“Творческий суицид стал для меня началом”. Интервью с Павлом Золиным

С момен­та обра­зо­ва­ния darkwave-груп­пы PFS про­шло 22 года. За это вре­мя музы­кан­ты выпу­сти­ли более деся­ти рели­зов на несколь­ких про­филь­ных лей­б­лах.

Каж­дый аль­бом самар­ско­го кол­лек­ти­ва встре­чал поло­жи­тель­ные отзы­вы кри­ти­ков и любовь сре­ди пуб­ли­ки, что сде­ла­ло его замет­ным пред­ста­ви­те­лем рос­сий­ской тем­ной сце­ны.

В 2019‑м испол­ня­ет­ся 20 лет их вто­ро­му и само­му необыч­но­му аль­бо­му “Неото­те­мизм”. Он насквозь про­пи­тан рефлек­си­ей на дикие вре­ме­на пост­со­вет­ской Рос­сии и слу­ша­ет­ся при этом как саунд­трек к сери­а­лу “Твин Пикс”. Осно­ва­тель и лидер груп­пы Павел Золин рас­ска­зал о том, как запи­сы­вал пла­стин­ку, в чем ее важ­ность и какие шра­мы оста­ви­ли на ней 90‑е.

Нена­висть к музы­ке, любовь к ком­пью­те­рам и созда­ние PFS

Я ее нена­ви­дел. Пом­ню как выле­тел с пер­во­го же уро­ка музы­ки в шко­ле. Кажет­ся, я спро­сил что-то типа — нахе­ра она вооб­ще нуж­на? В ответ мне ска­за­ли — иди! Я ушел и весь остав­ший­ся урок давил­ся нена­ви­стью и про­кли­нал вооб­ще все. Дома моя непри­язнь толь­ко рос­ла — меня тра­ви­ли вся­ки­ми Бит­ла­ми и Кви­на­ми и ограж­да­ли от любых музы­каль­ных инстру­мен­тов. Сам я тогда меч­тал рисо­вать и, кажет­ся, был мак­си­маль­но далек от игры хоть на чем-нибудь. Но, как это часто слу­ча­лось со все­ми в 90‑е, в дело вме­ша­лась ули­ца.

Мне было 13 лет и я неожи­дан­но для себя уго­дил в самое пек­ло самар­ской рок-тусов­ки того вре­ме­ни. Ребя­та быст­ро под­хва­ти­ли меня, ста­ли тас­кать на кон­цер­ты локаль­ных групп, и я быст­ро втя­нул­ся. Во вре­мя тусо­вок мы посто­ян­но что-то слу­ша­ли, обсуж­да­ли и обме­ни­ва­лись инстру­мен­та­ми, так как купить что-либо в то вре­мя было про­сто нере­аль­но. Так я открыл для себя мир “дру­го­го муз­ла” и позна­ко­мил­ся с пер­вы­ми пред­ста­ви­те­ля­ми готи­че­ской сце­ны.

Еще важ­ную роль в моем реше­нии занять­ся музы­кой сыг­ра­ли ком­пью­те­ры. Мой отец был тогда про­грам­ми­стом и позна­ко­мил меня с ними еще в 83‑м — я, кста­ти, до сих пор бла­го­да­рен ему за это. Воз­мож­ность син­те­зи­ро­вать и сво­дить зву­ки в MS-DOS вме­сте с оча­ро­ва­ни­ем самар­ско­го андер­гра­ун­да, навер­ное, и натолк­ну­ли меня на мысль попро­бо­вать сде­лать что-то свое.

У меня был маг­ни­то­фон, пара деше­вых син­те­за­то­ров, драм-маши­на и ком­пью­тер в каче­стве сэм­пле­ра. Я пытал­ся петь и запи­сы­вал все это на плен­ку — полу­ча­лось что-то вро­де ита­ло-дис­ко. Еще я про­бо­вал силы в одной дэт-метал­ли­че­ской груп­пе, но там мне быст­ро ста­ло тес­но в твор­че­ском плане, да и осталь­ные ребя­та, мяг­ко гово­ря, не очень раз­де­ля­ли мое появив­ше­е­ся увле­че­ние готи­кой. Они назы­ва­ли тем­ную куль­ту­ру соп­ля­ми для дево­чек, а по фак­ту про­сто не вру­ба­лись ни во что, и после мое­го ухо­да про­дол­жи­ли штам­по­вать одно­тип­ные про­ек­ты.

Я же в 1996‑м создал PFS, но до нача­ла нуле­вых сидел и не отсве­чи­вал — пони­мал, что с такой музы­кой идти мне, в общем-то, неку­да.

Запись аль­бо­ма и поиск вока­лист­ки

В кон­цу 1990‑х у меня дома орга­ни­зо­ва­лась неболь­шая сту­дия, где мож­но было кое-что запи­сы­вать и сво­дить. К это­му момен­ту я уже запи­сал пер­вый аль­бом — Roon. При­чем писал я его с одни­ми музы­кан­та­ми, ездил в Моск­ву с дру­ги­ми, а в Сама­ре высту­пал с тре­тьи­ми. Соц­се­тей тогда, понят­но, не было, поэто­му с поис­ком людей были боль­шие про­бле­мы — осо­бен­но с вока­лист­кой.

Я раз­ве­ши­вал объ­яв­ле­ния по горо­ду, давал рекла­му о кастин­ге по радио и про­бо­вал еще с деся­ток безум­ных спо­со­бов. Вот и полу­ча­лось, что при­хо­ди­ли на про­слу­ши­ва­ния тоже вся­кие безум­цы и отча­ян­ные: кто-то про­сто вешал­ся на шею, кто-то нес какой-то бред, а кого-то при­во­ди­ли роди­те­ли и про­си­ли при­стро­ить в шоу-бизе — послед­ние меня осо­бен­но вымо­ра­жи­ва­ли. Вооб­ще, при­знать­ся, у меня уже начи­на­лась исте­ри­ка. Поис­ки вока­ла дол­гое вре­мя не дава­ли резуль­та­та, и я начал терять веру. Пока не при­шла Дина.

Дина в 1999 году, фото из лич­но­го архи­ва.

Ей было 16 лет и пер­вое, что я поду­мал, когда уви­дел ее, что про­сто испор­чу моло­дую дев­чуш­ку сво­ей чер­ну­хой и индаст­ри­а­лом — таким наив­ным ребен­ком она мне пока­за­лась. Я тогда и не заду­мы­вал­ся даже, что она ста­нет чуть ли не самым без­упреч­ным чело­ве­ком, с кото­рым мне дове­дет­ся пора­бо­тать. Ров­ная, испол­ни­тель­ная, про­фес­си­о­наль­ная — эти ее каче­ства все­гда меня пора­жа­ли. Она при­хо­ди­ла, дела­ла свое дело, пила чаек и тихо ухо­ди­ла — все. И ника­ких беше­ных рев­ни­вых пар­ней, попы­ток зад­ру­жить, пья­ных база­ров на кухне и все­го тако­го — толь­ко рабо­та, кайф! Мы обня­лись-то все­го один раз — когда запи­са­ли послед­нюю пес­ню “Неото­те­миз­ма”. И после запи­си не виде­лись почти 10 лет, хотя и жили все это вре­мя в одном горо­де. Когда встре­ти­лись сно­ва, запи­са­ли вокал на ком­по­зи­цию “Кам­ни” тех же вре­мен, кото­рая не вошла в аль­бом.

Евге­ний Рябуш­ко . Про­мо для аль­бо­ма Неото­те­мизм, 1999

Неото­те­мизм и нуар девя­но­стых

Когда я запи­сы­вал аль­бом еще не было поня­тия, что такое целе­вая ауди­то­рия, как и сце­ны, на кото­рой мог­ла зву­чать моя музы­ка. Поэто­му у меня не было чет­ких ори­ен­ти­ров — я не хотел на кого-то быть похо­жим или уго­дить какой-то груп­пе людей. Я про­сто делал все, как счи­тал нуж­ным, и этот про­цесс был для меня един­ствен­ным спо­со­бом не сой­ти с ума и не спить­ся на этом ост­ро­ве пост-ель­цин­ской сво­бо­ды и дичи.

Это же соци­аль­ное меси­во, я и хотел как-то опи­сать, понять и, может быть, даже най­ти в нем свое место. Да, я в то вре­мя про­жи­гал жизнь каки­ми-то пан­ков­ски­ми тем­па­ми — очень мно­го бухал, драл­ся, шлял­ся по злач­ным барам и в какой-то момент понял, что еще чуть-чуть, и уже не смо­гу оста­но­вить­ся. Пере­га­ром нес­ло тогда ото­всю­ду — от поли­то­ты, акте­ров, музы­кан­тов, гоп­ни­ков, да вооб­ще всех. И все эти люди запро­сто мог­ли как-то ока­зать­ся в одном месте и устро­ить либо деба­ты, либо дра­ку — когда как. Был такой попу­ляр­ный веду­щий Роман Трах­тен­берг — как по мне, это такая иде­аль­ная репли­ка на обще­ство кон­ца 90‑х. Гото­вый на все за день­ги, несу­щий какую-то ахи­нею, бухой, но при этом вполне обра­зо­ван­ный чело­век.

Пере­дать дух той дикой эпо­хи мне здо­ро­во помог фото­ху­дож­ник Евге­ний Рябуш­ко. Он делал жест­кие химе­ри­че­ские кар­тин­ки в жан­ре соц­ре­а­лиз­ма. Они балан­си­ро­ва­ли на гра­ни сма­ко­ва­ния полу­то­нов сыры под­ва­лов с одной сто­ро­ны, и рефлек­сии на окру­жа­ю­щие людей хаос и бес­пре­дел – с дру­гой. И, что самое инте­рес­ное, — его рабо­ты поль­зо­ва­лись беше­ным успе­хом. Люди гово­ри­ли — Да! Нам нра­вит­ся, давай боль­ше! Я раз­де­лял его взгля­ды на рос­сий­скую дей­стви­тель­ность и поэто­му пред­ло­жил ему помочь мне с визу­аль­ным оформ­ле­ни­ем аль­бо­ма. И его обра­зы иде­аль­но подо­шли.

Евге­ний Рябуш­ко, из цик­ла “Части тела Ироч­ки”, 1990е.

В моем пони­ма­нии, аль­бом — это сте­на меж­ду мной и про­ва­ли­ва­ю­щим­ся в ад миром. Он защи­щал меня от пусто­ты глу­бо­ко спив­ше­го­ся чело­ве­ка, кото­рый, выхо­дя из дома, точ­но не знал, вер­нет­ся он домой или нет. Я хотел сде­лать сле­пок вре­ме­ни, пото­му что был уве­рен, что все ско­ро пре­кра­тит­ся — настоль­ко нездо­ро­вым мне все каза­лось, в том чис­ле, моя соб­ствен­ная жизнь.

Аум Син­ри­кё и две Вол­ги

Ощу­ще­ние тоталь­ной ненор­маль­но­сти силь­но отра­зи­лось на аль­бо­ме — напри­мер, в песне “Исход” я исполь­зо­вал ман­тру Сёко Аса­ха­ры — резо­нанс­но­го в кон­це 90‑х тер­ро­ри­ста и лиде­ра нео­ре­ли­ги­оз­ной сек­ты Аум Синрикё/​.

Счи­таю, что его сек­та и дея­тель­ность — одна из самых деструк­тив­ных и анти­че­ло­ве­че­ских, а ведь тогда он был в Рос­сии на цен­траль­ных кана­лах. Мне запи­си Аса­ха­ры при­вез­ла одна из быв­ших участ­ниц этой орга­ни­за­ции, кото­рая вре­мен­но жила у меня дома. Она хоть и была на реа­би­ли­та­ции, но, как мне пока­за­лось, не пода­ва­ла совер­шен­но ника­ких при­зна­ков здо­ро­во­го чело­ве­ка — настоль­ко силь­но ей про­мы­ли моз­ги. Когда девоч­ка уеха­ла — кас­се­ты оста­лись, и мы нача­ли их слу­шать. Спер­ва про­сто по при­ко­лу, но в какой-то момент я почув­ство­вал, что у меня начи­на­ет течь кры­ша и оста­но­вил­ся.

Да, мои взгля­ды на мир немно­го пере­се­ка­лись с пред­став­ле­ни­я­ми и про­по­ве­дя­ми Аса­ха­ры, одна­ко лишь частич­но, а его мето­ды нико­гда не были мне близ­ки. В тре­ке они ока­за­лись по дру­гой при­чине. Одна­жды, моя девуш­ка мне ска­за­ла — ты можешь сде­лать пиро­жок с какой угод­но начин­кой и назвать его как тебе захо­чет­ся, хоть рели­гию из это­го сочи­ни — в этом и есть суть все­го нью эйджа, при­тя­ги­вать безум­цев под сомни­тель­ные идеи. Я тогда поду­мал, что эти ман­тры — гроз­ное ору­жие, но доволь­но чест­но испол­не­ны и могут слу­жить худо­же­ствен­ным при­е­мом. Полу­чил­ся, как по мне, эта­кий анти-нью-эйдж. А вооб­ще и эта ман­тра и аль­бом и я — все мы тогда были частью адской маши­ны суд­но­го дня, кото­рая вот вот долж­на была рва­нуть.

В аль­бо­ме хва­та­ет и лич­ной боли. Напри­мер, из мое­го глу­бо­ко­го дет­ства течет Вол­га — чистая, с рака­ми и кара­си­ка­ми, в кото­рую мож­но ныр­нуть на самое дно, и будет свет­ло. Но в какой-то момент она пре­вра­ти­лась в дру­гую реку — засран­ную, с бумаж­ны­ми кафеш­ка­ми, шаш­лыч­ны­ми и неф­тя­ны­ми тан­ке­ра­ми. Пер­вая — сни­лась мне ноча­ми и была для меня срод­ни богу, а вто­рая ста­ла моей реаль­но­стью девя­но­стых из-за кото­рой я пло­хо спал и мно­го пил. Эта исто­рия ста­ла сюже­том для пес­ни “Мета­ста­зы”

Таким вот детер­ми­низ­мом про­пи­та­ны все пес­ни — я ими когда зани­мал­ся, был уве­рен, что аль­бом послед­ний. Я сма­ко­вал свой твор­че­ский суи­цид и опла­ки­вал уми­ра­ю­щий мир, изо всех сил ста­ра­ясь удер­жать­ся в бере­гах худо­же­ствен­но­го сти­ля и не ска­тить­ся к опу­сам, кото­рые устра­и­ва­ют неко­то­рые оте­че­ствен­ные испол­ни­те­ли, типа Чиче­ри­ной и Мака­ре­ви­ча. Я избе­гал поли­ти­че­ских выска­зы­ва­ний, хотя, напри­мер, в “Поко­ле­нии для г‑на П” я изоб­ра­зил надви­га­ю­ще­го­ся Пути­на. В нем я не видел избав­ле­ния — наобо­рот, ждал, что вот-вот при­едут люди с авто­ма­та­ми и всех повя­жут. В общем-то так сей­час и про­ис­хо­дит, раз­ве нет?

Два­дцать лет спу­стя

Да, я счи­таю, что аль­бом все еще актуа­лен. Ну посмот­ри — конеч­но, стра­ну немно­го ошту­ка­ту­ри­ли, но сто­ит свер­нуть куда-нибудь за один из парад­ных фаса­дов и откро­ет­ся то, от чего, мне кажет­ся, мы нику­да не ушли. Бед­ность, без­раз­ли­чие, уми­ра­ю­щие, сла­бые и оди­но­кие люди. Думаю, этот дека­данс нико­гда не кон­чит­ся, хотя ино­гда кажет­ся, что кое-что ста­но­вит­ся луч­ше.

Закан­чи­вая рабо­ту над пла­стин­кой, я давал себе обе­ща­ние, что нико­гда не вер­нусь к твор­че­ству, что дело свое сде­лал и боль­ше мне доба­вить нече­го. Но слу­чи­лось то, чего я даже не мог ожи­дать — этот сле­пок моей боли, рек­ви­ем по реаль­но­сти понра­вил­ся людям. В этом я обрел свое спа­се­ние, побе­дил стра­хи и зави­си­мо­сти и, что самое глав­ное — так начал­ся Purple Fog Side.