О патологических аспектах выражения в искусстве

В Пра­ге завер­ши­ла рабо­ту выстав­ка под назва­ни­ем «РАБОЧАЯ КОМНАТА ПИСАРЖОВИЧА». Пуб­ли­ке были пред­ло­же­ны рабо­ты паци­ен­тов, кото­рые ото­брал и кон­цеп­ту­аль­но ката­ло­ги­зи­ро­вал по резуль­та­там сво­ей вра­чеб­ной прак­ти­ки пси­хи­атр Фран­ти­шек Писар­жо­вич (1913 – 1982).

Хотя име­на худож­ни­цы-орга­ни­за­то­ра Эвы Котят­ко­вой и вра­ча-кол­лек­ци­о­не­ра мало что гово­рят даже заин­те­ре­со­ван­но­му чита­те­лю, без­услов­ный инте­рес это собы­тие на сты­ке куль­ту­ры и меди­ци­ны вызы­ва­ет по двум при­чи­нам.

Во-пер­вых, с каче­ствен­ной точ­ки зре­ния кол­лек­ция выстав­лен­ных работ пред­став­ля­ет собой уни­каль­ную под­бор­ку art brut. То есть того направ­ле­ния в искус­стве, кото­рое хотя и до неко­то­рой сте­пе­ни дис­кре­ди­ти­ро­ва­но экс­плу­а­та­ци­он­ным харак­те­ром вся­кой подоб­ной экс­по­зи­ции («а зна­ют ли сами паци­ен­ты, что их про­яв­ле­ния болез­ни ста­но­вят­ся пово­дом для насы­ще­ния инте­ре­сов эстет­ству­ю­щей пуб­ли­ки»), но кото­рое, тем не менее, вызы­ва­ет живой инте­рес сво­ей под­спуд­ной ано­ним­но­стью. Как в дан­ном слу­чае: Котят­ко­ва – орга­ни­за­тор, Писар­жо­вич – кол­лек­ци­о­нер-отбор­щик, но ни один из них не есть «автор(ы)». А насто­я­щие «авто­ры» работ не могут тако­вы­ми счи­тать­ся в силу того, что их ста­тус иной (паци­ен­ты).

А во-вто­рых, эта экс­по­зи­ция поз­во­ля­ет реак­ту­а­ли­зи­ро­вать вопрос о пато­ло­ги­че­ских аспек­тах худо­же­ствен­но­го (само)выражения. В усло­ви­ях, когда от сфе­ры куль­ту­ры все боль­ше ожи­да­ют нор­ма­ли­за­ции и осмыс­лен­но­го упо­ря­до­чи­ва­ния соци­аль­но­го про­стран­ства, вся­кое напо­ми­на­ние о тон­кой гра­ни, про­ле­га­ю­щей меж­ду безу­ми­ем и разу­мом в искус­стве, поз­во­ля­ет как мини­мум ста­вить вопро­сы там, где их пред­по­чи­та­ют не заме­чать. Док­тор Писар­жо­вич и его паци­ен­ты пред­ла­га­ют для это­го раз­го­во­ра инте­рес­ней­ший мате­ри­ал.

Фак­то­гра­фия собы­тия

Фран­ти­шек Писар­жо­вич родил­ся в Пра­ге в год, когда, по мет­ко­му выра­же­нию авто­ра кни­ги «1913. Лето цело­го века» Фло­ри­а­на Или­е­са, сошлись и про­яви­ли себя все кри­зис­ные аспек­ты «нашей совре­мен­но­сти».

Его отец Карел Писар­жо­вич был боль­шим энту­зи­а­стом совре­мен­но­го искус­ства и, как пола­га­ет­ся в таких слу­ча­ях интел­лек­ту­а­лу, «левым» акти­ви­стом. В духе клас­си­че­ской пси­хо­ана­ли­ти­че­ской моде­ли при­я­тия-оттор­же­ния сын уна­сле­до­вал от отца инте­рес к искус­ству и поли­ти­ке и при этом стал рез­ким кри­ти­ком дека­дан­са в искус­стве (одни­ми из цен­траль­ных объ­ек­тов его кри­ти­ки с пси­хи­ат­ри­че­ских пози­ций ста­ли дада­изм и сюр­ре­а­лизм), а в рам­ках сво­ей вра­чеб­ной прак­ти­ки был пре­дель­но далек, напри­мер, от эман­си­па­тор­но­го дви­же­ния анти­пси­хи­ат­рии и, в част­но­сти, верил в прак­ти­че­ский эффект шоко­вой тера­пии.

Инте­рес к лич­но­сти паци­ен­тов, со мно­ги­ми из кото­рых он под­дер­жи­вал близ­кие отно­ше­ния и после их выхо­да из кли­ник, Писар­жо­вич соче­тал с кри­ти­че­ским настро­ем к деструк­тив­ным аспек­там в совре­мен­ном искус­стве: «Пси­хи­ат­рия име­ет пра­во и обя­зан­ность кри­ти­ко­вать те худо­же­ствен­ные направ­ле­ния, кото­рые в силу их непол­но­цен­ных качеств содер­жа­ния или фор­мы могут ока­зать нега­тив­ный эффект на эсте­ти­че­ское вос­пи­та­ние и чув­ствен­ность».

Экс­по­зи­ция вопро­са

Тема безу­мия в искус­стве, и в част­но­сти сюжет о фор­мах пато­ло­гии совре­мен­ных худож­ни­ков, может пока­зать­ся изби­той, учи­ты­вая коли­че­ство (но дале­ко не каче­ство) суще­ству­ю­щих пуб­ли­ка­ций. Одна­ко выстав­ка работ паци­ен­тов Писар­жо­ви­ча поз­во­ля­ет обра­тить вни­ма­ние на один мотив, кото­рый внут­ри упо­мя­ну­то­го дис­кур­са обыч­но зате­ня­ет­ся на фоне упро­щен­че­ских оппо­зи­ций в логи­ке «вся­кий гений (отча­сти) безу­мен, одна­ко не вся­кий безу­мец гений».

Подоб­ные фигу­ры мыс­ли опас­ны тем, что пре­пят­ству­ют осмыс­ле­нию фено­ме­на безу­мия в эсте­ти­че­ских кате­го­ри­ях и vice versa, так как оста­ют­ся внут­ри пороч­но­го кру­га соци­аль­но-инди­ви­ду­аль­ных детер­ми­на­ций. В рам­ках дан­ной логи­ки совер­шен­но некри­тич­но мыс­лят­ся фигу­ры «исклю­чи­тель­но­го безум­ца» (=«худо­же­ствен­но­го гения») и «паци­ен­та пси­хи­ат­ри­че­ских кли­ник» (=«безум­ца обык­но­вен­но­го»). Мало того, что здесь нали­цо при­мер тео­ло­ги­че­ско­го мыш­ле­ния (гений как дан­ность, не под­власт­ная чело­ве­че­ско­му разу­му), так еще и про­яв­ля­ет­ся дис­кри­ми­на­ци­он­ная поли­ти­ка исклю­че­ния-раз­де­ле­ния (твор­че­ство «обыч­ных сума­сшед­ших» выно­сит­ся за скоб­ки инте­ре­са соци­у­ма).

А за образ­ца­ми работ паци­ен­тов того же док­то­ра Писар­жо­ви­ча – не худо­же­ствен­ные про­ек­ции постав­лен­ных им диа­гно­зов, а нечто иное – син­гу­ляр­ные жесты, выхо­дя­щие за рам­ки суж­де­ний в логи­ке «безу­мие как фор­ма твор­че­ства».

Срав­ни­тель­ный ана­лиз двух слу­ча­ев

Одна­жды пор­ту­галь­ский режис­сер Жуан Сезар Мон­тей­ру в отзы­ве на фильм сво­е­го стар­ше­го кол­ле­ги Анто­ниу Рей­ша про рабо­ты одно­го паци­ен­та пси­хи­ат­ри­че­ской кли­ни­ки Лис­са­бо­на поэ­ти­че­ски и поли­ти­че­ски сфор­му­ли­ро­вал лице­мер­ность худо­же­ствен­но-пси­хи­ат­ри­че­ско­го под­хо­да к art brut:

«Итак, бед­ня­га попа­да­ет в пси­хи­ат­ри­че­скую боль­ни­цу, где ему выда­ют кисточ­ки и крас­ки (тру­до­вая тера­пия, как гово­рит­ся). Каж­дый год его рабо­ты выстав­ля­ют­ся под мар­кой «искус­ства безум­цев» и ухо­дят с аук­ци­о­на, что не толь­ко дела­ет честь заве­де­нию и сви­де­тель­ству­ет о совре­мен­ных (удар­ных) мето­дах лече­ния, но поз­во­ля­ет и самим заклю­чен­ным полу­чить копе­еч­ку: сига­ре­ты, одеж­да, ком­нат­ные туфли – слад­кая раз­мен­ная мелочь мило­сер­дия».

«Слад­кая раз­мен­ная мелочь мило­сер­дия», о кото­рой пишет Мон­тей­ру, – не толь­ко мет­кая фигу­ра речи, но ука­за­ние на тот меха­низм, за счет кото­ро­го рабо­та­ют во мно­гом ана­ло­гич­ные аппа­ра­ты и по про­из­вод­ству куль­ту­ры, и по про­из­вод­ству безу­мия. Тот тип ана­ли­за, взгля­да, вос­при­я­тия, кото­рый пыта­ет­ся выдать себя за нечто вос­пол­ня­ю­щее («этот эскиз остал­ся бы непо­нят­ным, если бы не кон­цеп­ту­аль­ная рам­ка, кото­рую при­дал ему леча­щий врач или кура­тор экс­по­зи­ции в гале­рее»), ока­зы­ва­ет­ся одно­вре­мен­но и погло­ща­ю­щим.

Art brut – не про­стран­ство, где встре­ча­ют­ся инте­ре­сы пси­хи­ат­ра и эсте­та, а сфе­ра иных ско­ро­стей, отлич­ных от ско­ро­стей инсти­ту­ций (кли­ни­ка, музей), кото­рые стре­мят­ся их погло­тить. Встре­ча с подоб­ны­ми образ­ца­ми может счи­тать­ся удач­ной, если она в оче­ред­ной раз напо­ми­на­ет зри­те­лю о мани­пу­ля­тив­ных эффек­тах подоб­ных инсти­ту­ций.

Опуб­ли­ко­ва­но в изда­нии «Куль­ту­ра. Све­жая газе­та», № 6 (94) за 2016 год