Оммаж Пушкину

Я вытер­ла пыль. Под нею скры­ва­лось выра­зи­тель­ное назва­ние: «Пуш­кин­ский кален­дарь». С явной аллю­зи­ей на заме­ча­ние Пуш­ки­на по пово­ду «Евге­ния Оне­ги­на»: «Сме­ем уве­рить, что в нашем романе вре­мя рас­чис­ле­но по кален­да­рю». 1937 год. Этим «Кален­да­рем» совет­ская стра­на отме­ча­ла сто­ле­тие со дня смер­ти поэта.

Еще два­дцать лет, и будем отме­чать еще более печаль­ную дату – 200 лет. Впро­чем, у Пуш­ки­на свои отно­ше­ния с вре­ме­нем.

Как на лун­ной пыли сле­ды кос­мо­навтских боти­нок, отпе­ча­та­лись на пыль­ном слое совет­ско­го и рус­ско­го пуш­ки­но­ве­де­ния сле­ды пуш­ки­ни­стов. Загля­ды­ваю в томик 80-лет­ней дав­но­сти. Издан с боль­шой любо­вью: в суро­вые чер­но-белые вре­ме­на ран­не­со­вет­ской поли­гра­фии тек­сты пред­ва­ря­ет цвет­ная репро­дук­ция зна­ме­ни­то­го тро­пи­нин­ско­го порт­ре­та, тре­пет­но при­кры­тая папи­рос­ной бума­гой.

Раз­гля­ды­ваю в пыли вре­ме­ни сле­ды могу­чей идео­ло­ги­че­ской кон­цеп­ции. Язык лозун­гов: «Созда­тель рус­ско­го лите­ра­тур­но­го язы­ка и родо­на­чаль­ник новой рус­ской лите­ра­ту­ры, обо­га­тив­ший чело­ве­че­ство бес­смерт­ны­ми про­из­ве­де­ни­я­ми худо­же­ствен­но­го сло­ва» (из поста­нов­ле­ния ЦИК Сою­за ССР). «Про­из­ве­де­ния сло­ва»? Пуш­кин бы уди­вил­ся.

«Что же дает Пуш­кин чита­те­лю-про­ле­та­рию?» – Мак­сим Горь­кий в ста­тье «О Пуш­кине». Пуш­кин бы уда­вил­ся…

Рос­сий­ская пуш­ки­ни­сти­ка рос­ла и креп­ла. Посте­пен­но дорос­ла до Вален­ти­на Непом­ня­ще­го. Вот что он пишет перед дру­гой датой, в 1999 году: «Недав­но мы с моим кол­ле­гой Миха­и­лом Фили­ным соста­ви­ли боль­шую кни­гу. Назы­ва­ет­ся она «Дар. Рус­ские свя­щен­ни­ки о Пуш­кине». В этой кни­ге собра­ны наи­бо­лее харак­тер­ные речи, сло­ва, про­по­ве­ди, бесе­ды, ста­тьи и отча­сти даже иссле­до­ва­ния твор­че­ства Пуш­ки­на, его судь­бы, его пути, лич­но­сти, создан­ные пра­во­слав­ны­ми свя­щен­ни­ка­ми начи­ная с 1880‑х гг. до наше­го вре­ме­ни. В ней есть, в част­но­сти, состав­лен­ный М. Фили­ным раз­дел, где собра­ны пись­мен­ные сви­де­тель­ства (вос­по­ми­на­ния, пись­ма, доку­мен­ты и пр.) при­жиз­нен­ных отно­ше­ний Пуш­ки­на с Цер­ко­вью и Церк­ви с Пуш­ки­ным».

Кру­го­вра­ще­ние вре­мен… Вид­но, доко­вы­ря­ли про­ле­та­рии из мосто­вой булыж­ни­ки, и дикие тун­гу­зы со степ­ня­ка­ми кал­мы­ка­ми до такой сте­пе­ни про­бу­ди­лись лирой Пуш­ки­на, что вошли в лоно Церк­ви – там, по Непом­ня­ще­му, в основ­ном дух Пуш­ки­на и пре­бы­ва­ет. Дей­стви­тель­но, не с ярмар­ки же Пуш­ки­на нести, как утвер­ждал ядо­ви­тый Набо­ков.

Мер­ный круг

Что мы дума­ем о вре­ме­ни? При­мер­но через пол­ве­ка после напи­са­ния рома­на в нена­ви­ди­мой Набо­ко­вым опе­ре (за что толь­ко он ее гря­зью облил?) воз­ни­ка­ет самая луч­шая рус­ская тено­ро­вая ария: «Что день гря­ду­щий мне гото­вит? Его мой взор напрас­но ловит».

Тут, кста­ти, о тун­гу­зах, фин­нах да кал­мы­ках. На мой извра­щен­ный вкус, луч­ше всех поет ее немец – и, соот­вет­ствен­но, по-немец­ки, в пер­во­класс­ном пере­во­де – Фриц Вун­дер­лих. Если не счи­тать гени­аль­но­го наше­го гор­до­го вну­ка сла­вян, Соби­но­ва, – запись 1903 года.

Да, как бы не сой­ти в гроб­ни­цы таин­ствен­ную сень. Все зыб­ко, эфе­мер­но, неиз­вест­но, что нас ждет зав­тра. Холо­ден и печа­лен лун­ный свет «Зим­ней доро­ги», доро­ги нашей жиз­ни. И оту­ма­нен лун­ный лик. Но как выра­зи­тель­на зву­ко­пись! «Оту­ма­нен» – глу­хое «т», тем­ное гул­кое «у», как вуаль, при­глу­ша­ю­щая сия­ние луны, даль­ше сонан­ты «м – н – л – н» – как лью­щий­ся, теку­чий лун­ный свет.

Но с таким мастер­ством под нога­ми поэта, конеч­но, не зыб­кая лун­ная пыль. Под нога­ми – гра­нит мастер­ства. И вре­мя на кален­да­ре пуш­кин­ских часов – не роман­ти­че­ские ламен­та­ции Лен­ско­го, не сти­ли­за­ция под туман­ную Гер­ма­нию, не поток, низ­вер­га­ю­щий­ся в про­пасть. Ника­ких роман­ти­че­ских тума­нов! Свер­ка­ю­щая ясность рос­сий­ско­го клас­си­циз­ма, цифер­блат, по кото­ро­му с пра­виль­ны­ми про­ме­жут­ка­ми вра­ща­ет­ся стрел­ка. Вре­мя рав­но­мер­но, буду­щее извест­но.

Зав­тра, Нина,

Зав­тра, к милой воз­вра­тясь,

Я забу­дусь у ками­на,

Загля­жусь не нагля­дясь.

Звуч­но стрел­ка часо­вая

Мер­ный круг свой совер­шит,

И, докуч­ных уда­ляя,

Пол­ночь нас не раз­лу­чит.

Лет сорок назад нам в Гне­син­ке куль­ту­ро­лог Олег Сер­ге­е­вич Семе­нов читал лек­цию о вре­ме­ни у Пуш­ки­на. Этот при­мер и при­во­дил. Кста­ти, лек­ци­он­ный курс Семе­но­ва был посвя­щен отнюдь не Пуш­ки­ну и отнюдь не вре­ме­ни в поэ­зии. Это была про­сто-напро­сто исто­рия изоб­ра­зи­тель­ных искусств. Но уче­ный щед­ро поде­лил­ся с нами сво­и­ми науч­ны­ми изыс­ка­ни­я­ми. Очень мы его тогда люби­ли, и с удо­воль­стви­ем отсы­лаю сво­е­го сего­дняш­не­го чита­те­ля к рабо­там Семе­но­ва – мне кажет­ся, «веч­но­сти жер­ло» их еще не погло­ти­ло.

Наше всё? Чье – «наше»?

Как-то зна­ко­мая гер­ма­нист­ка обид­но ска­за­ла про мой пере­вод немец­ко­го сти­хо­тво­ре­ния: «Да какое она име­ет пра­во этим зани­мать­ся? Кто она такая?!»

И прав­да, тварь я дро­жа­щая или пра­во имею? 1972 год. Сидим на скуч­ных лек­ци­ях (увы, были в Гне­син­ке и такие). От нече­го делать «Евге­ния Оне­ги­на» пишем, Пуш­ки­ну помо­га­ем.

2017 год. Вре­ме­на меня­ют­ся, а мы вме­сте с ними – нет. До сих пор пишем.

Это была малень­кая кода. Себе в оправ­да­ние.

Ната­лья ЭСКИНА

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­ве­де­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Опуб­ли­ко­ва­но в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», №№ 1 – 2 (109 – 110), 2017, Январь