Города, страны, континенты в литературных отражениях

Мы открываем новую рубрику «Страницы литературной метагеографии». Самара находится если не в центре, то в одном из срединных мест огромной Евразии. Отсюда естественное желание живущего тут посмотреть, что называется, окрест. Вобрать впечатления от созерцания других мест. Понять уклад чужой жизни. Породниться с огромной планетой. Масштаб широкого континентального мышления не позволяет ограничиваться только своим уголком. Огромный внешний мир с его знаменитыми и малоизвестными городами, тихими поселениями, заповедными и укромными «затерянными мирами» живет во многих тысячах литературных отражений. Такие отражения и составляют уникальную метагеографию – свод субъективных образов земных пространств. Эти образы множатся, наслаиваются один на другой.

У каждого из нас своя Самара, своя Москва, свой Петербург, своя Сибирь, своя Африка. Пространственные образы формировались по-разному: что-то появилось в результате непосредственного опыта жизни в этих местах, что-то пришло из книг, фильмов, фотоальбомов, рассказов знакомых, телепередач. Причем эти образы не статичны. В зависимости от нашего возраста, событий персональной жизни, профессиональных интересов, культурного багажа, даже мимолетных ситуаций восприятие знакомых или незнакомых пространств меняется. Восьмидесятилетний старец смотрит на родной город или на далекий континент другими глазами, нежели десятилетний школьник. В статьях новой рубрики мы попытаемся перелистать страницы этой гигантской литературной метагеографии…

Твор­че­скую судь­бу мож­но опре­де­лить по-раз­но­му. Сре­ди вели­ко­го мно­же­ства подоб­ных опре­де­ле­ний воз­мож­но и такое: жизнь писа­те­ля – это бес­ко­неч­ный роман с про­стран­ством. Даже, вер­нее, со мно­ги­ми про­стран­ства­ми. Их в самом деле нема­ло – этих про­стран­ствен­ных сфер. Есть ближ­ний круг – те топо­сы, с кото­ры­ми свя­за­на каж­до­днев­ная жизнь писа­те­ля во всем мно­го­об­ра­зии лич­ност­ных кон­так­тов и отно­ше­ний. Наблю­де­ния над этой сре­дой дают худож­ни­ку мно­гое для пони­ма­ния чело­ве­че­ских харак­те­ров и меха­низ­мов соци­аль­но­го вза­и­мо­дей­ствия.

Есть даль­ний круг, состо­я­щий из оте­че­ствен­ных и чуже­зем­ных про­странств, опыт пости­же­ния кото­рых при­об­ре­та­ет­ся в ходе дело­вых поез­док, вынуж­ден­ных мигра­ций, мучи­тель­ных ски­та­ний. В этой бес­пре­дель­но широ­кой про­стран­ствен­ной сфе­ре писа­те­лю откры­ва­ют­ся горо­да, стра­ны, кон­ти­нен­ты. Идет при­об­ще­ние к гло­баль­но­му сооб­ще­ству зем­лян. При­об­ре­та­е­мая широ­та взгля­да, несо­мнен­но, вли­я­ет на цен­ност­ную шка­лу писа­тель­ской Лич­но­сти.

А есть еще внут­рен­нее про­стран­ство, соб­ствен­ный духов­ный и душев­ный мир, в кото­рый писа­тель на про­тя­же­нии сво­ей твор­че­ской жиз­ни вгля­ды­ва­ет­ся с нема­лым инте­ре­сом и энту­зи­аз­мом – в «тай­ное тай­ных» глу­бин пер­со­наль­но­го «Я».

«Боль­шое видит­ся на рас­сто­я­нии». Писа­тель путе­ше­ству­ю­щий, откры­ва­ю­щий новые зем­ли, неиз­беж­но будет луч­ше пони­мать и мас­штаб раз­ных вели­чин оте­че­ствен­но­го бытия, ост­рее вос­при­мет зов «род­ных осин». Пре­сло­ву­тый «кулик», без­до­ка­за­тель­но «хва­ля­щий свое боло­то», стра­да­ет, как пра­ви­ло, узо­стью про­стран­ствен­но­го мыш­ле­ния. Он лишен глав­но­го ана­ли­ти­че­ско­го инстру­мен­та – спо­соб­но­сти сопо­ста­вить. И, напро­тив, писа­тель, име­ю­щий бога­тый опыт срав­ни­тель­но­го вос­при­я­тия «сво­е­го» и «чужо­го», будет выгля­деть куда более авто­ри­тет­ным и объ­ек­тив­ным опи­са­те­лем оте­че­ствен­ных про­странств и жиз­нен­ных реа­лий.

И это понят­но – в вос­при­я­тии «сво­е­го» про­стран­ства нам порой не хва­та­ет эффек­та отстра­не­ния, взгля­да со сто­ро­ны. Ведь «свое» при­мель­ка­лось, дав­но ста­ло при­выч­ным фоном. В нашем вос­при­я­тии рутин­ной повсе­днев­но­сти уже нет эле­мен­та удив­ле­ния. А без удив­ле­ния невоз­мож­но обна­ру­жить необыч­ное, новое, открыть стран­ное в ста­ром. Петер­бург, уви­ден­ный петер­бурж­цем Бло­ком, и Петер­бург, уви­ден­ный моск­ви­чом Андре­ем Белым, суть раз­ные горо­да. Надо быть выход­цем из уезд­ной Лебе­дя­ни Евге­ни­ем Замя­ти­ным, что­бы обна­ру­жить в 1916 году в англий­ской жиз­ни непри­выч­ные, стран­ные чер­ты маши­но­по­до­бия, а в жите­лях – эле­мен­ты мане­кен­но­сти. Вспом­ним, как опи­сы­ва­ют­ся оби­та­те­ли Дже­смон­да в пове­сти «Ост­ро­ви­тяне».

«Вос­крес­ные джентль­ме­ны, как извест­но, изго­тов­ля­лись на одной из дже­смондских фаб­рик и в вос­кре­се­нье утром появ­ля­лись на ули­цах в тыся­чах экзем­пля­ров – вме­сте с вос­крес­ным номе­ром «Жур­на­ла при­хо­да Сэнт-Инох». Все с оди­на­ко­вы­ми тро­стя­ми и в оди­на­ко­вых цилин­драх, вос­крес­ные джентль­ме­ны со встав­ны­ми зуба­ми почтен­но гуля­ли по ули­цам и при­вет­ство­ва­ли двой­ни­ков.

– Пре­крас­ная пого­да, не прав­да ли?

– О, да, вче­ра была зна­чи­тель­но хуже…

Затем джентль­ме­ны слу­ша­ли про­по­ведь вика­рия Дьюли о мыта­ре и фари­сее. Воз­вра­ща­ясь из церк­ви, каким-то чудом нахо­ди­ли сре­ди тыся­чи оди­на­ко­вых, отпе­ча­тан­ных на фаб­ри­ке, свой дом. Не торо­пясь обе­да­ли, раз­го­ва­ри­вая с семей­ством о пого­де. Пели с семей­ством гим­ны и ожи­да­ли вече­ра, что­бы пой­ти с семей­ством в гости».

В бес­пре­стан­но попол­ня­ю­щем­ся арсе­на­ле миро­вой лите­ра­ту­ры мы най­дем целые биб­лио­те­ки книг-путе­ше­ствий, путе­вых днев­ни­ков, лите­ра­тур­ных откро­ве­ний фило­соф­ству­ю­щих стран­ни­ков. От этих книг веет пря­ной экзо­ти­кой Восто­ка, оке­ан­ски­ми штор­ма­ми Южно­го полу­ша­рия, осве­жа­ю­щи­ми вет­ра­ми скан­ди­нав­ских фьор­дов, сухо­ве­я­ми Ари­зо­ны, ледя­ным дыха­ни­ем без­молв­ству­ю­щей Арк­ти­ки.

Писа­тель-путе­ше­ствен­ник, созер­цая чере­ду маня­щих про­странств, неиз­беж­но выде­ля­ет в них смыс­ло­вые доми­нан­ты, некие актив­ные точ­ки, на кото­рых пре­иму­ще­ствен­но фоку­си­ру­ет­ся его взгляд. Восток непред­ста­вим без шум­но­го, мно­го­го­ло­со­го база­ра. Пор­то­вые горо­да удив­ля­ют сво­и­ми гава­ня­ми с гигант­ски­ми оке­ан­ски­ми лай­не­ра­ми. Вене­ция, конеч­но же, манит сво­и­ми мно­га­жды вос­пе­ты­ми кана­ла­ми с гон­до­лье­ра­ми. Огром­ные совре­мен­ные мега­по­ли­сы, нахо­дя­щи­е­ся на пере­крест­ке миро­вых дорог, впе­чат­ля­ют сво­и­ми гран­ди­оз­ны­ми дети­ща­ми инду­стри­аль­ной эры − аэро­пор­та­ми-хаба­ми. В США при­тя­ги­ва­ют к себе про­стор­ные наци­о­наль­ные пар­ки с их каньо­на­ми, водо­па­да­ми, секвой­я­ми, йел­ло­устон­ски­ми гей­зе­ра­ми, нетро­ну­тым живот­ным цар­ством.

Мар­ке­ра­ми «чужо­го» пости­га­е­мо­го писа­те­лем ново­го про­стран­ства часто высту­па­ют насе­ля­ю­щие это про­стран­ство люди. Весь­ма любо­пыт­но в дан­ном отно­ше­нии эссе Вла­ди­ми­ра Набо­ко­ва «Кем­бридж», свя­зан­ное с пери­о­дом сту­ден­че­ской жиз­ни писа­те­ля. Автор отме­ча­ет чер­ты ради­каль­но­го несход­ства меж­ду рус­ски­ми и англий­ски­ми сту­ден­та­ми, живу­щи­ми в зна­ме­ни­том уни­вер­си­тет­ском горо­де. Клю­че­вым кон­цеп­том эссе ста­но­вит­ся упо­ми­на­ние о незри­мой стене, раз­де­ля­ю­щей этих раз­ных по мен­та­ли­те­ту, при­выч­кам и житей­ско­му укла­ду моло­дых людей: «Меж­ду ними и нами, рус­ски­ми, − некая сте­на стек­лян­ная; у них свой мир, круг­лый и твер­дый, похо­жий на тща­тель­но рас­цве­чен­ный гло­бус. В их душе нет того вдох­но­вен­но­го вих­ря, бие­ния, сия­ния, пля­со­во­го неистов­ства, той зло­бы и неж­но­сти, кото­рые заво­дят нас, Бог зна­ет, в какие небе­са и без­дны; у нас быва­ют мину­ты, когда обла­ка на пле­чо, море по коле­но, − гуляй, душа! Для англи­ча­ни­на это непо­нят­но, ново, пожа­луй, заман­чи­во. Если, напив­шись, он и буя­нит, то буян­ство его шаб­лон­но и бла­го­душ­но, и, гля­дя на него, толь­ко улы­ба­ют­ся блю­сти­те­ли поряд­ка, зная, что извест­ной чер­ты он не пере­сту­пит. А с дру­гой сто­ро­ны, нико­гда самый разъ­им­чи­вый хмель не заста­вит его рас­чув­ство­вать­ся, ого­лить грудь, хлоп­нуть шап­ку оземь…»

Автор эссе пора­жа­ет­ся непри­выч­ным нор­мам, пра­ви­лам и запре­там, под­чи­ня­ю­щим себе повсе­днев­ную жизнь так назы­ва­е­мо­го сту­ден­че­ско­го брат­ства. Понят­но, что за пер­вым рядом впе­чат­ле­ний, порой досад­ных и даже раз­дра­жа­ю­щих, при­хо­дит вто­рой ряд и тре­тий. Чело­век вжи­ва­ет­ся в новую для него реаль­ность, осва­и­ва­ет­ся в ней, сам ста­но­вит­ся ее есте­ствен­ной частью.

Пости­гая чуже­зем­ные про­стран­ства, писа­тель на самом деле очень часто торит доро­гу к само­му себе, ведь любое путе­ше­ствие – это слож­ный, порой рис­ко­ван­ный и мучи­тель­ный путь к себе истин­но­му, поэтап­ное вос­хож­де­ние к вер­хов­ным авто­ри­тет­ным инстан­ци­ям, состав­ля­ю­щим нрав­ствен­ный мир Лич­но­сти. И духов­ное про­стран­ство чело­ве­ка, и про­стран­ство внеш­не­го по отно­ше­нию к чело­ве­ку мира (то есть про­стран­ство горо­да, стра­ны, кон­ти­нен­та, целой пла­не­ты!), и, нако­нец, про­стран­ство Куль­ту­ры со все­ми ее выся­ми и глу­би­на­ми явля­ют сооб­ща­ю­щи­е­ся меж­ду собой сфе­ры.

***

А пото­му чрез­вы­чай­но инте­рес­но, небес­по­лез­но, а порой и поучи­тель­но зна­ко­мить­ся с самы­ми раз­но­пла­но­вы­ми лите­ра­тур­ны­ми отра­же­ни­я­ми наше­го измен­чи­во­го и мно­го­мер­но­го мира. В этих текстах инте­рес­но все – и отра­жен­ные иные про­стран­ства, и сам наблю­да­тель, и пред­по­ла­га­е­мое наше чита­тель­ское отно­ше­ние.

Сер­гей Голуб­ков

Док­тор фило­ло­ги­че­ских наук, заве­ду­ю­щий кафед­рой рус­ской и зару­беж­ной лите­ра­ту­ры Самар­ско­го уни­вер­си­те­та.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», № 24 (102) за 2016 год