Сколько яичек снесет Папагена?

«Вол­шеб­ная флей­та» в Самар­ском ака­де­ми­че­ском теат­ре опе­ры и бале­та зна­чи­тель­но побе­ле­ла. Она у нас зна­чи­тель­но побе­ле­ла – как серый Гэн­дальф. Похо­же, режис­сер с «Белиз­ной» про­ки­пя­тил. При­чем здесь герой Тол­ки­е­на? Это оде­тый в костюм Гэн­даль­фа Бело­го на инва­лид­ном крес­ле выез­жа­ет: длин­ная белая боро­да, белый бала­хон, белая ост­ро­ко­неч­ная шля­па вол­шеб­ни­ка. В спек­так­ле он игра­ет жре­ца масон­ско­го хра­ма, а до того изоб­ра­жа­ет ста­ро­го дедуш­ку, гла­ву боль­шо­го бюр­гер­ско­го семей­ства.

Отец семей­ства (потом будет фигу­ри­ро­вать как Зарас­т­ро) выгля­дит как Дам­бл­дор. Еще один намек поста­нов­щи­ка зри­те­лям – чита­те­лям и почи­та­те­лям «Гар­ри Пот­те­ра». Изыс­кан­ное ост­ро­умие поста­нов­щи­ка обра­ще­но не к про­фа­нам, оно – для зна­ю­щих. Да как еще ста­вить опе­ру, в кото­рой столь­ко шиф­ров, наме­ков, кото­рая вся спле­те­на из кро­шеч­ных, понят­ных совре­мен­ни­кам сво­ей зло­бо­днев­но­стью острот? К сожа­ле­нию, соль острот за 230 лет как-то вывет­ри­лась. Обес­со­ли­лась. А еще Еван­ге­лист ска­зал: если же соль поте­ря­ет силу, то чем сде­ла­ешь ее соле­ною?

Мел­кую соль немец­ко­го либ­рет­то в пере­во­де не сохра­нить. Режис­сер Миха­ил Пан­джа­вид­зе берет Режис­сер­ские Нож­ни­цы: раз­го­вор­ные сце­ны долой! Реше­ние, конеч­но, понят­ное: в опе­ре Моцарт обра­ща­ет­ся к жан­ру зинг­шпи­ля, а там раз­го­вор­ных сцен – едва ли не поло­ви­на. К тому же, немец­кий, как и мно­гие евро­пей­ские язы­ки, опе­ри­ру­ет непри­выч­ны­ми рус­ско­му уху тем­па­ми. Темп немец­кой речи доволь­но высок, у нас же арти­сты про­го­ва­ри­ва­ют сло­ва помед­лен­нее. Зна­чит, еще при­ба­вит­ся тягу­чих минут, и трех­ча­со­вой спек­такль пре­вра­тит­ся – страш­но поду­мать, во что. Нет, хочешь не хочешь, а режь его. Как это у люби­мо­го Мар­ка Тве­на: «Режь­те, брат­цы, режь­те, режь­те осто­рож­но; режь­те – перед вами пас­са­жир дорож­ный!».

Кро­ме Режис­сер­ских Нож­ниц, у наше­го режис­се­ра еще есть Дилем­ма весь­ма хит­ро­го свой­ства: баланс меж­ду так назы­ва­е­мой «режо­пе­рой» и аутен­тич­но­стью. Мод­ная тен­ден­ция «пере­пи­сы­вать» опер­ные сюже­ты, созда­вать новые режис­сер­ские вер­сии ста­рых либ­ретто наш театр почти не затро­ну­ла. Вер­ный себе М. Пан­джа­вид­зе в общем не пере­де­лы­ва­ет опер на совре­мен­ный лад. Все более или менее аутен­тич­но. Это дей­стви­тель­но она, вполне узна­ва­е­мая «Вол­шеб­ная флей­та». Она – и не она. Это не «Флей­та». Эта исто­рия о поста­нов­ке «Флей­ты». Ста­вят ее на Рож­де­ство в бюр­гер­ском немец­ком семей­стве.

Хит­рый ход. Поз­во­ля­ет избе­жать мно­гих про­блем. Поста­но­воч­ных, худо­же­ствен­ных, фило­соф­ских.

Все­рьез интер­пре­ти­ро­вать вол­шеб­ную сказ­ку XVIII века? Прак­ти­ко­вать погру­же­ние в смыс­ло­вые глу­би­ны тек­ста? Вни­кать в тон­ко­сти масон­ской фило­со­фии, алхи­ми­че­ской сим­во­ли­ки, клас­си­цист­ской трак­тов­ки Добра и Зла, Мра­ка и Све­та, Все­лен­ской Гар­мо­нии… Заглав­ных букв не хва­тит!

Но, ухо­дя со спек­так­ля имен­но в том состо­я­нии уми­ро­тво­ре­ния и пре­дрож­де­ствен­ско­го сча­стья, в том состо­я­нии, кото­рое и соби­рал­ся пода­рить нам Моцарт, дума­ешь о том, как же это лов­ко полу­чи­лось.

Про­из­не­су назва­ние сво­е­го люби­мо­го рож­де­ствен­ско­го хора­ла: Wie schoen leuchtet der Morgenstern! («Как пре­крас­но све­тит Звез­да Рож­де­ства!»). Каким вол­шеб­ным све­том эта звез­да зали­ва­ет мир! В мело­дии хора­ла эта звез­да как бы пере­ли­ва­ет­ся алмаз­ным све­том, пере­сту­па­ет с ноги на ногу, пово­ра­чи­ва­ет­ся то одним боком, то дру­гим. И свет не гас­нет! Вот и моцар­тов­ский свет. Он тоже не гас­нет, каким боком ни повер­нуть вол­шеб­ную музы­каль­ную сказ­ку.

Этих боков в опе­ре все­го два. В пер­вом акте есть Пло­хие и Хоро­шие. Во вто­ром Пло­хие ока­зы­ва­ют­ся Хоро­ши­ми, а Хоро­шие – откро­вен­но пло­хи­ми. Настоль­ко пло­хи­ми, что их про­сто сма­хи­ва­ют со сце­ны. Исклю­ча­ют из сюже­та. Их не вме­ща­ет опти­ми­сти­че­ское миро­по­ни­ма­ние клас­си­циз­ма. В мире счаст­ли­во­го буду­ще­го Таким Пло­хим не место!

Тами­но, бла­го­род­ный восточ­ный принц. Цари­ца Ночи, кра­са­ви­ца и любя­щая, забот­ли­вая мать. Она стра­да­ет, пожа­лей­те ее. Злой вол­шеб­ник Зарас­т­ро отнял у нее дочь! И сви­та у нее – три дамы – тем­ная. И какой-то сомни­тель­ный Моно­ста­тос у нее в при­служ­ни­ках – тот и вовсе, как бы это попо­лит­кор­рект­нее выра­зить­ся… афро­не­мец. И вот Тами­но – в тис­ках этой Ночи. Но вро­де и Ночь для непро­све­щен­но­го Тами­но кажет­ся цар­ством люб­ви, забо­ты, кра­со­ты и све­та. Три дамы спас­ли его от Змея. Цари­ца Ночи наби­ва­ет­ся ему в тещи, свою дочь Пами­ну в жены отда­ет, если он ее вырвет из лап Зарас­т­ро. Бед­ня­га Моно­ста­тос меч­та­ет о люб­ви, а любовь не для тем­но­ко­жих!

Но вот сюжет пере­вер­нул­ся. Теперь Зарас­т­ро – не зло­дей, а оли­це­тво­ре­ние веко­вой муд­ро­сти. Стра­да­ю­щая же мать ока­зы­ва­ет­ся живым вопло­ще­ни­ем нена­ви­сти и смер­ти.

А как ужи­ва­ют­ся тем­ное и свет­лое в моцар­тов­ском мире? Мрак сме­ня­ет­ся све­том, как ночь – днем. Ноч­ные созда­ния – Цари­ца Ночи, три дамы ее сви­ты, Моно­ста­тос – совер­шен­но не пре­одо­ле­ва­ют­ся свет­лы­ми пер­со­на­жа­ми. Весь квин­тет тем­ных сил про­сто рас­та­ет в све­те вос­хо­дя­ще­го солн­ца. Бет­хо­вен – тот будет ярост­но сра­жать­ся с ночью во имя наступ­ле­ния дня. Моцарт уте­ша­ет нас: все про­изой­дет само собой. Минор и мажор. Белые кла­ви­ши и чер­ные. Но не в два цве­та все укла­ды­ва­ет­ся. Было бы слиш­ком нази­да­тель­но, слиш­ком про­сто. Отку­да тогда алмаз­ный кос­мос моцар­тов­ской музы­ки, пере­ли­вы све­та и цве­та?

С каж­дым из геро­ев ассо­ци­и­ру­ет­ся тот или иной цвет: тем­но-фио­ле­то­вая Цари­ца Ночи, зеле­ный чело­ве­чек-попу­гай­чик Папа­ге­но, его мали­но­вая женуш­ка-попу­гаи­ха Папа­ге­на, золо­той Зарас­т­ро, чер­ный Моно­ста­тос, неж­ная розо­вая Пами­на… Свер­ка­ют раз­но­цвет­ны­ми огня­ми, как гра­ни брил­ли­ан­та.

Чер­но-белое и пест­рое. Зачем так рас­кра­ши­вать сце­ни­че­скую «кар­тин­ку»? Соот­вет­ствен­но трем хра­мам, в кото­рые устрем­ля­ет­ся за тай­ным зна­ни­ем Тами­но: хра­му Муд­ро­сти, хра­му Разу­ма и хра­му При­ро­ды.

Пест­рая при­род­ная жизнь. Отце­жен­ные чер­но-белые абстрак­ции Разу­ма. Золо­ти­стое обла­че­ние Муд­ро­сти.

Тами­но отго­ня­ют от врат хра­мов. Он непра­виль­но пони­ма­ет мир. Опро­мет­чив, несдер­жан. Типич­но под­рост­ко­вое пове­де­ние. Надо повзрос­леть, прой­ти ини­ци­а­цию. И он про­хо­дит ее.

Вот несколь­ко момен­тов, кото­рые мне пред­став­ля­ют­ся важ­ны­ми: с отре­зан­ным тек­стом либ­рет­то зри­те­ли так их и не узна­ют. В опе­ре три раза гово­рит­ся о том, что есть чело­век. Чело­век и попу­гай (Папа­ге­но). Род­ство чело­ве­ка с при­ро­дой, встро­ен­ность в то мно­же­ство жив­но­сти, кото­рое создал Гос­подь.

Папа­ге­но и Моно­ста­тос встре­ча­ют­ся и очень друг дру­га пуга­ют­ся. Для Моно­ста­то­са Папа­ге­но – дико­вин­ная огром­ная пти­ца. Папа­ге­но испу­ган чер­ным цве­том кожи Моно­ста­то­са, но быст­ро успо­ка­и­ва­ет­ся: раз быва­ют чер­ные пти­цы, поче­му бы и чело­ве­ку не быть чер­ным? Чело­век, то есть, не опре­де­ля­ет­ся расой, к кото­рой при­над­ле­жит. Люди рав­ны. Рав­ны они и в соци­у­ме. Чело­век сохра­ня­ет в себе чело­ве­че­ское вне соци­аль­ной иерар­хии. При пер­вом зна­ком­стве Тами­но спра­ши­ва­ет Папа­ге­но: кто ты? Чело­век, отве­ча­ет Папа­ге­но. «А я принц!» – гово­рит Тами­но. А что такое принц? Тами­но – чело­век.

Опе­ра сотка­на из наме­ков и ассо­ци­а­ций. То, что было понят­но немец­ко­языч­ным слу­ша­те­лям Моцар­та в восем­на­дца­том веке, непо­нят­но нам в веке два­дцать пер­вом. Вот как пре­лом­ля­ет­ся в эга­ли­та­рист­ском созна­нии Папа­ге­но обе­ща­ние жре­цов «Будешь вести себя хоро­шо – полу­чишь жену. И будет она во всем подоб­на тебе (Dir Gleich)». Папа­ге­но пони­ма­ет это Dir Gleich в дру­гом смыс­ле. Он без­раз­лич­но тянет: «Мне все рав­но». Вдруг до него дохо­дит: рав­на мне?! Такая же, как я? Жена-попу­гай­чик? Ну, нако­нец-то рав­ное ему суще­ство сре­ди всех этих прин­цев, мав­ров, порож­де­ний Ночи!

Суще­ство, с кото­рым он тут же при­мет­ся щебе­тать: «Па-па-па-па-па-па-па». Это они с Папа­ге­ной рас­пе­ва­ют любов­ный дуэт – про то, сколь­ко деток наро­жа­ют, маль­чи­ков и дево­чек. Любо­пыт­но было бы под­счи­тать. Эти круг­лень­кие «па-па-па-па» катят­ся как яич­ки, мно­же­ствен­ные, оди­на­ко­вые, мел­кие. Как паро­дия на зло­ве­щее стак­ка­то зна­ме­ни­той арии Цари­цы Ночи. Та рас­пе­ва­ла о смер­ти, вру­ча­ла Памине кин­жал – пой­ди, убей Зарас­т­ро, а то ты мне не дочь. Стак­ка­то как знак раз­ры­ва, как рана от уда­ра остри­ем ножа. У Папа­ге­но же, наобо­рот, эти мно­же­ствен­ные мело­ди­че­ские «точ­ки» – знак жиз­ни, выпол­не­ние Божье­го нака­за живот­ным в раю: «пло­дить­ся и мно­жить­ся», эмбле­ма не раз­ры­ва, а пол­но­го еди­не­ния со сво­ей Папа­ге­ной.

Пер­со­на­жи опе­ры паро­ди­ру­ют не толь­ко друг дру­га. Моцарт в несколь­ких ари­ях при­бе­га­ет к жан­ру ламен­то (жало­бы, пла­ча) – почти обя­за­тель­ной при­над­леж­но­сти опер­ной моды барок­ко. Конеч­но, и ария Цари­цы Ночи из вто­ро­го дей­ствия – типич­но бароч­ная ария мести. Или, ско­рее, паро­дия на арию мести – уж слиш­ком явно в ней обна­же­ны все соот­вет­ству­ю­щие жан­ро­вые при­е­мы. А все вме­сте взя­тое – паро­дия на теат­раль­ное пред­став­ле­ние. Семей­ство разыг­ры­ва­ет рож­де­ствен­ский спек­такль.

Хоте­лось про­сле­дить, как спле­та­ют­ся в раз­но­цвет­ные косич­ки поста­но­воч­ные идеи? Какой интер­пре­та­ции под­да­ет­ся спек­такль? Но прав­ды не узнать, режис­се­ры на бес­такт­ные вопро­сы отве­ча­ют неохот­но и доволь­но вяло.

Ната­лья Эски­на

Музы­ко­вед, кан­ди­дат искус­ство­зна­ния, член Сою­за ком­по­зи­то­ров Рос­сии.

Фото Ели­за­ве­ты Сухо­вой

Опуб­ли­ко­ва­на в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 1 (80) за 2016 год