но.

В доме с эрке­ром на ули­це Ленин­град­ской, осве­ща­е­мом насквозь закат­ны­ми солн­ца­ми над Вол­гой, жила слав­ная мещан­ская семья Гри­го­рье­вых-Тер­ман. Мами­ны «мещан­ские кор­ни». Гри­го­рье­вы до рево­лю­ции пере­хо­ди­ли из куп­цов в мещане, вла­де­ли парик­ма­хер­ски­ми, бака­лей­ны­ми лав­ка­ми, слу­жи­ли при­каз­чи­ка­ми, садов­ни­ка­ми в домах у самар­ских бога­чей. В нашей семье сохра­ни­лись тол­стые аль­бо­мы с фото­гра­фи­я­ми, на кото­рых в бас­ки­нах и костю­мах-трой­ках, кар­ту­зах и с рука­ва­ми жиго кра­су­ют­ся мещан­ские пароч­ки.

В доме с эрке­ром дожи­ва­ли свой век Олим­пи­а­да Леон­тьев­на Гри­го­рье­ва и ее муж Миха­ил Тер­ман. Липу­ня, или тетя Липа, как ее зва­ли в семье, носи­ла рыжий шиньон на седых воло­сах и кра­си­ла губы вздор­ной мор­ков­ной пома­дой. У дяди Миши были тон­кие манер­ные уси­ки и гита­ра с накле­ен­ны­ми херу­ви­ма­ми.

Мы при­хо­ди­ли в этот дом с мамой. Мама была смуг­лая кра­са­ви­ца, лад­ная, с тол­стой косой, ядре­ная, самар­ская, корен­ная. Щеки све­ти­лись как зим­ние ябло­ки. Кра­са­ви­ца! Я была блед­ная и в бла­го­род­но­го мыши­но­го цве­та пла­тьях, ото­ро­чен­ных воло­год­ски­ми кру­же­ва­ми. Блед­ная немощь, одно сло­во. И когда дядя Миша видел маму, он при­па­дал на одно коле­но, хва­тал гита­ру и испол­нял отры­вок из арии: «Кто та, в мали­но­вом бере­те, с послом испан­ским гово­рит?!». А я тихо сколь­зи­ла к ста­рин­но­му трю­мо с изо­гну­ты­ми ваза­ми в сти­ле модерн и заби­ва­лась неслыш­но в плю­ше­вые подуш­ки ста­рин­но­го крес­ла.

Все в семей­стве Гри­го­рье­вых-Тер­ман умер­ли. И мама при­нес­ла мне мешок с их ста­рин­ны­ми пись­ма­ми и фото­гра­фи­я­ми. В пер­вое мгно­ве­ние я ощу­ти­ла себя млад­шим сыном мель­ни­ка. А потом поня­ла, что это уди­ви­тель­ное богат­ство. Часть буду­щей кни­ги. Кото­рая долж­на рас­ска­зать не о моей семье, а о мещан­ской речи. Как и те уни­каль­ные доку­мен­ты, кото­рые уда­лось най­ти в госу­дар­ствен­ном архи­ве Самар­ской обла­сти, посвя­щен­ные мещан­ству и его язы­ко­вой кар­тине мира.

Пись­ма, сохра­нив­ши­е­ся в пода­рен­ном мне меш­ке, писа­лись Олим­пи­а­дой Гри­го­рье­вой ее доче­ри Тама­ре в апо­гей совет­ской эпо­хи и борь­бы с мещан­ством. В апо­гей «смы­чек горо­да и села». В апо­гей уни­что­же­ния искон­но­го самар­ско­го дис­кур­са при­ез­жей интел­ли­ген­ци­ей, рабо­чим клас­сом и кол­хоз­ным кре­стьян­ством…

«Доро­гая моя Киса!.. Очень рада, что ты купи­ла паль­то и тет­кам бере­ты… На счет бус сама не знаю, что писать, на база­ре цыган­ки про­да­ют их по 50 и 60 р. По-мое­му купи, а глав­ное купи, что тебе нуж­но… Зря день­ги не бро­сай и ерун­ды не поку­пай, мож­но при­об­ре­сти рубаш­ки муж­ские без рука­вов, они здесь 120 – 130 р. Перед тет­ка­ми не остра­мись, при­ве­зи, что про­си­ли (Лена про­си­ла сум­ку тем­ную)… Купи себе кра­си­вый зонт обя­за­тель­но, обуй себе ноги, ботин­ки поку­пай на меху. Тур­ка [так в семье назы­ва­ли дядю Мишу] гово­рит, что в Риге очень хоро­шо шьют, одной отды­ха­ю­щей сде­ла­ли макин­тош очень хоро­шо… Тому­ся! У отца беда! Сня­ли с голо­вы шля­пу – он в боль­шом уда­ре, ходит без голов­но­го убо­ра, так что тебе новая забо­та купить ему шля­пу… Сыта ли ты, моя дочень­ка? Очень рано соску­чи­лась по дому! Если уви­дешь цыган­скую рас­цвет­ку вро­де моей, то при­ве­зи… Очень бла­го­дар­на Шуроч­ке и ее маме за вни­ма­ние к тебе. Ну пока, до сви­да­ния. Желаю быть здо­ро­вой и купить все по душе. Целую сво­е­го цып­лен­ка. Мама. Сколь­ко запла­ти­ла за паль­то? С мехом или нет?»

«Здрав­ствуй моя род­ная дочень­ка! Сего­дня полу­чи­ли от тебя еще пись­мо с дву­мя открыт­ка­ми, очень смеш­ная коза, зачем ты так выгну­ла зад? Нож­ки и бед­ра заме­ча­тель­ны, мор­доч­ка тоже, но левая рука и поза урод­ли­вы… я тебе все­гда гово­рю, как надо дер­жать руки, чтоб они выхо­ди­ли пол­нее, и вооб­ще все позы ста­рые, при­ду­май снять­ся ори­ги­наль­нее… Взя­ла из лом­бар­да свое пла­тье и туфли. Туфли про­да­ла, купи­ла муф­ту, а пла­тье мое там носи­ли, испач­ка­ли крас­ным вином и вооб­ще затас­ка­ли, без­об­ра­зие, я это­му нико­гда бы не пове­ри­ла, но это факт, ворот­ни­чок при­ши­ли по-сво­е­му… Ужас­но рас­стро­и­лась полу­чив от тебя пись­мо где ты пишешь, что сожгла воло­сы… Пар­ши­вая непо­слуш­ная дрянь дев­чон­ка, нико­гда меня не слу­ша­ешь, я жда­ла-жда­ла, когда ты будешь с длин­ны­ми воло­са­ми и вот финал!.. Ну за твои непо­слу­ша­нья ходи уро­дом!.. 1‑й сни­мок мне понра­вил­ся, мося хоро­шая, толь­ко зря ты пря­чешь ноги, а грудь и руки выстав­ля­ешь, у тебя нож­ки и бед­ра очень хоро­шие, а ты их спря­та­ла за подру­гу… Есть ли вокруг тебя уха­же­ры?».

Пись­мо № 2 напи­са­но коря­вым почер­ком с чер­ниль­ны­ми кляк­са­ми: «Доро­гой цып­ле­нок! Пишу тебе пись­мо под пара­ми шам­пан­ско­го, обмы­ва­ем сей­час маши­ну пока «моск­вич» так как до «побе­ды» еще не дошла оче­редь… Здо­ро­ва ли ты моя киса бес­цен­ная?.. При­шли с бол­гар­ки, а у нас пир горой. Твой дядя Коля опять име­ет воз­люб­лен­ную в лице неоду­шев­лен­но­го пред­ме­та… Изви­ни, очки не нашла и пишу, при­щу­рив гла­за… Целую тебя креп­ко-креп­ко. Твоя мама. Про­да­ла твою юбку за 115 руб­лей. 5 октяб­ря 1954 г.»…

Зоя Кобо­зе­ва 

Док­тор исто­ри­че­ских наук, про­фес­сор Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Фото из семей­но­го архи­ва авто­ра

Пол­ный вари­ант ста­тьи, опуб­ли­ко­ван­ной

в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 2 (90) за 2016 год