Самара Ильи Сульдина

Его Сама­ра — это исто­ри­че­ский центр горо­да. Он эту Сама­ру отлич­но зна­ет и очень любит. Но город это не толь­ко архи­тек­тур­ная сре­да. Это еще и люди. Даже так: город — это глав­ным обра­зом люди.

— Где она, Илья, начи­на­ет­ся, ваша Сама­ра?

— На Сте­па­на Рази­на. Меж­ду Некра­сов­ской и Льва Тол­сто­го. Там жили мои бабуш­ка Ири­на Нико­ла­ев­на и дедуш­ка Сер­гей Сте­па­но­вич. А мы жили с ними. Бабуш­ка была уже очень боль­на. Ее кон­ту­зи­ло на войне, в 45‑м, и в мое вре­мя она пло­хо ходи­ла. А зани­ма­лась тем, что писа­ла сти­хи, рисо­ва­ла и на Новый год или в дни рож­де­ния дари­ла мне и моим бра­тьям аль­бо­мы с эти­ми сти­ха­ми и рисун­ка­ми. А дедуш­ка был радио­лю­би­тель очень про­дви­ну­тый. А еще кол­лек­ци­о­ни­ро­вал репро­дук­ции худож­ни­ков, и у нас до сих хра­нит­ся несколь­ко десят­ков его аль­бо­мов. Тогда же было очень мно­го инте­рес­ных жур­на­лов, кото­рые выхо­ди­ли в цве­те, — «Ого­нек», “Работница«…Вот из этих жур­на­лов дед и выре­зал репро­дук­ции. И это была самая раз­ная живо­пись. Посвя­щен­ная Вла­ди­ми­ру Ильи­чу Лени­ну в том чис­ле. Лени­ни­а­ну я в мень­шей сте­пе­ни запом­нил, а все осталь­ное пом­ню очень хоро­шо.

— А про­фес­си­о­наль­но они чем зани­ма­лись?

— Бабуш­ка — пиа­нист­ка, но на войне ей при­шлось стать ради­стом, а когда четы­ре года мор­зян­ку бьешь, паль­цы напрочь теря­ют необ­хо­ди­мую испол­ни­те­лю гиб­кость. Поэто­му рабо­та­ла бабуш­ка биб­лио­те­ка­рем в музы­каль­ной шко­ле. Я бывал у нее в этой шко­ле. На Льва Тол­сто­го. Лет, навер­ное, пять мне было. А дед рабо­тал на радио­за­во­де, кото­рый и сей­час есть на Хлеб­ной пло­ща­ди. Дед и в вой­ну был ради­стом. Он пол­ный кава­лер орде­на Оте­че­ствен­ной вой­ны, дошел до Бер­ли­на, и даже даль­ше — до Маг­де­бур­га. И в 43‑м был лич­ным ради­стом Геор­гия Кон­стан­ти­но­ви­ча Жуко­ва. Ездил за Жуко­вым на сво­ем Сту­де­бек­ке­ре.

— А вот эта вот жизнь на Сте­па­на Рази­на. Тогдаш­няя. Это ведь нечто совер­шен­но осо­бен­ное, как я пони­маю?

— Я‑то счи­таю, что это и есть Сама­ра. Вот такая вот жизнь. И в ней несколь­ко важ­ных момен­тов, кото­рые сей­час утра­че­ны, по-мое­му, пол­но­стью. И преж­де все­го, это, конеч­но, лод­ки. В моем дет­стве лод­ки были в каж­дом дво­ре, я даже дере­вян­ные пом­ню. Пом­ню как их стас­ки­ва­ют к воде на каких-то тележ­ках. Все эти ули­цы, кото­рые вдоль Вол­ги, они же все жили от реки. Все­гда. И даже в мое вре­мя. Дру­гой была соци­аль­ная, эко­но­ми­че­ская, куль­тур­ная жизнь; сре­да город­ская была во мно­гом дру­гой — уже появи­лась набе­реж­ная, но связь с рекой была, и она была гораз­до тес­нее, чем сей­час. Люди жили Вол­гой. И, конеч­но же, дво­ра­ми. А что зна­чит жить дво­ра­ми? А то, что мы, дети, всем дво­ром бега­ем-игра­ем, а потом идем, напри­мер, обе­дать к Анне Пав­ловне Фео­к­ти­сто­вой. Она заве­до­ва­ла отде­лом «Тка­ни» в уни­вер­ма­ге «Юность».

— Боль­шой по тем вре­ме­нам чело­век.

— Не то сло­во. И вот мы идем к ней обе­дать. Или к Дру­жи­ни­ным. Или к Писа­ре­вым. Види­те? Я все фами­лии пом­ню. А пом­ню я их пото­му, что жизнь была такая…довольно тес­ная. Да даже и не дво­ром жили, а квар­та­лом. В один дет­сад ходи­ли, в одну шко­лу. Тес­ный и доста­точ­но непри­тя­за­тель­ный быт. Но очень было зеле­но. Сады всю­ду. В нашем дво­ре был сад, кото­рый не при­над­ле­жал нико­му, и там рос­ли виш­ни, с деся­ток, навер­ное, уже немнож­ко оди­ча­лые. И таких садов, точ­нее, пали­сад­ни­ков, в горо­де было мно­го. И очень мно­го в них было сире­ни. И в каж­дом дво­ре обя­за­тель­но сараи. Это все есть и сей­час, но сей­час вот эта вот ткань, она рас­сы­па­ет­ся, к сожа­ле­нию. Тот наш квар­тал сне­сен уже прак­ти­че­ски пол­но­стью, а то, что оста­лось, уже доволь­но силь­но мар­ги­на­ли­зи­ро­ва­но. Нель­зя ска­зать, что во вре­ме­на мое­го дет­ства все были силь­но доб­ро­де­тель­ные. Раз­ная пуб­ли­ка, конеч­но, была. Само­го раз­но­го соци­аль­но­го про­ис­хож­де­ния. Хотя род заня­тий зача­стую доволь­но мут­ный. Но жили душа в душу. Рядом с той же Анной Пав­лов­ной жили пью­щие люди, но при этом сосе­дя­ми они были пре­крас­ны­ми. Вооб­ще двор очень друж­ный был, все люби­ли друг дру­га. Кар­тин­ка, конеч­но, идил­ли­че­ская немнож­ко полу­ча­ет­ся…

— «Но все осве­тит, все, что было, испра­вит память»?

— Я не думаю, что сорок лет как-то силь­но рас­фо­ку­си­ро­ва­ли опти­ку. Нет, имен­но так все и было.

— Но вот вы под­ро­сток. Вы и ваши дво­ро­вые това­ри­щи. А ведь это доста­точ­но опас­ный воз­раст.

-Под­рост­ком я уже жил на Фрун­зе. Где, соб­ствен­но, и сей­час живет мама. И некая кри­ми­наль­ность там, конеч­но, была. Но даже не в под­рост­ко­вом воз­расте, а в в млад­шей шко­ле. Ну, ска­жем, клас­са до тре­тье­го мы все не очень люби­ли появ­лять­ся на углу Куй­бы­ше­ва и Ленин­град­ской, пото­му что туда ходи­ли ребя­та из Пер­вой шко­лы мелочь стре­лять. Пер­вая счи­та­лась самой хули­ган­ской в Самар­ском рай­оне, и зимой на этом углу с тебя мог­ли и шап­ку сбить. Но к чет­вер­то­му клас­су у тебя заво­ди­лись дру­зья прак­ти­че­ски во всех шко­лах рай­о­на, в Пер­вой в том чис­ле. И как-то это все схо­ди­ло на нет. Самар­ский рай­он, он ведь малень­кий, и все так или ина­че зна­ют друг дру­га.

— 26 шко­ла, фран­цуз­ская, это ваш выбор или выбор роди­те­лей?

-Бабуш­ка хоте­ла, что­бы я там учил­ся. Ну и мне само­му было инте­рес­но. Я, конеч­но, поба­и­вал­ся того, что со вто­ро­го клас­са ино­стран­ный язык. Но то, что я все-таки в 26‑ю пошел — это, конеч­но, один из важ­ней­ших, пово­рот­ных, момен­тов моей жиз­ни.

— Но поче­му фран­цуз­ский? Англий­ский ведь и тогда был язы­ком куда более при­тя­га­тель­ным. Поче­му 26-ая, а не 11-ая? Тоже в общем-то рядом.

— Тогда это были блат­ные заве­де­ния, и 11-ая, и 120-ая. Туда невоз­мож­но было попасть. А во фран­цуз­ском, да, не было ника­ко­го смыс­ла. Англий­ский — это язык меж­ду­на­род­но­го обще­ния, немец­кий — это ГДР, где в прин­ци­пе любой совет­ский чело­век мог побы­вать при боль­шом жела­нии. А что такое фран­цуз­ский? Латынь по сути. Ну то есть к стар­шим клас­сам воз­ник­ла какая-то пер­спек­ти­ва попасть во Фран­цию. Но до 84-го Париж для нас был все рав­но, что Древ­ний Рим. Мы пони­ма­ли, что он суще­ству­ет, но не более того. Я потом в Пари­же буду бывать мно­же­ство раз, и буду его знать более-менее. Но в 84‑м это было не пред­ста­ви­мо. У нас из «фран­цу­же­нок» в Пари­же была одна-един­ствен­ная, и была она там один-един­ствен­ный раз. Мона­стыр­ская ее фами­лия. Зва­ли Вален­ти­на Давы­дов­на. Пре­крас­ная жен­щи­на, и, думаю, понят­но, поче­му она была в Пари­же.

— Супру­га глав­но­го режис­се­ра дра­ма­ти­че­ско­го теат­ра.

— Пет­ра Льво­ви­ча, да. И то, что ей уда­лось сво­и­ми гла­за­ми уви­деть Париж, это было для нашей шко­лы про­сто дости­же­ни­ем каким-то. Поэто­му ника­ко­го бла­та в 26‑й не было, и учи­лись там обыч­ные дети. Хотя в плане пре­по­да­ва­те­лей шко­ла была как раз необыч­ная, посколь­ку мно­гие из них при­шли в 26‑ю из Суво­ров­ско­го учи­ли­ща, что было непо­да­ле­ку. В зда­нии, кото­рое когда-то при­над­ле­жа­ло Самар­ско­му реаль­но­му учи­ли­щу.

— Ну, да, фран­цуз­ский же был в Суво­ров­ском.

-Помни­те фильм «Офи­це­ры»? Там этот маль­чик, Ваня, суво­ро­вец, он же по-фран­цуз­ски гово­рит. А ему лет, навер­ное, десять. Суво­ров­ские воен­ные учи­ли­ща созда­ва­лись по образ­цу кадет­ских. Это была сто­про­цент­ная каль­ка. И когда самар­ское рас­фор­ми­ро­ва­ли, педа­го­ги пере­шли к нам. У нас даже учеб­ни­ки для вне­класс­но­го чте­ния были со штам­па­ми Суво­ров­ско­го учи­ли­ща. А учи­ли мы фран­цуз­ский очень интен­сив­но. Но как мерт­вый язык. Хотя потом при­го­ди­лось.

— А вот эта ваша фра­за о пово­рот­ном момен­те. Мож­но ее раз­вер­нуть?

— Ну как? Я фран­ко­фил, и я в этой шко­ле позна­ко­мил­ся с людь­ми, с кото­ры­ми до сих пор обща­юсь. И это была очень хоро­шая шко­ла. И шко­ла жиз­ни тоже. У меня там было мно­го вся­ко­го раз­но­го опы­та, доста­точ­но серьез­но­го и почти тра­ги­че­ско­го И вооб­ще это такой пласт… Роман мож­но напи­сать. И не один. Тем более, что у меня в шко­ле была и обще­ствен­ная жизнь доволь­но бод­рая. Я был пред­се­да­те­лем сове­та дру­жи­ны, сек­ре­та­рем коми­те­та ком­со­мо­ла, потом меня из ком­со­мо­ла очень весе­ло исклю­ча­ли… Вся­кое было.

-За что? Исклю­ча­ли. Хип­пизм?

— Нет, как ни стран­но. Кста­ти, и хип­пиз­ма даже уже не было. Я уже был в какой ‑то дру­гой немнож­ко фазе. Инте­ре­со­вал­ся новой музы­кой. А исклю­че­ние — это такая чисто пере­стро­еч­ная, свя­зан­ная с идео­ло­ги­ей исто­рия. За сло­ган про­пе­со­чи­ли. «Толь­ко чле­нам ком­со­мо­ла про­да­ет­ся Кока-Кола!»

— Учи­те­ля. Вы упо­мя­ну­ли Мона­стыр­скую. Мож­но еще хотя бы несколь­ко имен тех, кому осо­бо при­зна­те­лен.

-Ой, да таких мно­го. Прак­ти­че­ски обо всех с теп­ло­той вспо­ми­наю. Даже о тех, с кем кон­флик­то­вал — с года­ми все это по-дру­го­му оце­ни­ва­ет­ся. А если назы­вать, то преж­де все­го, конеч­но, «фран­цу­же­нок».

Чер­но­ва Тама­ра Федо­ров­на, наша класс­ная; Аль­би­на Ива­нов­на, кото­рая пре­по­да­ва­ла тех­ни­че­ский пере­вод, и была про­сто копи­ей Фаи­ны Ранев­ской. Тем же самым голо­сом, с теми же инто­на­ци­я­ми она гово­ри­ла одно­му из одно­класс­ни­ков на уро­ке: «Ну вы же про­сто иди­от». А потом кури­ла с ним пар­нем на чер­ной лест­ни­це папи­ро­сы . Ну то есть абсо­лют­но такая кинош­ная, но очень, очень хоро­ший пре­по­да­ва­тель. Они все были боль­шие про­фес­си­о­на­лы и люби­ли язык, и ста­ра­лись и нам при­вить эту любовь.

И был леген­дар­ный совер­шен­но пер­со­наж, чело­век, кото­ро­му я тоже очень бла­го­да­рен — Олег Вла­ди­ми­ро­вич Рат­ник. Клуб люби­те­лей фан­та­сти­ки «Летя­щее кры­ло», пер­вые видео­са­ло­ны — это то, что мы и тогда о нем зна­ли. А еще он глав­ный спе­ци­а­лист по всей самар­ской и жигу­лев­ской мисти­ке. Об этом я узнал мно­го поз­же, но не уди­вил­ся. А в 26‑й Олег Вла­ди­ми­ро­вич пре­по­да­вал исто­рию, и это было нечто. Он под­ни­мал такие пла­сты! Ну тогда и инфор­ма­ци­он­ное поле в стране было насы­ще­но веща­ми, кото­рые допе­ре­стро­еч­ный чело­век и вооб­ра­зить не мог. Один «Ого­нек» 80‑х чего сто­ит.

— Читать тогда было инте­рес­ней, чем жить. Это прав­да.

— Пом­ню, Рат­ник как-то при­та­щил на урок аль­бом фан­та­сти­че­ский совер­шен­но. Пол­ное собра­ние тра­ур­ных вен­ков на похо­ро­нах Лени­на. Кста­ти, и я одна­жды потряс ауди­то­рию. Учил­ся тогда в 10‑м, и где-то раз­до­был слай­ды с аль­бо­ма Саль­ва­до­ра Дали. Рос­кош­ный аме­ри­кан­ский аль­бом, и вот эти слайды…Дикая даже по тем вре­ме­нам ред­кость. При­том что Саль­ва­дор Дали тогда был, пожа­луй, самым желан­ным худож­ни­ком. В офи­ци­аль­ной лите­ра­ту­ре его руга­ли, писа­ли, что это ужас­ное бур­жу­аз­ное упад­ни­че­ство. Ну то есть сюр­ре­а­лизм был запрет­ней­шим из пло­дов, а у меня штук восемь слай­дов в хоро­шем каче­стве. И уже есть какая-то инфор­ма­ция, то ли из «Сту­ден­че­ско­го мери­ди­а­на» я ее взял, то ли из кни­жек Кукар­ки­на. И я про­во­жу класс­ный час как раз у Рат­ни­ка. У меня нико­гда не было такой заин­те­ре­со­ван­ной ауди­то­рии. Чуть ли не вся стар­шая шко­ла в каби­нет наби­лась. Нет, это было очень весе­лое вре­мя.

— Вне шко­лы как вре­мя про­во­ди­ли?

— Был акти­ви­стом и несколь­ко лет ходил в Город­ской пио­нер­ский штаб, что раз­ме­щал­ся во Двор­це пио­не­ров на ули­це Куй­бы­ше­ва. Кста­ти, был во Двор­це недав­но. И это совер­шен­ный такой флеш­б­эк. Зашел в и биб­лио­те­ку — тот же запах. А ком­па­ния у нас была пре­крас­ная. И я там и про бар­дов­скую пес­ню узнал, и про Гру­шин­ский фести­валь, и пошел в ито­ге на Город­ниц­ко­го в «Звез­ду».… Потом из обще­ствен­ной жиз­ни как-то выпал, а в 9 клас­се ока­зал­ся в отде­ле уча­щей­ся моло­де­жи «Волж­ско­го ком­со­моль­ца», и… понес­лось. Отдел выпус­кал газе­ту стар­ше­класс­ни­ков «Аксе­ле­ре­рат». Заве­до­вал отде­лом Сер­гей Вени­а­ми­но­вич Федо­ров, вто­рым чело­ве­ком в отде­ле был Сере­жа Силан­тьев, Сер­гей Евге­нье­вич. А «Ком­со­мо­лец» тогда был на подъ­еме. Толь­ко-толь­ко Мура­тов уехал в Моск­ву. Очень мощ­ная коман­да, сей­час уже леген­дар­ная. И вот я там вре­мя в основ­ном про­во­дил.

-И пер­вый мате­ри­ал?

— Про День дуб­ле­ра. Это был фев­раль 88-го, я учил­ся в 9 клас­се и полу­чил при­лич­ный по тем вре­ме­нам гоно­рар. Я был тогда замом сек­ре­та­ря школь­но­го коми­те­та ком­со­мо­ла и тоже вел какой-то урок. Суть же в чем? В том, что в этот день все пре­по­да­ва­те­ли, вся школь­ная адми­ни­стра­ция заме­ня­ет­ся уче­ни­ка­ми. В основ­ном стар­ших клас­сов, конеч­но. Но не толь­ко стар­ших, а с клас­са седь­мо­го, навер­ное, начи­ная. Конеч­но, уче­ни­ки ко Дню дуб­ле­ра гото­вят­ся, и учи­те­ля на уро­ках при­сут­ству­ют. Но все рав­но это доволь­но серьез­ный такой опыт само­управ­ле­ния. С одной сто­ро­ны. А с дру­гой — профори­ен­та­ция, пото­му что дуб­ле­ра­ми, как пра­ви­ло, ста­но­ви­лись те, кто видел себя в даль­ней­шем в педа­го­ги­ке. В Совет­ском Сою­зе вооб­ще была очень мощ­ная систе­ма селек­ции кад­ро­вой. Ком­со­мол, шко­ла, все было на это зато­че­но. И эта систе­ма пока­за­ла свою эффек­тив­ность. Прак­ти­че­ски никто из тех, кто был тогда ком­со­моль­ским или каким-то дру­гим акти­ви­стом, и в нынеш­ней жиз­ни не поте­рял­ся. Могу ска­зать, напри­мер, что одним из пер­вых, с кем я позна­ко­мил­ся в Самар­ском РК ВЛКСМ (меня там в ком­со­мол при­ни­ма­ли 35 лет назад), был Олег Давы­дов.

— Он был вто­рым сек­ре­та­рем?

— Сек­ре­та­рем по идео­ло­гии, да. И в «Аксе­ле­ра­те» у нас была чудес­ная ком­па­ния. Был Рус­лан Тата­рин­цев, Олег Черт­ков, Миша Курен­ков… И мы нема­ло вся­ко­го сде­ла­ли. «Аксе­ле­рат» был такой экс­пе­ри­мен­таль­ной пло­щад­кой. И там было мно­го фото­про­ек­тов доволь­но непло­хих, каких-то кол­ла­жей. И тек­сты были самые раз­ные вплоть до интер­вью со свя­щен­ни­ка­ми, что было тогда вно­ве. Ста­ра­лись, коро­че. Ну и азарт был. Тираж-то огром­ный, а жизнь за сте­на­ми редак­ции бур­ли­ла. Митин­ги эти все резо­нанс­ные. И то, что я попал в «Волж­ский ком­со­мо­лец», тоже, конеч­но, очень важ­ный, обра­зу­ю­щий, я бы даже ска­зал, момент.

— Все-таки вы жур­на­лист? Не куль­ту­ро­лог, не полит­тех­но­лог, не пиар­щик. Хотя осу­ществ­ля­е­тесь и в том, и в дру­гом, и в тре­тьем.

-По фак­ту, навер­ное, да… Я, как бы, сло­ва в пред­ло­же­ния скла­ды­ваю. Я, напри­мер, доволь­но мно­го, и не ска­зать, что совсем пло­хо, зани­мал­ся в раз­ные годы рекла­мой. Куку­руз­ные хло­пья «Рузик» зна­е­те? Вот это сло­во я при­ду­мал.

— У исто­ков рекла­мы, как я пони­маю, сто­я­ли? Жут­ко инте­рес­ное вре­мя было, кста­ти ска­зать.

-Да, да. Было очень инте­рес­но. Хотя пер­вая рекла­ма — это «Празд­ник», конеч­но. Это Вик­тор Долонь­ко, Миша Фаер­ман, Вова Лош­ка­рев… Вот они пер­вые самар­ские реклам­щи­ки. Но если гово­рить уже прям о биз­не­се, то это, конеч­но, агент­ство «Кача­лов и Кол­ле­ги», в кото­ром я успел пора­бо­тать.

— Кача­лов, по-мое­му, в Моск­ву пере­брал­ся?

— Да, Игорь в Москве и до сих пор рабо­та­ет, и успеш­но. Он отлич­ный мар­ке­то­лог, серьез­ный с соб­ствен­ны­ми нара­бот­ка­ми спе­ци­а­лист. А в рекла­ме, да, было очень инте­рес­но, весе­ло и раз­но­об­раз­но на тот момент. И в этом плане у меня, конеч­но, было ощу­ще­ние абсо­лют­но­го узна­ва­ния, когда я читал «Generation П». К тому же я еще и рабо­тал в Москве в 95‑м. И когда о самом Пеле­вине ста­ли писать, обна­ру­жил, что мы прак­ти­че­ски одни­ми тро­па­ми с ним ходи­ли. По одним «впис­кам». Ну, может, он немно­го рань­ше. А реклам­ный биз­нес и медиа изоб­ра­же­ны доста­точ­но чет­ко. Ну если отбро­сить фан­та­сти­че­скую состав­ля­ю­щую. Хотя в реаль­но­сти, может, даже и боль­ше было…

— Жест­ка­ча?

— Хао­са. Ну и помень­ше всех этих кра­си­вых вещей — жизнь, она гряз­нее. А если вспо­ми­нать какие-то кон­крет­ные исто­рии, даже и не свя­зан­ные с рекла­мой, то это абсо­лют­ный Пеле­вин. И такие исто­рии в 90‑е про­ис­хо­ди­ли ну про­сто со все­ми. «Generation П».

— Рок-музы­ка. Это же тоже боль­шая часть вашей жиз­ни. И при этом при всем — ком­со­мол. Насколь­ко я знаю рок-тусов­ку, хотя знаю я ее весь­ма поверх­ност­но, там как-то не очень, мяг­ко гово­ря, люби­ли и любят «ком­су». У вас у само­го не воз­ни­ка­ло когни­тив­но­го дис­со­нан­са, когда вы эту сре­ду погру­зи­лись?

— Ну, ком­со­мол — это доволь­но слож­ное явле­ние. Я, напри­мер, в стар­ших клас­сах был чле­ном бюро рай­ко­ма, но это не меша­ло мне с моим дру­гом Ста­сом летом 88-го ходить на засе­да­ния Народ­но­го фрон­та, кото­рые про­во­дил Марк Соло­нин. На тот момент это была почти под­поль­ная сход­ка. Вот эти вот дома воз­ле Ивер­ско­го мона­сты­ря, они все сне­се­ны сей­час, а тогда были. И в одном из этих домов, на какой-то общей кухне, на дере­вян­ных ска­мей­ках мы и соби­ра­лись. И он пря­мо витал, этот заго­вор­щиц­кий дух.

Хотя ни о каком свер­же­нии соци­а­лиз­ма речи не шло. Напро­тив. Речь шла о воз­вра­ще­нии к истин­но­му, как нам каза­лось, соци­а­лиз­му, к ленин­ском прин­ци­пам. Я тогда инте­ре­со­вал­ся рабо­та­ми Буха­ри­на, читал «Юма­ни­те» и был убеж­ден­ным про­сто евро­ком­му­ни­стом. Мно­гие в то вре­мя увле­ка­лись левац­ки­ми веща­ми, гошиз­мом. Ком­му­ни­сти­че­ская пар­тия во Фран­ции была тогда очень силь­на, но совсем не похо­жа на нашу ком­пар­тию. В той же «Юма­ни­те» мож­но было про­честь пр Мадон­ну, Eurythmics, про панк…Про Тар­ков­ско­го там писа­ли. Про Андрея Дмит­ри­е­ви­ча Саха­ро­ва.

А в ком­му­ни­сти­че­ском жур­на­ле «Revolution» я обна­ру­жил колум­ни­ста Eduard Limonov. Я Лимо­но­ва впер­вые про­чел во фран­цуз­ском жур­на­ле! Не пом­ню о чем была колон­ка, но вот это — Eduard Limonov реза­ну­ло про­сто. Нет, у меня не было ника­ко­го дис­со­нан­са. Кар­ти­на мира очень даже скла­ды­ва­лась. А ком­со­мол для меня был как бы допу­сти­мой фор­мой рели­ги­оз­но­сти. Да и все вокруг счи­та­ли, что соци­а­лизм в общем-то хоро­шая шту­ка, толь­ко его нуж­но немно­жеч­ко под­пра­вить. И мы при­мер­но зна­ли, куда в этом смыс­ле надо дви­гать­ся.

— И куда?

— В сто­ро­ну Поль­ши, ГДР, Вен­грии, Югославии…У меня была юго­слав­ская пла­стин­ка Игги Попа, пони­ма­е­те? И ясно было, что раз Юго­сла­вия Игги выпус­ка­ет, ну, зна­чит, пра­виль­ная стра­на, и ее соци­а­лизм нас устра­и­ва­ет. Поэто­му и ком­со­мо­лец, и рокер. Да и с роке­ра­ми все было не так про­сто. Я, напри­мер, не был сто­рон­ни­ком вот это­го ста­ро­го хард-роко­во­го заква­са 70‑х. Я счи­тал его уста­рев­шим, счи­тал, что нуж­но играть панк, пост-панк. И не я один так счи­тал.

И это потом про­яви­лось в фести­ва­лях, кото­рые мы нача­ли орга­ни­зо­вы­вать. И мы это дела­ли, не про­ти­во­по­став­ляя себя не ком­со­мо­лу, а при помо­щи ком­со­мо­ла. Когда Тата­рин­цев стал «Самый пло­хой» зате­вать, он пер­вым делом пошел в обком ком­со­мо­ла. И это было есте­ствен­но. «Хоро­шо, ребя­та, что вы при­шли», — ска­за­ли в обко­ме и напра­ви­ли к пре­крас­но­му чело­ве­ку по фами­лии Нем­тыш­кин, кото­рый зани­мал­ся тогда Домом моло­де­жи.

— Начи­на­лась новая Сама­ра?

— Да ника­кой новой Сама­ры нико­гда не начи­на­лось! Един­ствен­ное гло­баль­ное изме­не­ние, кото­рое с нашим горо­дом про­изо­шло — это воз­ник­но­ве­ние здесь Куй­бы­ше­ва. И все, что было даль­ше, это вли­я­ние Куй­бы­ше­ва на Сама­ру: вза­и­мо­дей­ствие Куй­бы­ше­ва и Сама­ры в куль­тур­ных и исто­ри­че­ских усло­ви­ях. А Сама­ра как была, так и есть пре­крас­ный, как мне один фран­цуз гово­рил, евро­пей­ский город на 150 тысяч. И здесь, конеч­но, есть своя иден­тич­ность. Про­сто она дефор­ми­ро­ва­на Куй­бы­ше­вом. Но она очень яркая, очень мощ­ная, и она сохра­ня­ет­ся.

— Посколь­ку раз­го­вор будет опуб­ли­ко­ван в газе­те, стерж­не­вой темой кото­рой явля­ет­ся искус­ство, а вы чело­век, кото­рый как раз и зани­ма­ет­ся тем, что про­дви­га­ет самар­ское искус­ство, то я не могу не попро­сить вас назвать хотя бы несколь­ко имен из этой обла­сти. Осо­бен­но, на ваш взгляд, важ­ных для Сама­ры.

— Я сей­час рабо­таю в Госу­дар­ствен­ной Тре­тья­ков­ской гале­рее, в самар­ском фили­а­ле, поэто­му назо­ву толь­ко худож­ни­ков. И преж­де все­го, и с боль­шим удо­воль­стви­ем Кон­стан­ти­на Гор­ба­то­ва. Это наш недо­оце­нен­ный гений. Он родом из Став­ро­по­ля, уче­ник Буро­ва, с 20‑х годов жил в Гер­ма­нии. Я рас­ска­зы­вал о нем в «Самар­ской газе­те». Чело­век, кото­рый писал ту самую ска­зоч­ную фан­та­сти­че­скую Русь, очень нами люби­мую. И он писал ее в Бер­лине, в годы вой­ны, в несколь­ких кило­мет­рах от рейхс­кан­це­ля­рии. И дожил до Побе­ды!

Конеч­но же, Васи­лий Ефа­нов. Тоже, счи­таю, дол­жен быть нами открыт зано­во, пото­му что он автор несколь­ких совер­шен­но хре­сто­ма­тий­ных поло­тен соц­ре­а­лиз­ма.

К соц­ре­а­лиз­му мы можем как угод­но отно­сить­ся. Но когда мы гово­рим: «соц­ре­а­лизм в живо­пи­си», то пред­став­ля­ем себе кар­ти­ну Ефа­но­ва «Неза­бы­ва­е­мая встре­ча». Или его же кар­ти­ну «У посте­ли боль­но­го Мак­си­ма Горь­ко­го». Ефа­нов — сама­рец. На Ленин­ской, по-мое­му, родил­ся. И здесь же учил­ся. То есть это люди, кото­рые отсю­да уеха­ли, если не сфор­ми­ро­вав­ши­ми­ся масте­ра­ми, то по край­ней мере юно­ша­ми, пони­ма­ю­щи­ми, чего хотят. Куда и зачем едут.

А из “совре­мен­ных” я бы назвал Андрея Сяй­ле­ва и Вла­ди­ми­ра Логу­то­ва. И пото­му, что худож­ни­ки очень хоро­шие, ну и про­сто я к ним лич­но очень хоро­шо отно­шусь, дав­но их знаю, обща­юсь с ними. И это опять же люди, кото­рые горо­дом нашим долж­ны быть оце­не­ны боль­ше, чем они оце­не­ны сей­час.

А вооб­ще в Сама­ре очень мно­го хоро­ших худож­ни­ков. Раз­ных поко­ле­ний, самых раз­ных сти­лей и направ­ле­ний. Дол­го мож­но пере­чис­лять. И тут мы с Вик­то­ром Вик­то­ро­ви­чем Долонь­ко прак­ти­че­ски парал­лель­но идем. И, ска­жем, мате­ри­ал о Под­бель­ском у нас с раз­ни­цей в неде­лю вышел. Абсо­лют­но слу­чай­но. Но это-то как раз и пока­зы­ва­ет, что есть инте­рес к тому, что­бы вос­ста­но­вить связь вре­мен.

Того же Попо­ва взять. Герой аван­гар­да, кото­рый здесь зани­мал­ся ста­нов­ле­ни­ем ВХУ­ТЕ­МА­Са, потом — АХР­Ра, при­знан был как клас­сик соц­ре­а­лиз­ма, а в 50‑е годы в пре­клон­ном уже воз­расте стал успеш­ным худож­ни­ком рекла­мы. И вот это все ска­зоч­ное про­дук­то­вое изоби­лие совет­ское в поп-арте, гипер­ре­а­лиз­ме — это все Нико­лай Попов. Самар­ский худож­ник.

Но про него нет ста­тьи в Вики­пе­дии. Вот уро­вень наше­го об этом зна­ния, наше­го пони­ма­ния, пред­став­ле­ния, про­све­ще­ния и все­го осталь­но­го. Соби­ра­ние имен долж­но быть целе­на­прав­лен­ным, тогда оно будет хотя бы небес­по­лез­ным. Тогда мы будем пони­мать, кто у нас за спи­ной.

Мне как-то Саша Аст­ров ска­зал… Мы с ним раз­го­ва­ри­ва­ли про то, что надо бы издать наши груп­пы самар­ские 80‑х, 90‑х годов. А поче­му их надо издать? Они не ведь неве­ли­кие, чест­но гово­ря. Да, мы зна­ем этих людей и, слу­шая их музы­ку, воз­мож­но, всплак­нем на каком-то месте, пото­му что вспом­ним что-то из сво­ей моло­до­сти. Но объ­ек­тив­но это не шедев­ры. Зачем же изда­вать? И Аст­ров пре­крас­но ска­зал: «Что­бы сле­ду­ю­щие поко­ле­ния мог­ли встать на чьи-то пле­чи».

Что­бы она нако­нец-то уста­но­ви­лась, эта связь вре­мен, пони­ма­е­те? Что­бы моло­дые мог­ли ска­зать: мы не на пустое место при­шли.

А у нас сей­час каж­дое поко­ле­ние худож­ни­ков (Илья Само­ру­ков на эту тему посто­ян­но угне­та­ет­ся), начи­на­ет как бы с нуля. Нет, конеч­но, это пре­крас­но — моло­дость, дер­зость. Так и долж­но быть. Но когда все в одной колее, воз­ни­ка­ет ощу­ще­ние, что… Вот эти исто­рии, кото­рые Долонь­ко рас­ска­зы­ва­ет про свои 70‑е, они чрез­вы­чай­но похо­жи на мои исто­рии из 90‑х и на исто­рии, что рас­ска­зы­ва­ют мне ребя­та, кото­рым сей­час нет трид­ца­ти.

Ну, блин! Ну, может, уже хва­тит идти след в след? Может, надо уже как-то из это­го закол­до­ван­но­го кру­га вый­ти?… Хотя, может, и нель­зя. Может, это и есть то, что назы­ва­ет­ся лич­ный духов­ный опыт?

Вопро­сы зада­ва­ла Свет­ла­на Вну­ко­ва

Опуб­ли­ко­ва­но «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра», 21.05.2020 г.

фото: Алек­сандр Бер­дин-Лазур­ский спе­ци­аль­но для «Све­жая газе­та. Куль­ту­ра».