Самара Виктора Долонько

Ули­ца Челюс­кин­цев? Нет, секун­доч­ку. Я про­пи­сан на Волж­ском про­спек­те. И моя мама – на Волж­ском про­спек­те. А родил­ся я на ули­це Льва Тол­сто­го. В родиль­ном доме, где в кон­це 50‑х роди­лись почти все мои ровес­ни­ки из зна­ко­мых. Вот этот родиль­ный дом, что был про­тив ста­ди­о­на «Дина­мо».

А пер­вым моим адре­сом и адре­сом моих роди­те­лей, соот­вет­ствен­но, был про­спект Ста­ли­на. Я же в 58‑м родил­ся. А имя Ста­ли­на нача­ло исче­зать с карт после ХХII съез­да. Не после ХХ-го, а после ХХII-го. 61‑й, 62‑й год. Ста­ли­на вынес­ли из Мав­зо­лея, ста­ли демон­ти­ро­вать памят­ни­ки, пере­име­но­вы­вать ули­цы, пло­ща­ди, горо­да… В 58‑м еще ниче­го это­го не было. И не было ника­ко­го про­спек­та Метал­лур­гов, а был про­спект Ста­ли­на, где мы и жили в одной из «ста­ли­нок».

В.В. Долонь­ко образ­ца 1959 года

Безы­мян­ский? Нет, я совсем не безы­мян­ский. Мне не было трех, когда мы с Безы­мян­ки уеха­ли. И все мои род­ствен­ни­ки жили в Ста­рой Сама­ре. Про­сто отец… Мой отец – сын рас­стре­лян­но­го в фев­ра­ле 38-го рек­то­ра Чка­лов­ской сель­хоз­а­ка­де­мии, а до это­го сек­ре­та­ря Чка­лов­ско­го (сей­час это опять Орен­бург) обко­ма пар­тии. И как сына «вра­га наро­да», отца дол­гое вре­мя не бра­ли на рабо­ту. Выру­чил его дядя. У мое­го деда была сест­ра, а муж этой сест­ры был пер­вым заме­сти­те­лем мини­стра чер­ной метал­лур­гии Совет­ско­го Сою­за и одно­вре­мен­но дирек­то­ром Мари­у­поль­ско­го, тогда Жда­нов­ско­го, метал­лур­ги­че­ско­го ком­би­на­та. Лева Казов­ский. Вот он и устро­ил отца на Метал­лург, когда они с мамой оста­ви­ли Орен­бург. А оста­ви­ли они его после взры­ва на Тоц­ком.

Неф­те­хи­ми­че­ский завод, где мама рабо­та­ла по инсти­тут­ско­му рас­пре­де­ле­нию, был бли­же все­го к поли­го­ну, и она, что назы­ва­ет­ся, схва­ти­ла. И состо­я­ние ее было настоль­ко тяже­лым, что ей раз­ре­ши­ли пре­рвать рас­пре­де­ле­ние и уехать. Ну, а это сере­ди­на 50‑х, дед еще не реа­би­ли­ти­ро­ван, и отец не может нигде устро­ить­ся. И его устра­и­ва­ет дядя Лева. Но сна­ча­ла в Руста­ви, где стро­и­ли метал­лур­ги­че­ский ком­би­нат. Ком­би­нат постро­и­ли, и тут слу­чи­лось сча­стье: дирек­то­ром Куй­бы­шев­ско­го метал­лур­ги­че­ско­го заво­да и одно­вре­мен­но началь­ни­ком стро­и­тель­ства это­го же заво­да назна­ча­ют Моча­ло­ва. Дядя Лева Моча­ло­ва отлич­но знал, к тому же кури­ро­вал строй­ку, и, когда завод запу­сти­ли, отец полу­чил там рабо­ту.

По спе­ци­аль­но­сти он инже­нер-меха­ник. Окон­чил наш поли­тех, тогда – инду­стри­аль­ный инсти­тут, в 26 лет стал заме­сти­те­лем началь­ни­ка цеха, и ему дали квар­ти­ру от заво­да. А потом он начи­на­ет бороть­ся за прав­ду (у меня это, как видишь, гене­ти­че­ское), в резуль­та­те остав­ля­ет завод, нахо­дит рабо­ту в горо­де [центр Сама­ры, – С.В.], ну и мы посте­пен­но пере­би­ра­ем­ся в город. Сна­ча­ла живем на Гага­ри­на, она тогда еще толь­ко стро­и­лась, а потом пере­ез­жа­ем на Волж­ский про­спект.

***

Мне не было, как я уже гово­рил, трех, когда мы уеха­ли с про­спек­та Метал­лур­гов, но тамош­ний наш дом пом­ню очень хоро­шо – cо мно­ги­ми людь­ми, что рабо­та­ли на Метал­лур­ге под нача­лом отца, отец под­дер­жи­вал отно­ше­ния до сво­ей кон­чи­ны. Это и Спас­ский, кото­рый потом стал глав­ным меха­ни­ком Метал­лур­ги­че­ско­го, и дядя Петя Шешу­ков, кото­рый воз­гла­вит один из круп­ных тре­стов Неф­те­хим­про­ма, депу­тат, лау­ре­ат…

Он неда­ле­ко от заво­да сто­ит, тот наш дом. А на Гага­ри­на мы жили про­тив Кли­ни­че­ской боль­ни­цы. 5‑й этаж хру­щев­ки, что воз­ле оста­нов­ки 24-го, если ехать в сто­ро­ну горо­да. Но посколь­ку папа рабо­тал, мама рабо­та­ла, то я тогда «бом­же­вал» меж­ду бабуш­ка­ми и роди­те­ля­ми, кото­рых изред­ка наве­щал.

Бал­кон хру­щев­ки на Гага­ри­на. Уже за что-то голо­су­ет и тре­бу­ет сло­ва.

Где жили бабуш­ки? Одна моя бабуш­ка жила за пло­ща­дью Рево­лю­ции. Рядом с мага­зи­ном «Рабо­чая одеж­да». Ком­на­та у нее была на вто­ром эта­жа купе­че­ско­го дома. А вто­рая моя бабуш­ка жила рядом со Двор­цом пио­не­ров. Во дво­ре поли­тех­ни­че­ско­го инсти­ту­та.

Но это, на самом деле, мгно­ве­ние, все, о чем я тебе так дол­го рас­ска­зы­ваю – родил­ся я в 58‑м, а уже в нояб­ре 63-го мы пере­еха­ли на Волж­ский про­спект. Обме­ня­ли вот эту нашу хру­шев­ку на Гага­ри­на и еще одну ком­на­ту на ули­це Куй­бы­ше­ва, кото­рую нам пода­ри­ла бабуш­ка, на двуш­ку Волж­ско­го про­спек­та: людям, что там жили, надо было разъ­е­хать­ся.

Даль­ше начи­на­ют­ся вся­кие пере­ме­ще­ния, свя­зан­ные с мои­ми мно­го­чис­лен­ны­ми женить­ба­ми, но моя Сама­ра – это, преж­де все­го, Волж­ский про­спект. Волж­ский про­спект, плюс-минус два квар­та­ла – вот тот рай­он, в кото­ром я вырос, в кото­ром живу и с кото­рым себя иден­ти­фи­ци­рую.

***

Волж­ский про­спект, 45. Это мой дом. Пель­мен­ная? Это 47‑й. Там, прав­да, дав­но уже нет ника­кой пель­мен­ной. Музы­кал­ка? Это 43‑й. А 45‑й – это апте­ка и про­до­воль­ствен­ный мага­зин. Это сей­час там – интим­ные това­ры. А преж­де в нашем доме была апте­ка. И ника­кая не осо­бен­ная, а самая что ни на есть рядо­вая. И на Волж­ском про­спек­те, да будет тебе извест­но, ника­кой совет­ский истеб­лиш­мент нико­гда не жил. Там жила интел­ли­ген­ция. Тех­ни­че­ская, худо­же­ствен­ная. Пар­тий­ное и совет­ское руко­вод­ство там тоже жило, но, так назы­ва­е­мо­го, сред­не­го зве­на. Бон­зы там не жили. Для них суще­ство­ва­ла Вило­нов­ская. И жили они на Вило­нов­ской не толь­ко в доме 2а. Они и выше жили. В домах, окна кото­рых смот­рят на пло­щадь Куй­бы­ше­ва. В одном таком доме, кста­ти, жил гене­раль­ный кон­струк­тор Дмит­рий Ильич Коз­лов. Вот там жили вое­на­чаль­ни­ки, дирек­то­ра, совет­ские и пар­тий­ные руко­во­ди­те­ли. Там же посе­лил­ся Кон­стан­тин Алек­се­е­вич Титов. Бон­зы вот в этом рай­оне сосре­до­та­чи­ва­лись.

А на Волж­ском про­спек­те жили инструк­то­ра, заме­сти­те­ли заве­ду­ю­щих отде­ла­ми. Круп­ных «вое­на­чаль­ни­ков» там не води­лось. И вооб­ще это был такой свое­об­раз­ный очень мир. Моя «чер­та осед­ло­сти». С одной сто­ро­ны, это были ста­лин­ки, постро­ен­ные как парад­ные дома парад­но­го про­спек­та. А с дру­гой сто­ро­ны, во дво­ре прак­ти­че­ски каж­дой такой ста­лин­ки про­дол­жа­ли сто­ять (снес­ли их толь­ко в 70‑x) огром­ные бара­ки, соот­вет­ству­ю­щим обра­зом засе­лен­ные. И поэто­му 68‑я шко­ла, куда меня по дости­же­нию над­ле­жа­ще­го воз­рас­та отве­ли, пред­став­ля­ла собой такой микс из детей бла­го­по­луч­ных, не очень бла­го­по­луч­ных, а часто совсем небла­го­по­луч­ных семей, тех семей, что жили в бара­ках.

В пер­вый раз в пер­вый класс. За руку дер­жит­ся Ната­ша Яце­нык (Дани­лен­ко), извест­ная ныне самар­ская худож­ни­ца.

И потом ты еще учти, что вот этот вот склон за 68‑й шко­лой, а ныне спор­тив­ным лице­ем, если дви­гать­ся в сто­ро­ну «Ладьи», он тоже весь был в дере­вян­ных гни­луш­ках. И там тоже жили люди неболь­шо­го достат­ка и невы­со­ко­го соци­аль­но­го поло­же­ния. Из низов, коро­че гово­ря. И их дети тоже учи­лись в 68‑й шко­ле. И сре­ди них, ска­жу тебе, было нема­ло ребят талант­ли­вых. И весь­ма. И со мно­ги­ми я дру­жил. В одно­класс­ни­ках у меня был, напри­мер, парень, кото­рый, непо­нят­но, отку­да что взя­лось, бле­стя­ще рисо­вал. Про­сто бле­стя­ще! Но как-то канул. По край­ней мере, худож­ни­ка с такой фами­ли­ей не появи­лось.

***

Так что, вот такой вот кок­тейль, но шко­ла при этом гени­аль­ная совер­шен­но! Дирек­то­ром там был Вик­тор Ива­но­вич Пед­ин. Посколь­ку одна из моих бабу­шек воз­глав­ля­ла вся­кие отде­лы народ­но­го обра­зо­ва­ния; была, начи­ная с дово­ен­ных вре­мен и дирек­то­ром, и заву­чем в самых раз­ных шко­лах, то она очень мно­гих людей устра­и­ва­ла на рабо­ту. В том чис­ле людей, у кото­рых с тру­до­устрой­ством были слож­но­сти в силу неких необо­ри­мых при­чин. Так во вре­мя борь­бы с кос­мо­по­ли­тиз­мом она устро­и­ла на рабо­ту Ефи­ма Кно­хи­но­ва, кото­рый впо­след­ствии стал заслу­жен­ным учи­те­лем Рос­сии, кан­ди­да­том пед­на­ук, награж­ден­ным орде­ном «За заслу­ги перед Оте­че­ством» и созда­те­лем шко­лы с музы­каль­но-мате­ма­ти­че­ским укло­ном, кото­рую ты зна­ешь как гим­на­зию № 2. Помог­ла с рабо­той Иса­а­ку Лаза­ре­ви­чу Арон­чи­ку, кото­рый поз­же ста­нет док­то­ром фило­со­фии и про­фес­со­ром Сам­ГУ. И Пед­ин – это тоже один из ее про­те­же.

Шко­лу Вик­тор Ива­но­вич дер­жал в иде­аль­ном состо­я­нии. И мы учи­лись там с боль­шим удо­воль­стви­ем. У нас была заме­ча­тель­ная пер­вая учи­тель­ни­ца. А в 8‑м клас­се к нам при­шла Вик­то­рия Сам­со­нов­на Иса­ха­но­ва. Леген­дар­ный учи­тель мате­ма­ти­ки. Про­сто леген­дар­ный! Сей­час ей уже за 70, она заме­сти­тель Мари­ны Ная­но­вой в ее ака­де­мии. Абсо­лют­но гени­аль­ный чело­век! Чело­век, кото­рый наря­ду с мои­ми близ­ки­ми, вооб­щем-то и сде­лал меня таким, какой я есть.

Так вот, Вика при­шла к нам в класс и нача­ла мне, кото­рый семь лет ниже пятер­ки по мате­ма­ти­ке не полу­чал, ста­вить трой­ки. И я целый год выправ­лял эту ситу­а­цию, и таки выпра­вил, но слу­чи­лось несча­стье.

Вик­тор Ива­но­вич к это­му момен­ту уже не был дирек­то­ром. А после него дирек­то­ра то и дело меня­лись. И по окон­ча­нию мною 8‑го клас­са про­изо­шла… совет­ская глу­пость – по дру­го­му я не могу ситу­а­цию оха­рак­те­ри­зо­вать. В шко­лу, поло­ви­на детей кото­рой была из более чем бла­го­по­луч­ных семей, и имен­но эти дети и опре­де­ля­ли школь­ную атмо­сфе­ру, назна­чи­ли дирек­то­ром «девуш­ку», кото­рая до это­го рабо­та­ла началь­ни­ком жен­ской коло­нии в Бело­рус­сии. «Девуш­ка» рабо­та­ла с мало­лет­ни­ми пре­ступ­ни­ца­ми. Под Моги­ле­вым где-то. Она при­шла, и Вика тут же ушла. В 63‑ю шко­лу. Отку­да, соб­ствен­но, к нам ее и пере­ма­ни­ли. Вика ушла, и у нас где-то с месяц, навер­ное, не было уро­ков мате­ма­ти­ки. А вооб­ще-то – 9 класс. Два года до инсти­ту­та, у нас нет мате­ма­ти­ки, а эта подру­га ходит и нала­жи­ва­ет дис­ци­пли­ну.

На дво­ре нача­ло 70‑х. Все лох­ма­тые, в джин­сах, ну и я – лох­ма­тый и с боро­дой. Нет, не щетин­ка, а вот имен­но боро­да. Юно­ше­ская, но, тем не менее, боро­да. Ну и джин­сы, поль­ские прав­да. А еще и рыжий шар на голо­ве. Это сей­час я седой и лысый. А тогда у меня и на голо­ве были воло­сы, они были рыже­го цве­та и такой густо­ты, что лежа­ли шаром.

Коро­че, я не очень впи­сы­вал­ся в пред­став­ле­ния о совет­ском школь­ни­ке. А посколь­ку за бук­ва­ми в кар­ман, как ты зна­ешь, не лезу, то, когда «девуш­ка» при­шла наво­дить дис­ци­пли­ну в наш класс и нача­ла орать: поче­му в джин­сах, с боро­дой и не стри­жен­ный, я ей задал встреч­ный вопрос: «Вы наш новый парик­ма­хер?» – «Я ваш новый дирек­тор», – ска­за­ла «девуш­ка» и потре­бо­ва­ла роди­те­лей.

При­хо­жу домой, зво­ню бабуш­ке и гово­рю: «Кать (Ека­те­ри­на Пет­ров­на ее зва­ли), Кать, – гово­рю я, – ни о чем меня не спра­ши­вать, роди­те­лям, пока, во вся­ком слу­чае, ниче­го не гово­рить, сего­дня – пят­ни­ца, в поне­дель­ник я дол­жен вый­ти в 63‑ю шко­лу. Туда вер­ну­лась Вика, и я дол­жен быть там. Я знаю, что октябрь, что учеб­ный год начал­ся, что в эту шко­лу наби­ра­ют по кон­кур­су, но слы­шать ниче­го не хочу. Ты была у них учил­ки­ным началь­ни­ком, завро­но, дирек­то­ром, заву­чем, они там все твои това­ри­щи, как ты будешь решать этот вопрос мне все рав­но, но ты долж­на его решить». Нахал, как видишь, я был ужас­ный. Боль­ший даже, чем сей­час.

Вече­ром – зво­нок, Катя: вопрос решен, в поне­дель­ник выхо­дишь в 63‑ю. Ну уж тут я и сам обо всем рас­ска­зал роди­те­лям.

Путе­во­ди­тель по этой фото­гра­фии – отдель­ная пес­ня.

Где была 63‑я? Там же, где и сей­час. На ули­це Сте­па­на Рази­на. Неда­ле­ко от КГБ, пря­мо про­тив Воз­не­сен­ско­го хра­ма, кото­рый тогда был воен­ным скла­дом. И это было такое везе­ние, ока­зать­ся в 63‑й! Я тако­го даже не ожи­дал. Я попал в шко­лу, каких не быва­ет. Вооб­ще не быва­ет. В прин­ци­пе! Вика – луч­ший мате­ма­тик Сама­ры и всех залив­ных лугов – пре­по­да­ет нам мате­ма­ти­ку. Народ­ный учи­тель Совет­ско­го Сою­за (ред­чай­шее, чтоб ты зна­ла, зва­ние) Нико­лай Ива­но­вич Мель­ни­ков пре­по­да­ет нам физи­ку. Выпуск­ни­ца Мос­ков­ско­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та име­ни Ломо­но­со­ва, одно­курс­ни­ца Андрея Дона­то­ви­ча Синяв­ско­го Эве­ли­на Лео­нов­на Сур­бе­кьянц – лите­ра­ту­ру. По несча­стью ока­зав­шись в нашем горо­де: тяже­ло болел отец, она фак­ти­че­ски пере­вер­ну­ла наши моз­ги. Нача­ло 70‑х, а мы на ее уро­ках дела­ем срав­ни­тель­ные харак­те­ри­сти­ки сочи­не­ний Бул­га­ко­ва и Досто­ев­ско­го. Ну я тебе гово­рю! Срав­ни­тель­ные харак­те­ри­сти­ки сочи­не­ний Бул­га­ко­ва и Досто­ев­ско­го. А в выход­ные Эве­ли­на везет нас на какие-нибудь ост­ро­ва, где мы сни­ма­ем на вось­ми­мил­ли­мет­ро­вую плен­ку филь­мы, а потом их все вме­сте мон­ти­ру­ем. Она не пус­ка­ла нас на заня­тия, если мы про­пус­ка­ли лите­ра­тур­ный або­не­мент в филар­мо­нии! А учи­те­лем исто­рии у нас был Давид Бори­со­вич Брей­гин. Я – в 9 клас­се. 9‑й класс – это совет­ская исто­рия. Так вот, Давид Бори­со­вич пре­по­да­ет нам исто­рию 30‑х годов через теат­ра­ли­зо­ван­ные суды над троц­ки­ста­ми, в ходе кото­рых мы начи­на­ем осо­зна­вать всю чудо­вищ­ность того вре­ме­ни.

Там и дру­гие учи­те­ля были силь­ные. Но вот эти чет­ве­ро – это было нечто уни­каль­ное. Таких учи­те­лей не было ни у кого в горо­де. Про­сто ни у кого! И с нами на уро­ках про­ис­хо­ди­ли уди­ви­тель­ные, потря­са­ю­щие вещи! Со все­ми соро­ка. Нас было в клас­се сорок. 39 посту­пи­ли в выс­шие учеб­ные заве­де­ния. МГУ, МФТИ, МИФИ, луч­шие вузы Ленин­гра­да, Сама­ры…

Да гово­рю тебе: сорок! А все­го девя­тых клас­сов четы­ре, два из кото­рых отбор­ные. То есть ребят туда наби­ра­ли со все­го горо­да и по кон­кур­су. «В», где учил­ся я, и «А», тоже отбор­ный класс, но там учи­лись «фран­цу­зы» и «нем­цы» (в нашем учи­ли англий­ский); «Б» – радио­тех­ни­че­ский класс, где учи­лись спо­соб­ные к тех­ни­ке ребя­та из «або­ри­ге­нов», и «Г», где учи­лись все осталь­ные из мест­ных. 150 чело­век одних толь­ко девя­ти­класс­ни­ков. При­чем, в отбор­ных клас­сах были ребя­та, кото­рые на пло­ща­ди Киро­ва жили. Были ребя­та из Ново­куй­бы­шев­ска. Сади­лись в трам­вай, сади­лись в авто­бус и еха­ли. Еха­ли чер­ти сколь­ко! Каж­дый день! Такая сла­ва была у этой шко­лы.

Мне в смыс­ле транс­пор­та повез­ло: отец рабо­тал глав­ным инже­не­ром кон­то­ры, кото­рая нахо­ди­лась на Кутя­ко­ва. Это рядом с мостом. И утром он под­во­зил меня. Но нико­гда до шко­лы. Воз­ле обл­су­да сбра­сы­вал. На служ­бу отец уез­жал рано, и в резуль­та­те я при­хо­дил минут за 20 до нача­ла заня­тий. Ну и целый день в шко­ле.

Уро­ков у нас было по 7 – 8 в день. 8 физик в неде­лю, око­ло 10 мате­ма­тик. У нас не было воен­но­го дела, но была воен­но-тех­ни­че­ская под­го­тов­ка: изу­ча­ли теле­ви­зи­он­ную тех­ни­ку. У нас не было тру­да, но была радио­тех­ни­ка. И прак­ти­че­ски у каж­до­го из моих одно­класс­ни­ков была заоч­ная шко­ла при физ­те­хе или при МГУ, или и там, и там. Дистан­ци­он­ное обу­че­ние. А во вре­мя област­ных олим­пи­ад пре­по­да­ва­те­ли при­ез­жа­ли к нам сюда на очные сес­сии.

Кро­ме это­го мно­гие зани­ма­лись баль­ны­ми тан­ца­ми. К сло­ву, в 68‑й это было про­сто поваль­ное увле­че­ние. Кру­жок баль­ных тан­цев там вела Алла Аро­ни­на, дочь Исэ­ра Бори­со­ви­ча Аро­ни­на, кото­рый воз­глав­лял тогда то, что сей­час назы­ва­ет­ся СИПКРО. Мы с ними жили в одном подъ­ез­де, они – на тре­тьем эта­же, мы – на пер­вом. В круж­ке у Аллы зани­мал­ся Вася Кур­ба­тов, мой одно­класс­ник. Лау­ре­ат рос­сий­ских, меж­ду­на­род­ных и про­чих сорев­но­ва­ний по баль­ным тан­цам. Един­ствен­ный стал про­фес­си­о­на­лом. Шко­лу свою открыл. Все осталь­ные зани­ма­лись у Аллы для обще­го, так ска­зать, раз­ви­тия. Ну и, конеч­но, спорт. Спор­том зани­ма­лись все. Я зани­мал­ся дзю­до. День рас­пи­сан был весь, очень плот­но, и никто не счи­тал это какой-то пере­груз­кой.

***

Физи­ко-мате­ма­ти­че­ских школ тогда в Сама­ре было три: 135‑я, 12‑я и наша. Но в мое вре­мя мы «били» всех. На олим­пи­а­дах мы «били» всех! И на этих олим­пи­а­дах я, к сло­ву, и позна­ко­мил­ся со сво­и­ми буду­щи­ми уни­вер­си­тет­ски­ми това­ри­ща­ми. С Иго­рем Мост­ве­лиш­ке­ром, Мишей Лер­не­ром. Бле­стя­щие умы! Но мы их «били», что не меша­ло нам дру­жить.

У нас была доволь­но боль­шая ком­па­ния. Маль­чи­ки, кото­рые мыс­ли­ли себя буду­щи­ми физи­ка­ми и мате­ма­ти­ка­ми, и девоч­ки, кото­рые либо учи­лись в музы­каль­ном учи­ли­ще, либо гото­ви­лись стать гума­ни­та­ри­я­ми. В сво­бод­ное от мате­ма­ти­ки и про­чих учеб­ных заня­тий вре­мя мы ходи­ли в театр, в филар­мо­нию, цело­ва­лись, чита­ли сти­хи, но по Бро­ду не «шлан­го­ва­ли». И босы­ми не ходи­ли по горо­ду. При этом с самар­ски­ми хип­пи у нас не было ника­ких про­ти­во­ре­чий. Точ­но так­же, как и они, мы рос­ли на Бит­лз. Толь­ко они рос­ли на Бит­лз и Ролинг Сто­унз, а мы – на Бит­лз и Бет­хо­вене. В этом вся раз­ни­ца. И я до сих пор смер­тель­но люб­лю Бит­лз и Джо­на Фогер­ти. Но ника­ко­го «шлан­го­ва­ния» у меня в моей юно­сти не было. На «шлан­го­ва­ние» эле­мен­тар­но не хва­та­ло вре­ме­ни. Уро­ки начи­на­лись в поло­вине девя­то­го. Закан­чи­ва­лись в поло­вине тре­тье­го. 6 часов! Потом мы шли в пирож­ко­вую, пото­му что, пока еще до дома добе­решь­ся…

С Алек­сан­дром Нови­ко­вым на Бро­де. Види­мо, идут в драм­те­атр.

Одна из моих бабу­шек жила на Куй­бы­ше­ва за пло­ща­дью Рево­лю­ции и обыч­но жда­ла меня у себя, что­бы после шко­лы накор­мить обе­дом. С ребя­та­ми мне было, понят­ное дело, весе­лей. Но оби­деть бабуш­ку, а она 1899 года рож­де­ния, я не мог. И несколь­ко раз в неде­лю обе­дал у нее. А в остав­ши­е­ся дни шел с ребя­та­ми в пирож­ко­вую.

Стро­го гово­ря, это была рюмоч­ная. Под­вал на углу Фрун­зе и Ленин­град­ской. Рядом с тем местом, где сей­час «Отра­да». Мы спус­ка­лись в эту рюмоч­ную, пили там пога­ный кофе с цико­ри­ем, ели беля­ши на машин­ном мас­ле – запах это­го кофе и этих беля­шей, омер­зи­тель­ный совер­шен­но, до сих пор из памя­ти не вывет­рил­ся. Но мы были вме­сте, и нам было хоро­шо. Это был такой риту­ал. Мы сни­ма­ли таким обра­зом стресс после заня­тий. Сни­ма­ли и еха­ли домой. Дома я око­ло часа спал и опять садил­ся зани­мать­ся. 63‑я шко­ла плюс заоч­ные шко­лы при физ­те­хе и МГУ. Кро­ме то, по поне­дель­ни­кам и чет­вер­гам фило­ло­ги­че­ская шко­ла Васи­лия Пав­ло­ви­ча Фин­кель­ш­тей­на во Двор­це пио­не­ров. А еще дзю­до три­жды в неде­лю. Какое шлан­го­ва­ние?

Кого пом­ню по Двор­цу пио­не­ров? Да у Васи­лия Пав­ло­ви­ча прак­ти­че­ски вся наша ком­па­ния зани­ма­лась. Галя Любар­ская, она сей­час в Аме­ри­ке; Лева Фиш­ман – про­фес­сор в педу­ни­вер­си­те­те; Лева Еру­са­лим­ский и Миша Овси­щер, они в Кана­де; Татья­на Арта­мо­но­ва – извест­ный в Сама­ре фар­ма­цевт, Инна Лем­берг и Воло­дя Бей­лин, они в Изра­и­ле; Рая Неми­ров­ская – пре­по­да­ва­тель англий­ско­го в тех­ни­че­ском уни­вер­си­те­те, Вита­лий Доб­ру­син – самар­ский жур­на­лист…

Девуш­ка одна была… Оля Шпе­тер, по-мое­му, так ее зва­ли. В 6‑й шко­ле учи­лась. Очень кра­си­вая и очень дерз­кая девуш­ка. Васи­лий Пав­ло­вич как-то при­вел фило­ло­га, кото­рый у нас уже читал лек­ции, не буду назы­вать фами­лию, при­вел и гово­рит: «Вот, хочу пред­ста­вить вам чело­ве­ка в новом каче­стве: док­тор фило­ло­ги­че­ских наук…» А Шпе­тер с зад­них рядов: «Док­тор? И кого он выле­чил?»

Поче­му в кон­це-кон­цов выбрал мате­ма­ти­ку, а не фило­ло­гию? Да нет, ниче­го во мне не боро­лось – я был абсо­лют­ным гума­ни­та­ри­ем. В папи­ну сест­ру, види­мо – она док­тор исто­ри­че­ских наук. Нет, ниче­го во мне не боро­лось – я испу­гал­ся. Испу­гал­ся, что не сдам англий­ский. В нашей ком­па­нии было несколь­ко ребят из 11‑й шко­лы – Фиш­ман, Еру­са­лим­ский, Саша Долин­ский… Я сопо­ста­вил их зна­ние язы­ка со сво­и­ми, плю­нул и пошел на мех­мат. Тут еще и влюб­лен­ность в Вик­то­рию Сам­со­нов­ну повли­я­ла, конеч­но же. Ну и то, что с мате­ма­ти­кой у меня вро­де как скла­ды­ва­лось.

Пошел на мех­мат, и ты зна­ешь, абсо­лют­но не жалею. Где-то вычи­тал умную фра­зу: мате­ма­ти­че­ское обра­зо­ва­ние – един­ствен­ное, после кото­ро­го чело­век пони­ма­ет, что из одно­го лозун­га дру­гой лозунг не сле­ду­ет; для это­го долж­ны быть логи­че­ские при­чи­ны. Так что не жалею. Посту­пил, начал вгры­зать­ся, но к чет­вер­то­му кур­су понял, что выбор-то у меня в ито­ге неболь­шой. Я дол­жен буду либо зани­мать­ся чистой мате­ма­ти­кой, либо вой­ной, пото­му как любое более-менее серьез­ное дело для мате­ма­ти­ка – обслу­жи­ва­ние ВПК.

Чистая мате­ма­ти­ка – это такой уро­вень абстрак­ции, до кото­ро­го мои моз­ги не дотя­ги­ва­ли. А что такое мате­ма­ти­ку занять­ся вой­ной? В 70‑е годы? Это сде­лать­ся на всю остав­шу­ю­ся жизнь невы­езд­ным. Такая пер­спек­ти­ва меня кате­го­ри­че­ски не устра­и­ва­ла. Так я ока­зал­ся в гума­ни­тар­ной сфе­ре.

***

«Гауде­а­мус»? Вооб­ще, идея это­го клу­ба при­над­ле­жит Вик­то­ру Васи­лье­ви­чу Рябо­ву. Гени­аль­ный рек­тор. Гени­аль­ный кро­ме все­го про­че­го еще и пото­му, что создал нам такую защи­ту от внеш­них угроз… Потря­са­ю­щую совер­шен­но! Нам очень хоро­шо под этой его защи­той жилось. Про­сто очень. При­чем он чело­век пар­тий­ный. После рек­тор­ства был сек­ре­та­рем обко­ма КПСС, потом – сек­ре­та­рем парт­ко­ма ЦК КПСС. Пар­тий­ный, но при этом широ­ких взгля­дов и внут­ренне абсо­лют­но сво­бод­ный. Абсо­лют­но! Бла­го­да­ря чему в уни­вер­си­те­те при Рябо­ве и вырос­ло, Дима Мура­тов пра­виль­но гово­рит, «непо­ро­тое поко­ле­ние».

79‑й год. Вик­тор Васи­лье­вич в соста­ве деле­га­ции рек­то­ров едет в Соеди­нен­ные Шта­ты. Воз­вра­ща­ет­ся, соби­ра­ет актив и зада­ет вопрос: «Вы зна­е­те, в чем пре­иму­ще­ство аме­ри­кан­ских уни­вер­си­те­тов?» И сам отве­ча­ет: «Там в каж­дом уни­вер­си­те­те есть клуб, в кото­рый при­хо­дят пре­по­да­ва­те­ли, при­хо­дят сту­ден­ты, и их лег­ко мож­но уви­деть за одним сто­ли­ком, бесе­ду­ю­щих не как пре­по­да­ва­тель со сту­ден­том, а на рав­ных. Создай­те мне такой клуб».

И такой клуб был создан. Это сде­ла­ли два чело­ве­ка – пред­се­да­тель сту­ден­че­ско­го проф­ко­ма, сей­час он извест­ный в Сама­ре адво­кат, Алек­сандр Вла­ди­ми­ро­вич Галь­ван и ныне покой­ный пред­се­да­тель студ­клу­ба Павел Дави­до­вич Злот­ник. Клуб откры­ва­ли они, а через пол­го­да при­мер­но это дело воз­гла­вил мой това­рищ, мы с ним учи­лись в одном клас­се, и я его уго­во­рил не ходить в авиа­ци­он­ный инсти­тут, а идти вме­сте со мной в уни­вер, и он пошел, и тоже на мате­ма­ти­че­ский факуль­тет, и мы вме­сте были в уни­вер­си­тет­ском коми­те­те ком­со­мо­ла. Сей­час он началь­ник кад­ро­во­го управ­ле­ния Сбер­бан­ка Рос­сии. Так, кажет­ся, это назы­ва­ет­ся. Алек­сандр Ана­то­лье­вич Нови­ков. Судь­ба нас раз­ве­ла, в чем я вино­ват и очень об этом жалею. Саша – чело­век бес­ко­неч­но чест­ный, поря­доч­ный и вер­ный сло­ву. Так вот, Саше уда­лось нача­тое Галь­ва­ном и Злот­ни­ком дове­сти, что назы­ва­ет­ся, до ума.

1979‑й. Пыта­ет­ся «дири­жи­ро­вать» уни­вер­си­тет­ской «Вес­ной».

Что каса­ет­ся меня, то я все пять уни­вер­си­тет­ских лет зани­мал­ся студвес­на­ми. И с пер­во­го дня суще­ство­ва­ния «Гауде­а­му­са» вел там про­грам­мы. Все гото­ви­лись к сда­че науч­но­го ком­му­низ­ма, а я вел вече­ра. Потом отпра­вил­ся по рас­пре­де­ле­нию в «Гипро­во­сток­нефть», но вече­ра всё рав­но вёл. А Саша Нови­ков меня в «Гауде­а­мус» позвал на посто­ян­ную рабо­ту. Он в боль­шей сте­пе­ни управ­ле­нец, орга­ни­за­тор, и ему нужен был чело­век, кото­рый взял бы на себя худо­же­ствен­ное руко­вод­ство про­ек­том.

Саша уго­во­рил Рябо­ва, и меня вер­ну­ли в уни­вер­си­тет. Пре­по­да­ва­те­лем на кафед­ру функ­ци­о­наль­но­го ана­ли­за, и я зани­мал­ся клу­бом, а парал­лель­но читал спец­курс по выпук­ло­му ана­ли­зу, вел прак­ти­ку по мате­ма­ти­че­ско­му ана­ли­зу, по ТФДП. Так что и это всё я делал в сво­ей жиз­ни…

А «Гауде­а­мус», ты пра­ва, это из раз­ря­да собы­тий. Ни в одном самар­ском вузе ниче­го подоб­но­го не было. А тут же еще и голо­ду­ха, если пом­нишь. 80‑е. Тало­нов еще нет, но дефи­цит в пол­ном рас­цве­те. А «Гауде­а­мус» – это кафе. И Рябов «при­кре­пил» его через парт­струк­ту­ры к само­му попу­ляр­но­му тогда куй­бы­шев­ско­му уни­вер­са­му, толь­ко бы у «Гауде­а­му­са» не было про­блем. Един­ствен­ное ска­зал: «Что­бы ника­ко­го воров­ства».

Какое воров­ство! Как толь­ко в «Гауде­а­му­се» кон­ча­лись про­дук­ты, мы с Сашей еха­ли домой и опу­сто­ша­ли свои род­ные холо­диль­ни­ки. К сча­стью, отец мой был тогда глав­ным инже­не­ром в кон­то­ре, кото­рая назы­ва­лась «Вол­го (затем, будь вни­ма­тель­на) прод­мон­таж». То есть, она, эта кон­то­ра, зани­ма­лась мон­та­жом обо­ру­до­ва­ния на пред­при­я­ти­ях пере­ра­ба­ты­ва­ю­щей про­мыш­лен­но­сти. При­чем от Пер­ми до Таш­кен­та и от Аст­ра­ха­ни до Кали­нин­гра­да. У Саши мама заве­до­ва­ла про­фи­лак­то­ри­ем Заво­да име­ни Мас­лен­ни­ко­ва. Таким обра­зом, про­бле­ма про­до­воль­ствен­но­го дефи­ци­та в рам­ках отдель­но взя­тых семей была реше­на. Но семьи эти, часто даже того не ведая, реша­ли и про­до­воль­ствен­ные про­бле­мы сту­ден­че­ско­го клу­ба.

***

Но, конеч­но, в «Гауде­а­мус» люди при­хо­ди­ли не толь­ко и не столь­ко выпить и заку­сить. Сту­ден­ты гото­ви­лись там к «Вес­нам». И это были несла­бые «Вес­ны», пото­му что при клу­бе рабо­та­ли серьез­ные худо­же­ствен­ные кол­лек­ти­вы.

Появил­ся муж­ской вокаль­ный ансамбль, кото­рым руко­во­ди­ла Лера Навротская, глав­ный хор­мей­стер опер­но­го теат­ра (об этом кол­лек­ти­ве – отдель­ная пес­ня, как-нибудь в дру­гой раз); сту­ден­че­ский куколь­ный театр Левы Мит­ро­фа­но­ва, нынеш­не­го руко­во­ди­те­ля теат­ра «Луко­мо­рье»; появи­лись ака­де­ми­че­ские хоры, а имен­но хоры (во мно­же­ствен­ном чис­ле!), кото­ры­ми одно­вре­мен­но руко­во­ди­ли Ощеп­ков, супру­ги Гера­си­мо­вы, Бара­ба­нов с Мар­ты­но­вым. СТЕ­Мом руко­во­дил артист СамАр­та Игорь Даню­шин. Сере­жа Чума­ков, сын худру­ка Волж­ско­го народ­но­го хора и сту­дент физ­фа­ка, создал на базе клу­ба ВИА Sunny, Сол­ныш­ко. 8 новых кол­лек­ти­вов! Рябов дал денег на зар­пла­ту руко­во­ди­те­лей.

И очень нам с Сашей помог­ли Лев Адоль­фо­вич Финк, кото­рый кро­ме все­го про­че­го был еще и пред­се­да­те­лем уни­вер­си­тет­ско­го худ­со­ве­та, и Еле­на Яко­влев­на Бур­ли­на, кото­рая была его заме­сти­те­лем и имен­но она бук­валь­но за руку вво­ди­ла нас в мир, кото­рый назы­вал­ся куй­бы­шев­ская худо­же­ствен­ная куль­ту­ра.

Но это с одной сто­ро­ны. А с дру­гой, были кон­церт­ные антре­при­зы, при­чем, на коопе­ра­тив­ных нача­лах, и тут мы немнож­ко, как пони­ма­ешь, вре­мя опе­ре­жа­ли. При­ез­жал в город про­слав­лен­ный театр, при­ез­жал извест­ный испол­ни­тель, и уни­вер­си­тет был для них одной из пло­ща­док. А часто про­сто един­ствен­ной. Конеч­но, нам уда­ва­лось запо­лу­чать звезд к себе еще и пото­му, а, может быть, преж­де все­го пото­му, что с пло­щад­ка­ми в горо­де было непро­сто: в филар­мо­нии шла рекон­струк­ция. Но как бы там ни было, сту­ден­ты виде­ли и слы­ша­ли по тому вре­ме­ни луч­шее. Вла­ди­мир Фельц­ман, сын Оска­ра Фельц­ман, заме­ча­тель­ный пиа­нист играл у нас на вече­рах. Играл Лео­нид Чижик, пиа­нист, лау­ре­ат меж­ду­на­род­ных джа­зо­вых кон­кур­сов, сей­час рабо­та­ет в Гер­ма­нии. Гри­ша Файн часто бывал у нас. И один, и с трио, и с ансам­блем «Диво­цвет». Арти­сты нашей дра­мы, ТЮЗа, соли­сты опер­но­го. Кого у нас толь­ко ни было!

Конеч­но, «Гауде­а­мус» – не ГМК с его «Гру­шин­ским» и кон­кур­сом Каба­лев­ско­го, но, ска­жем, свой дис­кус­си­он­ный клуб был и у нас. За уча­стие в одной из таких дис­кус­сий я и попла­тил­ся в ито­ге. Мне еще Евге­ний Фомич Моле­вич, пре­по­да­вав­ший нам диа­мат, гово­рил: «Твой язык тебя и погу­бит». И това­ри­щи по школь­ной еще ком­па­нии пре­ду­пре­жда­ли моих роди­те­лей, что я излишне резок в выска­зы­ва­ни­ях. Но во мне не было стра­ха. И не было его, я так думаю, пото­му, что у меня не было поли­ти­че­ских рас­хож­де­ний с эпо­хой. У меня были с ней рас­хож­де­ния сти­ли­сти­че­ские и эсте­ти­че­ские, как сето­вал один из вели­ких. И, когда я гово­рил какие-то рез­кие вещи, у меня не было чув­ства опас­но­сти, пото­му что не было зад­ней мыс­ли. Я про­сто не любил дура­ков. В том чис­ле дура­ков во вла­сти, где их порой ока­зы­ва­лось боль­ше гиги­е­ни­че­ской нор­мы.

Ну и тут… Сту­ден­че­ская ауди­то­рия, в кото­рой все­гда доста­точ­ное коли­че­ство сту­ка­чей. Сло­во за сло­во, и я ска­зал: «Мы еще отме­тим сто­ле­тие Пастер­на­ка мил­ли­он­ны­ми тира­жа­ми «Док­то­ра Жива­го». 82‑й год.

Нет, эта, имен­но эта фра­за, конеч­но же, не была при­чи­ной мое­го ухо­да. Таких фраз было мно­же­ство. Но она ста­ла пово­дом для того, что­бы ко мне подо­шел вер­ный чело­век и ска­зал: «Вить, ухо­ди, при­чем, быст­ро, ина­че они тебя закро­ют». Спа­си­бо ему боль­шое. Его уже нет в этом горо­де. И в стране нет. Но, может, про­чтет. Спа­си­бо. Хотя я нынеш­ний, сове­ту бы его не после­до­вал. Нынеш­ний, я бы не ушел. А тогда пер­спек­ти­ва ока­зать­ся невы­езд­ным, с более чем сомни­тель­ны­ми шан­са­ми на какие-то карьер­ные про­дви­же­ния… Как-то она меня не гре­ла, такая пер­спек­ти­ва. Опять же моло­дая семья, и роди­те­лей огор­чать не хоте­лось…

Я ушел. И это был пер­вый и доволь­но дол­гий пери­од без рабо­ты. Я искал, а она поче­му-то не нахо­ди­лась… Нет, ну понят­но, конеч­но, поче­му. Я тебе даже боль­ше ска­жу: я знаю, сей­час уже знаю, кто меня сдал. Но пусть у него будет все хоро­шо в этой жиз­ни. Зла я ему не желаю, хотя мне жаль было остав­лять «Гауде­а­мус». Там было мно­го раз­ных хоро­ших штук. И ноч­ные дже­мы с «Маши­ной вре­ме­ни», и кон­цер­ты груп­пы «Час Пик» Саши Чер­ке­са; и дис­ко­те­ки, кото­рые вели Саша Аст­ров, ныне поли­то­лог, пуб­ли­цист, про­фес­сор Евро­пей­ско­го уни­вер­си­те­та в Буда­пеш­те; Паша Мар­гу­лян, ныне дирек­тор Радио 1», рус­ско­языч­но­го радио Изра­и­ля; Юра Трах­тен­берг, извест­ный самар­ский биз­нес­мен и куль­тур­тре­гер…

Мно­го, мно­го было хоро­ше­го. И я пом­ню всех, бла­го­да­ря кому это хоро­шее про­ис­хо­ди­ло. Но нужен не час, и даже не два, что­бы про­сто всех пере­чис­лить.

Музей? Нет, Свет, музей [Самар­ский худо­же­ствен­ный музей. – C.В.] появил­ся в моей жиз­ни зна­чи­тель­но поз­же. Хотя тоже по несча­стью – я вновь остал­ся без рабо­ты. С Анне­той Яко­влев­ной Басс был зна­ком с коля­соч­но­го, мое­го коля­соч­но­го, воз­рас­та. Ее дво­ю­род­ный брат Алек­сандр Аксель­дорф, он сей­час в Изра­и­ле, был в одной пре­фе­ранс­ной ком­па­нии с моим отцом. И спа­си­бо Анне­те Яко­влевне, что она пред­ло­жи­ла мне место. Спа­си­бо, но это было совсем не мое. Я все-таки не музей­ный работ­ник. Да и не музе­ем я там зани­мал­ся.

«При­ду­май сам себе что-нибудь», – ска­за­ла Анне­та. И я при­ду­мал. И в музее появил­ся пер­вый в реги­оне изда­тель­ский ком­плекс, кото­рый рабо­тал на учре­жде­ния куль­ту­ры.

Но я и до музея изда­вал. Так что мне это все было зна­ко­мо. Мы выпус­ка­ли книж­ки, бук­ле­ты, про­грам­мы, афи­ши, свя­зан­ные и с музе­ем, и с управ­ле­ни­ем куль­ту­ры, кото­рый тогда воз­глав­ля­ла Свет­ла­на Пет­ров­на Хума­рьян; что-то дела­ли для филар­мо­нии, дра­ма­ти­че­ско­го теат­ра, опер­но­го…

Но нет, нет, музей – это совер­шен­но не мое. Да и недол­го это было. А вот опер­ный… Опер­ный – это, как ока­за­лось, «моё».

***

К пло­ща­ди Куй­бы­ше­ва как про­стран­ству я отно­шусь скеп­ти­че­ски. Не гре­ет. Но тем не менее с 1989 года я ходил туда каж­дый день три сезо­на под­ряд и ходил с удо­воль­стви­ем. И, конеч­но, я сде­лал глу­пость, когда ушел из теат­ра. Сей­час, когда обрат­но доро­ги нет, об этом мож­но совер­шен­но спо­кой­но ска­зать. Об этом мне и Свет­ла­на Пет­ров­на гово­рит, а обща­ем­ся мы с ней каж­дую неде­лю: «Я гово­ри­ла тебе: не ухо­ди».

Я сде­лал глу­пость. Нача­ло 90‑х, воз­мож­ность, как мне тогда каза­лось, рабо­тать на себя и отве­чать толь­ко за себя. Ну и тут еще куча людей, кото­рые тебя уго­ва­ри­ва­ют сде­лать этот шаг. И ты его дела­ешь… Конеч­но, глу­пость. И такая, я бы ска­зал, свин­ская, пото­му что я ушел 17 мая, а 4 мая общее собра­ние еди­но­глас­но при одном воз­дер­жав­шем­ся пере­да­ло мне еще и худо­же­ствен­ное руко­вод­ство теат­ром. Но я уже напи­сал заяв­ле­ние на уволь­не­ние. И я его не забрал.

Как театр воз­ник в моей жиз­ни? А Хума­рьян и пред­ло­жи­ла. Неожи­дан­но? Ну, нач­нем с того, что появил­ся я в теат­ре при­ка­зом от 1 апре­ля. Хотя на самом деле обсуж­да­лось назна­че­ние очень дол­го. Почти год. И у меня даже был как бы выбор: как-то вдруг появи­лось сра­зу очень мно­го дыр, и пред­ла­га­лось сра­зу несколь­ко долж­но­стей. А мне эти пред­ло­же­ния были сде­ла­ны по той про­стой при­чине, что был уже «Празд­ник». Было такое, если ты пом­нишь, бюро досу­га.

1988 г. Пред­ста­ви­те­ли бюро досу­га «Празд­ник» на Гру­шин­ской чай­хане сре­ди руко­вод­ства и кол­лег. Сто­ят: Миха­ил Фаер­ман и Вик­тор Долонь­ко. Сидят: Сер­гей Бевзен­ко, в ту пору – заме­сти­тель началь­ни­ка област­но­го управ­ле­ния куль­ту­ры, дирек­три­са науч­но-мето­ди­че­ско­го цен­тра мини­стер­ства куль­ту­ры РСФСР; Вла­ди­мир Терен­тьев, дирек­тор тако­го же цен­тра, но област­но­го и «чай­хан­щик», «адми­рал вазов­ской кру­го­свет­ки» Юрий Мас­лов. Лежит Алек­сандр Ерем­кин. В «Празд­ни­ке» руко­во­дил служ­бой без­опас­но­сти всех фести­ва­лей и мас­со­вых празд­ни­ков.

Как «Празд­ник» воз­ник? А трез­вость же объ­яви­ли. Объ­яви­ли трез­вость, и каж­до­му из про­филь­ных управ­ле­ний, мини­стерств, как сей­час это назы­ва­ет­ся, поста­ви­ли зада­чу повы­сить плат­ные услу­ги для насе­ле­ния. Наше управ­ле­ние куль­ту­ры, а его в то вре­мя воз­глав­лял заме­ча­тель­ный Борис Ива­но­вич Шар­ку­нов с этим не спра­ви­лось. Шар­ку­нов вызвал рядом сто­я­щих и гово­рит: «Кто может ситу­а­цию выпра­вить?» Ему назва­ли дво­их – Мишу Бахра­ха и меня.

Меня при­гла­си­ли пер­вым, а я внут­ренне был готов при­нять пред­ло­же­ние, посколь­ку, как пони­ма­ешь, дав­но уже играл в этих сол­да­ти­ков. Борис Ива­но­вич это почув­ство­вал и гово­рит: «Чего тебе надо?» – «Надо, – гово­рю, – чтоб мы с вашим финан­си­стом поеха­ли в Моск­ву (Оль­га Васи­льев­на Тере­хи­на там тогда фин­от­дел воз­глав­ля­ла) и утвер­дить штат­ное рас­пи­са­ние на 19 чело­век». – «И ты мне сде­ла­ешь помил­ли­о­на?» – спро­сил Борис Ива­но­вич. «Без про­блем, – ска­зал я. Гово­рю же: нахал был. Но обе­ща­ние таки выпол­нил.

На чем мы сде­ла­ли пер­вые пол­мил­ли­о­на? Свет, ну у нас же было 54 видео­ка­фе. 54! Ты мас­штаб пред­став­ля­ешь? А до это­го в горо­де не было ни одно­го тако­го кафе. Мы это нача­ли.

54 видео­ка­фе, и все мас­со­вые город­ские празд­ни­ки тоже делал «Празд­ник». И это мы про­ве­ли пер­вый в Сама­ре плат­ный кон­церт на ста­ди­оне «Метал­лург». Лай­му Вай­ку­ле при­вез­ли. Вели ресурс­ное обес­пе­че­ние Гру­шин­ско­го фести­ва­ля; у нас были куча выста­вок, куча гастро­лей, у нас даже был свой театр – театр «Актер», кото­рый Вася Чер­нов воз­глав­лял. Воло­дя Галь­чен­ко с Леной Турин­ской пер­вы­ми в горо­де ста­ли играть спек­такль по антре­приз­но­му прин­ци­пу. «Двое на каче­лях». Олег Скив­ко поста­вил. В под­ва­ле Жого­лев­ско­го дома, того, что рядом с Цен­тро­бан­ком на Куй­бы­ше­ва, где век назад откры­лись клас­сы Импе­ра­тор­ско­го музы­каль­но­го обще­ства, они игра­ли этот спек­такль. Женя Жуков, ско­ло­тив свою бри­га­ду, ездил с гастро­ля­ми аж за Урал.

Кто меня «кры­ше­вал»? Моя «кры­ша» назы­ва­лась Куй­бы­шев­ский гор­ком пар­тии, кото­рый тогда воз­глав­лял чудес­ный чело­век – Вла­ди­мир Ива­но­вич Золо­та­рев. Нико­гда не был чле­ном пар­тии, кста­ти, но это было моё «пар­тий­ное полу­че­ние» – дать моло­де­жи новые фор­мы досу­га. И мы их ей дали.

Ска­зать, что в этом деле вооб­ще не было ника­ко­го кри­ми­на­ла, это, конеч­но, соврать. Пото­му что в этих видео­ка­фе и неко­то­рые бри­га­ди­ры 90‑х вырос­ли. Но как раз в пору видео­ка­фе кри­ми­нал в чистом виде был толь­ко раз. Чело­век начал кру­тить биле­ты. Его быст­ро «рас­кры­ли» и «обез­вре­ди­ли» сво­и­ми сила­ми. 80‑е – это тебе не 90‑е.

Хотя, как сей­час пони­маю, на «стрел­ки» – то меня и тогда при­гла­ша­ли. Но я и не дога­ды­вал­ся, что это «стрел­ки». Мне было уже 27, но я вырос в мире, в кото­ром ниче­го тако­го и близ­ко не было. Зачем при­гла­ша­ли? А смот­ре­ли, кто при­шел. Тене­вые струк­ту­ры? Это были совсем тене­вые струк­ту­ры. Нам же уда­лось отку­пить пив­ной бар и сде­лать там видео­ка­фе. А уже тогда все эти наши пище­вые точ­ки дер­жа­ли люди, кото­рые ста­нут леген­да­ми 90‑х. Но я тогда ниче­го это­го не пони­мал.

На сча­стье замом у меня был чело­век, кото­рый пони­мал. Опыт­ный, дело­вой. Одно сло­во, что «зам». Он тру­дил­ся само­сто­я­тель­но и в извест­ной сте­пе­ни неза­ви­си­мо. И он меня обе­ре­гал, за что ему боль­шое спа­си­бо. Он сей­час не в Сама­ре, он сей­час в слав­ном бель­гий­ском горо­де Ант­вер­пен. Яша Лив­шиц. Талант­ли­вый инже­нер, кото­ро­му систе­ма не дала реа­ли­зо­вать себя, и он неко­то­рое вре­мя рабо­тал зву­ко­ре­жис­се­ром «Синей пти­цы». Он про это про все пони­мал и когда воз­ни­ка­ли вопро­сы у, как ты гово­ришь, «тене­вых струк­тур», он, обе­ре­гая меня, сам, как пра­ви­ло, отве­чал на эти вопро­сы.

Стру­ков­ский сад. 1988 год. Оче­ред­ной День горо­да поза­ди. Устав­шие, но доволь­ные. Спра­ва – Алек­сей Вави­лов, в те годы – инструк­тор Куй­бы­шев­ско­го гор­ко­ма пар­тии.

Ну и таким обра­зом мы дела­ли эти пол­мил­ли­о­на. А Хума­рьян все это вре­мя ко мне при­смат­ри­ва­лась. Ника­ких пред­мет­ных раз­го­во­ров еще не было – про­сто шла такая при­тир­ка. А потом она дела­ет мне пред­ло­же­ние. И это была та ситу­а­ция, кото­рую я счи­таю не то что иде­аль­ной, но наи­бо­лее раци­о­наль­ной: назна­че­ние полу­ча­ет тот, кто это­го и не силь­но хочет. Если чело­век зем­лю роет, что­бы в крес­ло сесть, то у него навер­ня­ка есть какой-то вто­рой план. А у меня не было ника­ко­го вто­ро­го пла­на. Я не рвал­ся в опер­ный. Но при­шел и… влю­бил­ся.

***

Чело­век, кото­рый при­хо­дит в театр, он либо выле­та­ет отту­да пулей и сра­зу, либо… Там же какой-то вирус суще­ству­ет, в теат­ре. В любом. И про­ни­ка­ет тебе в кровь, и ты, даже если ухо­дишь, не выле­чи­ва­ешь­ся. От это­го виру­са невоз­мож­но изба­вить­ся. Так что я влю­бил­ся.

Он, кста­ти, не был в каком уж боль­но слож­ном поло­же­нии театр, когда я в него при­шел. Если срав­нить с сего­дняш­ним поло­же­ни­ем, то мы были в чем-то даже в заме­ча­тель­ной ситу­а­ции. У нас было несколь­ко тено­ров, у нас было несколь­ко бари­то­нов, у нас было несколь­ко басов, у нас было мно­го сопра­но. Мы мог­ли выста­вить кон­ку­рен­то­спо­соб­ный состав на любую опе­ру, чего нет сей­час. Сей­час ни один спек­такль нель­зя потя­нуть без гастро­ле­ров. А мы это дела­ли. Был при­лич­ный оркестр, очень при­лич­ный хор. За что Свет­лане Пет­ровне Хума­рьян отдель­ное спа­си­бо: театр был ее при­о­ри­те­том.

И с гастро­ля­ми все было хоро­шо. Спа­си­бо моим мос­ков­ским това­ри­щам из мин­куль­та Рос­сии и Сою­за, кото­рые про­би­ва­ли дота­ции, бла­го­да­ря чему мы всю Сибирь объ­е­ха­ли.

В быт­ность мою дирек­то­ром слу­чи­лось 150-летие со дня рож­де­ния Пет­ра Ильи­ча Чай­ков­ско­го и, ты будешь сме­ять­ся, но балет­ный фести­валь Чай­ков­ско­го в Боль­шом теат­ре, Все­со­юз­ный балет­ный фести­валь, откры­вал Куй­бы­шев­ский ака­де­ми­че­ский театр опе­ры и бале­та. Спек­так­лем «Щел­кун­чик» Иго­ря Алек­сан­дро­ви­ча Чер­ны­ше­ва. После это­го нас тут же при­гла­си­ли на юби­лей Про­ко­фье­ва, кото­рый дол­жен был слу­чить­ся через три года. И он таки слу­чил­ся. И туда поехал спек­такль «Маг­да­ле­на», кото­рый в мою опять-таки быт­ность дирек­то­ром поста­вил Юрий Иса­а­ко­вич Алек­сан­дров. Но поеха­ли они на этот фести­валь уже без меня.

***

Но если по боль­шо­му сче­ту, то насто­я­щим сво­им дости­же­ни­ем в этой теат­раль­ной исто­рии я счи­таю… Точ­нее даже так: един­ствен­ным сво­им дости­же­ни­ем на дирек­тор­ском посту я счи­таю… рабо­ту с кад­ра­ми.

Я когда при­шел в театр, чело­век, кото­рый вре­мен­но испол­нял обя­зан­но­сти дирек­то­ра, оста­вил мне пустой каби­нет. Ниче­го в каби­не­те не было, кро­ме шести тол­стен­ных папок, в кото­рых лежа­ли доно­сы. Доно­сы арти­стов друг на дру­га. На вто­ром собра­нии, на пер­вом меня пред­ста­ви­ли, а на вто­ром я тор­же­ствен­но про­де­мон­стри­ро­вал эти шесть папок, тут же попро­сил, чтоб их снес­ли на помой­ку, и ска­зал вве­рен­но­му мне кол­лек­ти­ву, что ника­ких доно­сов я боль­ше при­ни­мать не будут. Но не это дости­же­ние – это жест. А дости­же­ние было в том, что дома у нас за одним сто­лом одно­вре­мен­но соби­ра­лись все глав­ные руко­во­ди­те­ли теат­ра. При­том что все эти люди друг с дру­гом, мяг­ко гово­ря, не дру­жи­ли. Мне уда­лось это пре­одо­леть. Вот тако­го не было ни до меня, ни после. И вот это я счи­таю сво­им дости­же­ни­ем. Все осталь­ное спор­но. Это бес­спор­но.

Ну а что каса­ет­ся долж­но­сти худру­ка… Тогда же еще худ­со­ве­ты не отме­ни­ли, и худ­со­вет взял на себя функ­ции фрон­ды. И в какой-то момент это всех так доста­ло, что на оче­ред­ном собра­нии Вален­ти­на Нико­ла­ев­на Поно­ма­рен­ко под­ня­лась и гово­рит: «Мы видим, что дела­ет дирек­тор, мы видим, что дела­ет худ­со­вет. Есть пред­ло­же­ние дать Вик­то­ру Вик­то­ро­ви­чу еще и пра­во фор­ми­ро­вать худ­со­вет и опре­де­лять его поли­ти­ку». «За» про­го­ло­со­ва­ли все, кро­ме дири­же­ра Вале­рия Льво­ви­ча Нев­ле­ра. Он воз­дер­жал­ся. Все осталь­ные про­го­ло­со­ва­ли «за».

Ну они про­сто под­дер­жать меня хоте­ли в этом кон­флик­те с худ­со­ве­том. А я, сво­лочь такая, не оце­нил. Нет, ну были и кро­ме худ­со­ве­та, про­бле­мы. То же зда­ние. Сей­час оно при­спо­соб­ле­но более-менее для теат­раль­ной рабо­ты. А вооб­ще-то это же не театр. Это место собра­ния парт­хо­з­ак­ти­вов. Для это­го его и стро­и­ли. А в мое вре­мя денег и на ремонт не было. Не то что на рекон­струк­цию.

***

Пом­нишь лозунг Троц­ко­го, кото­рый Ель­цин прак­ти­че­ски повто­рил: «Обо­га­щай­тесь!»? Вот я и ушел из теат­ра обо­га­щать­ся. Это ж уже ника­кие не коопе­ра­ти­вы – бур­жу­а­зия стро­и­лась! Такой судь­бо­нос­ный для роди­ны момент. Надо же при­нять уча­стие. Коро­че, вся эта хрень вскру­жи­ла голо­ву, если уж совсем начи­сто­ту. И я пошел стро­ить свет­лое капи­та­ли­сти­че­ское буду­щее, кото­рое ока­за­лось совсем не свет­лым. Но тем­ные сто­ро­ны бытия я обсуж­дать, уж ты про­сти, не буду.

Про газе­ты? Вот про газе­ты давай. Пого­во­рю с боль­шим удо­воль­стви­ем. Хотя и тут ты заблуж­да­ешь­ся: я не был редак­то­ром пер­вой «Куль­ту­ры». Пер­вым редак­то­ром был Пиме­нов, потом редак­то­ром ста­ла Лари­са Архан­гель­ская. Хотя газе­ту при Архан­гель­ской неко­то­рое вре­мя делал имен­но я. Мы сиде­ли на 6‑м эта­же опер­но­го, Архан­гель­ская была редак­то­ром, а я делал газе­ту.

Хума­рьян дала денег, и мне уда­лось собрать там тогда луч­ших людей, пишу­щих о куль­ту­ре. Но денег хва­ти­ло толь­ко на 25 номе­ров. Прав­да, очень тол­стых, в 32 поло­сы.

Затем, спа­си­бо Татьяне Нико­ла­евне Вос­ко­бой­ни­ко­вой, меня взя­ли в «Волж­скую ком­му­ну», где после ухо­да из «ВК» Вале­рия Семе­но­ви­ча Ива­но­ва я стал делать при­ло­же­ние о куль­ту­ре «Окна». Мини­стром тогда уже была Куру­лен­ко. И сна­ча­ла все было непло­хо, а потом она на меня оби­де­лась. Чего-то я там напи­сал рез­кое и, как ей пока­за­лось, неспра­вед­ли­вое. Ну и вооб­ще: «что, соб­ствен­но, сде­лал хоро­ше­го для газе­ты, этот Долонь­ко? Ну, пишут в газе­ту луч­шие из пишу­щих о куль­ту­ре. Он-то здесь при чем?»

Коро­че, «Окна» пере­ста­ли финан­си­ро­вать. А ско­ро и Вос­ко­бой­ни­ко­ву заме­ни­ли на Нага­но­ва. И Татья­на Нико­ла­ев­на из «Ком­му­ны» ушла, но ушла вме­сте с изда­тель­ским домом, кото­рый, будучи редак­то­ром, учре­ди­ла. И я делал, как выпус­ка­ю­щий редак­тор, в этом, теперь уже само­сто­я­тель­ном изда­тель­ском доме, «Суб­бо­ту», «Самар­ские ново­сти», «Самар­ские губерн­ские ведо­мо­сти», «Гор­чиш­ник»… 5 или 6 изда­ний у Вос­ко­бой­ни­ко­вой было. Потом мы с ней зани­ма­лись реги­о­наль­ной вклад­кой цен­траль­ных «Изве­стий». И тогда же я опять начал пре­по­да­вать в уни­вер­си­те­те. А потом ушел в уни­вер­си­тет окон­ча­тель­но.

Год 1988‑й. Вик­тор Вик­то­ро­вич и Лев Вик­то­ро­вич. Под­рас­та­ю­щее поко­ле­ние в про­цес­се под­рас­та­ния.

Вооб­ще, этот мой вто­рой при­ход в уни­вер­си­тет в каче­стве пре­по­да­ва­те­ля, он был, с одной сто­ро­ны, свя­зан с весь­ма про­за­и­че­ской вещью: сын, посту­пил на юрфак, и я пре­крас­но пони­мал, что не по моим дохо­дам пус­кать это дело на само­тек. С дру­гой, кафед­ру тео­рии и исто­рии куль­ту­ры воз­глав­лял чело­век, с кото­рым мы дру­жим со сту­ден­че­ства, кото­рый был шафе­ром на моей пер­вой сва­дьбе, чудес­ный орга­ни­за­тор, что бы кто ни гово­рил, Вик­тор Яко­вле­вич Мач­нев, у кото­ро­го на кафед­ре ока­за­лись дыры, кото­рые надо было заткнуть, и я вро­де бы мог их заткнуть.

Коро­че, я при­шел в уни­вер и опять влю­бил­ся во все это дело! Меня попро­си­ли напи­сать учеб­ный план по совер­шен­но ново­му направ­ле­нию – менедж­мент в сфе­ре куль­ту­ры. И я его напи­сал и очень мно­го кур­сов раз­ных читал. Око­ло пят­на­дца­ти. Прак­ти­че­ски на двух став­ках рабо­тал. Мне это страш­но нра­ви­лось. И с Витей было очень ком­форт­но рабо­тать. Я им всем бла­го­да­рен, всем, кто мне помо­гал все эти сорок почти лет. И вот Вите тоже. Но потом рек­то­ром стал Игорь Нос­ков… У меня нет к Иго­рю ника­ких пре­тен­зий, про­сто так сло­жи­лось. Вер­нее, не сло­жи­лось…

***

Ну а если вер­нуть­ся к моей Сама­ре с гео­гра­фи­че­ской точ­ки зре­ния, то гово­рить надо, навер­ное, даже и не о Волж­ском про­спек­те, а ско­рее о Набе­реж­ной. И, пожа­луй, толь­ко о ней. И имен­но что с боль­шой бук­вы. Пото­му что для меня Набе­реж­ная – это не про­сто лад­шафт. Это судь­ба. Пер­вые дру­зья, пер­вая шко­ла, пер­вая любовь, коро­че, все то, что и опре­де­ля­ет в сущ­но­сти чело­ве­ка.

Она ж уже была, когда мы на Волж­ский пере­еха­ли. Дво­ры еще не были бла­го­устро­е­ны, КИНАП был заво­дом, и все это про­стран­ство от КИНА­Па до Мас­лен­ни­ко­ва в дере­вян­ных домиш­ках, и бас­сей­на ника­ко­го нет, а Набе­реж­ная уже есть. Набе­реж­ная, как осу­ществ­лен­ная папи­на меч­та. Это же была папи­на меч­та – Вол­га под окна­ми.

Моя Сама­ра – это Набе­реж­ная. Ко всей осталь­ной Сама­ре я отно­шусь ров­но. Она меня не вол­ну­ет. Пото­му, может, что адре­сов у меня в горо­де было боль­ше деся­ти. И еще в деся­ти местах я рабо­тал. Но все рав­но это все было так или ина­че при­вя­за­но к Набе­реж­ной. Набе­реж­ная – моя судь­ба, мой город и, пожа­луй что и роди­на. Ина­че гово­ря, то, что не отпус­ка­ет.

У меня же туча дру­зей уеха­ла. Из тех, кого знаю 20 лет, 30 лет, я еще, пожа­луй, могу назвать таких, кото­рые в Сама­ре. А из тех, кого я знаю 40 лет, здесь уже почти нико­го нет. Они есть в Кана­де, в Аме­ри­ке, Фран­ции, Шве­ции, Изра­и­ле, а здесь нет. Но все мои попыт­ки уехать, ни то что из стра­ны, из это­го горо­да, они все закан­чи­ва­лись воз­вра­ще­ни­ем.

Я – абсо­лют­ный сама­рец, хотя что такое самар­ский харак­тер, о кото­ром вы с Кожи­ным так люби­те гово­рить, не пони­маю. Это даже не миф, это такая фигу­ра речи, за кото­рой, по-мое­му, вооб­ще ниче­го не сто­ит. Как и за тют­чев­ским «умом Рос­сию не понять».

Ну какая уж такая непо­вто­ри­мость? Осо­бен­ность? По-мое­му, ника­кой. Ира Само­ру­ко­ва в интер­вью нашей «Куль­ту­ре» очень вер­но заме­ти­ла. «Мы так гово­рим о Пан­ской, – ска­за­ла Ира, – буд­то это Пат­ри­ар­шьи пру­ды».

На 200 про­цен­тов с Ирой согла­сен! Давай­те будем скром­нее. Ника­кие это не Пат­ри­ар­шие пру­ды. Всё самое обыч­ное, если гово­рить о мас­шта­бах даже не пла­не­ты, а стра­ны. Ниче­го здесь осо­бен­но­го не про­ис­хо­ди­ло. Это не Одес­са, в кото­рой роди­лась чуть ли не вся лите­ра­ту­ра 20‑х – 30‑х годов. Не Москва и не Петер­бург, где чуть ли не каж­дый дом – либо Бул­га­ков, либо Ахма­то­ва, либо Ман­дельт­штам.

Обыч­ный заско­руз­лый город, кото­рый, я цити­рую Федо­ра Иоаны­ча, насе­ли­ли вся­кой сво­ло­чью в 1586 году. Насе­ли­ли, эта сво­лочь ста­ла жить, раз­ви­вать­ся, пыта­ясь стать частью чело­ве­че­ства. Но не боль­ше. Сама­ра – не то место, где рож­да­ют­ся Рафа­эли. Рафа­эли рож­да­ют­ся в дру­гих местах. Но тем не менее я ее очень люб­лю. Боль­ше того, я сам часть той сво­ло­чи, кото­рой ее засе­ли­ли. Но при этом при всем я пони­маю, что Сама­ра – не Рио-де-Жаней­ро, и тут дале­ко не все в белых шта­нах.

Запи­са­ла Свет­ла­на Вну­ко­ва