У самарских собственная гордость

Самар­ский народ – народ осо­бен­ный. Пом­ню, отве­чаю я в Гне­син­ке лет 40 назад на заня­ти­ях по немец­ко­му, рас­суж­даю про место сво­е­го рож­де­ния. Све­точ наш, наша гне­син­ская КГБ, Кубор­ская Гали­на Бори­сов­на, с рас­ту­щим удив­ле­ни­ем вслу­ши­ва­ет­ся. А я от рас­те­рян­но­сти (язык-то все же чужой, туго­ва­то под­да­ет­ся) гово­рю, что наша Сама­ра – место совер­шен­но осо­бен­ное. Ганц без­он­дерс, так ска­зать. И насе­ле­ние тоже. КГБ резон­но пере­спра­ши­ва­ет: «Ну и чем же оно такое осо­бен­ное?» – «Да вот вы бы сами посмот­ре­ли». Ну и посмот­рит. Лет через 20 ста­нет в Сама­ру ездить, что­бы вме­сте со сво­им мужем, заме­ча­тель­ным чуваш­ским поэтом Ген­на­ди­ем Айги, участ­во­вать в рус­ско-немец­ко-чуваш­ско-швед­ско-еврей­ских поэ­ти­че­ских поси­дел­ках.

Самар­ские фла­мин­го

Да, обще­ство сме­шан­ное. Из кого же оно состо­ит? Каков он, «самар­ско­го наро­да атом»? И поче­му он такой? Что, кор­мят нас чем-то осо­бен­ным? Ведь, как извест­но, чело­век есть то, что он ест. Видим это на при­ме­ре фла­мин­го. Основ­ная его пища – крас­но­ва­тые мел­кие рач­ки, криль. С тру­дом верит­ся. Но зоо­ло­ги все­рьез утвер­жда­ют: наешь­ся вдо­воль кри­ля – покрас­не­ешь. Если ты фла­мин­го, разу­ме­ет­ся. Мы сле­ду­ем тому же зако­ну при­ро­ды, что и фла­мин­го: мно­го в пище кри­ля – и пла­ме­не­ют наши перья. Мень­ше кри­ля – блед­нее опе­ре­ние.

Вот и мы. Кто пла­мен­но-ал, кто блед­но-розов. А где нас пасут? Щип­лем зеле­ную трав­ку язы­ка, про­из­рас­та­ю­щую на род­ном духов­ном про­стран­стве.

Самар­ские куле­бя­ки

Щип­лем. Пла­ме­не­ем. Само­ор­га­ни­зу­ем­ся. Обще­ство наше сло­и­сто. По ана­ло­гии со струк­ту­рой сло­е­но­го пиро­га: сна­ча­ла пекут­ся бли­ны. Блин (в хоро­шем смыс­ле) – про­слой­ка лука. Блин – про­слой­ка мяса. Блин – про­слой­ка кар­тош­ки. Блин. Все вме­сте взя­тое засо­вы­ва­ет­ся в духов­ку.

Это само­ор­га­ни­за­ция по вер­ти­ка­ли. По гори­зон­та­ли дей­ству­ет дру­гой прин­цип. Назо­вем его «Прин­цип куле­бя­ки». Четы­ре угла. По ним и раз­бе­га­ем­ся. Худож­ни­ки. Музы­кан­ты. Лите­ра­то­ры. Кто-то и в чет­вер­том углу копо­шит­ся, не вижу, кто.

На самар­ском язы­ке

Язык поти­хонь­ку меня­ет­ся, Пуш­кин это холод­но наблю­дал – он муже­ствен­ный. А мы горест­но заме­ча­ем. И то ска­зать, почти два уж века про­шло со вре­мен его «ума холод­ных наблю­де­ний и серд­ца горест­ных замет».

Вот и заме­ты с тех пор изме­ни­лись, ста­ли замет­ка­ми. Ним­фы – ним­фет­ка­ми, фана­ти­ки – фана­та­ми, зон­ти­ки – зон­та­ми. Вол­ну­ю­щие ста­ли вол­ни­тель­ны­ми, заду­ман­ное – задум­ка­ми. «Пере­ку­вырк­нуть­ся» (от сло­ва «кувы­рок») пре­вра­ти­лось в «пере­ку­выр­нуть­ся».

А вот при­клю­че­ния бук­вы «д» из смеш­ной мето­дич­ки, в кото­рой гла­ва назы­ва­ет­ся «Педа­го­ги­че­ский под­черк». Автор мето­дич­ки более чем убеж­де­на, что сло­во «почерк» пишет­ся через «д». Что за «д»-любивые про­цес­сы бур­лят в нашем язы­ке? Вот и сло­во «поскольз­нуть­ся», отлич­но обхо­див­ше­е­ся все­гда без «д», теперь народ наш пре­вра­ща­ет поне­множ­ку в «под­скольз­нуть­ся». Заго­ло­во­чек явно автор­ский, само­сто­я­тель­но сочи­нен­ный: «Под­черк». В оглав­ле­нии тоже «под­черк». То есть не слу­чай­ная опе­чат­ка, но твер­дое убеж­де­ние пишу­ще­го. Раду­юсь это­му «под­чер­ку». А через абзац, уже в тек­сте, читаю: почерк. Вот и ули­ку нашла! Автор(ша) про­сто укра­ла свою мето­дич­ку из Интер­не­та, даже и не про­чи­та­ла. А там, вид­но, кто-то более гра­мот­ный писал.

Не кри­ти­кую. Это про­сто пома­роч­ки, жуч­ки да блош­ки. Не спе­ци­фи­че­ски самар­ские. По всей Рос­сии рас­пло­ди­лись. А наши, мест­ные виды како­вы? Воро­неж­ские дру­зья при­е­ха­ли, удив­ля­ют­ся: «Как у вас в Сама­ре стран­но гово­рят!» – «А что такое?» – «Мы спро­си­ли, мож­но ли до вас дое­хать на авто­бу­се № 50. А нам отве­ти­ли: «Да неуже­ли…» Что это такое – «да неуже­ли»? Как это понять?» А на себя, кума, обо­ро­тись! Мой друг, худож­ник родом из Ряза­ни, уко­риз­нен­но кача­ет голо­вой: «И вы, Ната­лья Ана­то­льев­на, так гово­ри­те?!» – «А как?» – «У вас поми­до­ра – жен­ско­го рода». – «Ну да. А она како­го?» – «Муж­ско­го». Родов не раз­ли­ча­ем!

Маль­ви­ан­цы

Роль сор­ня­ка в Сама­ре с успе­хом выпол­ня­ет маль­ва. Зарос­ли этих раз­но­цвет­ных рас­те­ний запо­ло­ня­ют самар­ские газо­ны. Цве­то­чек, каза­лось бы, мусор­ный, а как при­смот­ришь­ся да вчи­та­ешь­ся в поэ­ти­че­ские науч­ные его опи­са­ния! Не могу не при­ве­сти их, эти лас­ко­вые сло­ва бота­ни­ков о маль­ве: «Лепест­ки глу­бо­ко­вы­ем­ча­тые, про­дол­го­ва­то-обрат­но­яй­це­вид­ные». Ох, кра­со­та! И как мет­ко ска­за­но! Обрат­но­яй­це­вид­ные!

Вот и нас, обрат­но­яй­це­вид­ных и глу­бо­ко­вы­ем­ча­тых, собрал под сво­ей эги­дой лите­ра­тур­ный музей. Люби­тель­ское лите­ра­тур­ное объ­еди­не­ние «Маль­ва» очень поощ­ря­ло поэ­ти­че­ские и про­за­и­че­ские цве­точ­ки раз­ных оттен­ков – а маль­ва ведь, не писа­тель­ская, а насто­я­щая, цве­точ­ная, быва­ет и розо­вой, и бор­до­вой, и виш­не­вой, и жел­то-лимон­ной, и почти чер­ной, и, наобо­рот, почти до белиз­ны дохо­дит. Пере­о­пы­ля­ет­ся, оче­вид­но, отсю­да мно­го­чис­лен­ные вари­а­ции цве­та.

Дол­го про­из­рас­та­ли мы на лите­ра­тур­ном газоне. Пере­о­пы­ля­лись. Потом засох­ли в виде несколь­ких аль­ма­на­хов и, кажет­ся, выро­ди­лись.

Резю­ми­ру­ем пока то, что опи­са­ли выше, что­бы не терять из виду целост­ность самар­ско­го сооб­ще­ства и мето­ды его само­ор­га­ни­за­ции. Рас­плыв, сло­и­стость, куле­бяч­ность, пере­о­пы­ле­ние. Сме­ше­ние наро­дов, пле­мен и вре­мен.

Назад к счаст­ли­во­му про­шло­му

Оно нас обе­ре­га­ет. Мы соби­ра­ем­ся раз в год полю­бо­вать­ся боем Тиму­ра с Тох­та­мы­шем, нима­ло не сму­ща­ясь тем обсто­я­тель­ством, что за сто­ле­тия от 200-тысяч­ной армии Тиму­ра толь­ко пяте­ро всад­ни­ков оста­лось, а у Тох­та­мы­ша в рас­по­ря­же­нии – не столь­ко вой­ско, сколь­ко одна лошад­ка, серая и крот­кая, как мышь.

Мы ездим на день рож­де­ния к Репи­ну – и как-то я с силь­ным душев­ным дви­же­ни­ем обна­ру­жи­ла за сто­лом рядом с собой Илью Ефи­мо­ви­ча и его моло­до­го това­ри­ща, худож­ни­ка Васи­лье­ва. При­чем Репин на меня вни­ма­ния не обра­тил, а вот Васи­льев уго­щал и уго­щал, вовсю о даме забо­тил­ся. (Иде­аль­но гри­ми­ру­ют арти­стов СамАр­та!)

По горо­ско­пу я Рак. Я же и Бык. Рако­бык прёт во вре­ме­ни назад, ломит­ся сквозь чащо­бу со страш­ной силой. Вот и я дошла уже до ран­не­го сред­не­ве­ко­вья. Дума­ла, толь­ко в вир­ту­аль­ном дви­же­нии пере­ме­ща­юсь сквозь дебри про­шло­го. Нет, вот и в реаль­но­сти ока­за­лась на краю губер­нии и на краю исто­ри­че­ско­го вре­ме­ни. Хри­сти­ан­ство еще дале­ко впе­ре­ди. Тут покло­ня­ют­ся Кам­ню. Свои моле­ния и ведь­мы на Камне про­во­дят. Про­сят о дожде. И ведь полу­ча­ют. Под­ве­ли и меня к язы­че­ско­му капи­щу. Я соблю­ла осто­рож­ность: не будучи адеп­том кам­не­по­клон­ни­че­ской рели­гии, ни о чем Камень про­сить не ста­ла.

У меня есть и свой камень. Прав­да, не такой боль­шой. Это обка­тан­ный морем булыж­ник, корич­не­вый, с белым язы­ком на боку. Когда-то он нахо­дил­ся в более почтен­ном обще­стве. Лежал в каче­стве пресс-папье на сто­ле у вдов­ству­ю­щей импе­ра­три­цы Марии Федо­ров­ны. Потом про­де­лал путь из лет­ней цар­ской рези­ден­ции в Лива­дии к нам в Сама­ру. Лежит у меня на пиа­ни­но, каши не про­сит. И я у него ниче­го не про­шу.

Резю­ме самар­ца

Мы бла­го­рас­по­ло­же­ны друг к дру­гу; мы лег­ко куч­ку­ем­ся и с удо­воль­стви­ем тусу­ем­ся; мы меч­та­тель­ны ужас­но (почти как Татья­на Лари­на!), меч­та­тель­ная рас­плыв­ча­тость помо­га­ет нам суще­ство­вать в рам­ках мифо­ло­ги­че­ско­го созна­ния (сами же и тво­рим Самар­ский Миф); мы наби­ты вся­кой неожи­дан­ной уче­но­стью; воин­ству­ю­щие ксе­но­фо­бы все­го мира – это не мы; мы лег­ко­мыс­лен­ны и довер­чи­вы, как дети, и поэто­му гор­дим­ся вся­кой чепу­хой. Ну что за объ­ект гор­до­сти, ска­жи­те на милость, то, что у нас в горо­де – бун­кер Ста­ли­на? А чем нас уж так гре­ет созна­ние того, что наша пло­щадь Куй­бы­ше­ва – самая боль­шая в Евро­пе?

Льстим себе. Видим себя через розо­вые очки. А каки­ми гла­за­ми видит нас бла­го­рас­по­ло­жен­ный к нам писа­тель? Иван Дмит­ри­ев, совре­мен­ник и друг Пуш­ки­на: «Вез­де давал волю моим меч­там, начи­ная мою про­гул­ку все­гда с гото­вой в голо­ве рабо­тою. Потом спус­кал­ся на волож­ку или к зали­ву Вол­ги. Там выби­рал из любо­го сад­ка луч­ших стер­ля­дей и при­во­зил их в вед­ре к семей­но­му обе­ду. Потом клал на бума­гу сти­хи, при­ду­ман­ные в моей про­гул­ке».

Глеб Успен­ский о самар­ских кре­стья­нах: «Кре­стьян­ский ум рабо­та­ет, рабо­та­ет силь­но, мно­го, наблю­да­ет все­воз­мож­ные мело­чи, зна­ет и видит чело­ве­ка насквозь, не жале­ет сво­ей спи­ны, рук, сил, стре­мит­ся не оби­деть, не обчесть чело­ве­ка».

А. Н. Ост­ров­ский: «Город боль­шой, купе­че­ский, жизнь бла­го­че­сти­вая, семей­ная, без удо­воль­ствий».

Кому что. Кому меч­ты да стер­лядь, кому купе­че­ское бла­го­че­стие. Стер­ля­ди с года­ми всё мень­ше, бла­го­че­стия, похо­же, тоже. А меч­ты – они всё там же, всё те же. И всё то же в них: стер­лядь да бла­го­че­стие! Все-таки мы осо­бен­ные. Вскорм­лен­ные не толь­ко сло­вом, но и стер­ля­дью. Почем, инте­рес­но, она на Губерн­ском рын­ке?

Ната­лья Эски­на

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­зна­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та»,

№ 15 – 16 (103 – 104) за 2016 год (сен­тябрь)