Это было в феврале

Фев­раль. Весе­лить­ся недол­го зиме.
Но чув­ству­ют рощи и реки:
У всех фев­ра­лей что-то есть на уме.
А что — это тай­на наве­ки.
Неда­ром их вет­ры так стран­но горь­ки
И чем-то на судь­бы похо­жи.
Ска­жи­те, зачем фев­ра­ли корот­ки?
Ведь это зага­доч­но тоже.
Опять у окош­ка в метель я стою
И спеш­ной любу­юсь игрою.
Что будет, фев­раль, если тай­ну твою
Неча­ян­но я при­от­крою?

Мне это сти­хо­тво­ре­ние Бори Свой­ско­го все­гда нра­ви­лось. Оно мне нра­ви­лось еще и пото­му, что я сам очень люб­лю этот месяц. Я люб­лю сло­мы. И поэто­му я люб­лю фев­раль. Я не люб­лю усто­яв­шей­ся, жар­кой, яркой пого­ды июля. Я не люб­лю усто­яв­шей­ся, яркой, но зим­ней пого­ды янва­ря. Мне это не нра­вит­ся, а вот фев­раль… Фев­раль мне нра­вит­ся очень.
Он толь­ко начал­ся, нынеш­ний фев­раль. Но это фев­раль 2006 года, а зна­чит… А зна­чит, ров­но пять­де­сят лет назад состо­ял­ся ХХ‑й съезд пар­тии, ХХ‑й съезд Ком­му­ни­сти­че­ской пар­тии Совет­ско­го Сою­за.
Сего­дня 2 фев­ра­ля, а съезд начал рабо­ту… Тогда пар­тий­ные съез­ды, съез­ды пар­тии (пар­тия в стране была одна), шли помно­гу дней. По девять, по десять, а то и по один­на­дцать. Так вот, ХХ‑й. Пом­ню, что был он не в нача­ле меся­ца. Но вот когда точ­но? Открыл энцик­ло­пе­ди­че­ский сло­варь и нашел: съезд про­дол­жал­ся с 14-го по 25‑е фев­ра­ля. А год был 56‑й. Год — в памя­ти. Навсе­гда.
Даты пар­тий­ных съез­дов с нас еще в шко­ле тре­бо­ва­ли, и мы нико­гда не оши­ба­лись с годом, нико­гда. Есть мне­мо­ни­че­ские спо­со­бы запо­ми­на­ния. И не толь­ко, ска­жем, пра­вил в рус­ском язы­ке. Нас этим спо­со­бам учи­ли. «Все съез­ды с VI-го по XIV‑й были в том году , — учи­ли нас, — кото­рый обра­зу­ет­ся, если к номе­ру съез­да при­ба­вить один­на­дцать. Напри­мер, VI‑й. При­бав­ля­ем к шести один­на­дцать, полу­ча­ем сем­на­дцать. С VI-го по XIV‑й — очень про­сто, — гово­ри­ли нам. — Даты всех осталь­ных съез­дов надо запом­нить».
Все мои ровес­ни­ки зна­ют эту фор­му­лу: номер съез­да плюс один­на­дцать. И если вы их спро­си­те, когда был VI‑й съезд, то они вам ска­жут, что VI‑й съезд пар­тии состо­ял­ся в 1917‑м году и взял курс на вос­ста­ние. АVIII‑й был в 19‑м: если к вось­ми при­ба­вить один­на­дцать, полу­чит­ся девят­на­дцать. А XIV‑й, тот, что вошел в исто­рию как съезд инду­стри­а­ли­за­ции, был в 1925‑м. Очень лег­ко, с VI-го по XIV‑й . Даты всех осталь­ных съез­дов надо запом­нить.
ХХ‑й съезд был в 1956 году. Это я пом­нил все­гда. Если бы толь­ко я. XХ‑й съезд пар­тии — это осо­бый съезд. Это веха, раз­де­лив­шая две эпо­хи. Поде­лив­шая жизнь. На ту, что была до ХХ-го съез­да, и ту, что насту­пи­ла после.
Что же про­изо­шло на съез­де? Что сде­ла­ло его таким особенным?Все дело в том, что имен­но на ХХ‑м съез­де пар­тии Хру­щев, Ники­та Сер­ге­е­вич Хрущев,выступил с тем сво­им зна­ме­ни­тым докла­дом. Докла­дом о куль­те лич­но­сти Ста­ли­на.
1956 год, фев­раль. Мне 17 лет, я — пер­во­курс­ник, учусь на исто­ри­ко-фило­ло­ги­че­ском факуль­те­те Куй­бы­шев­ско­го пед­ин­сти­ту­та, и на одной из послед­них лек­ций нам вдруг гово­рят, что после заня­тий мы все долж­ны идти в акто­вый зал. Все. Мы не зна­ли, зачем нас соби­ра­ют, и я не пом­ню сей­час, кто делал объ­яв­ле­ние, но было поче­му-то ясно, что в акто­вом зале надо быть обя­за­тель­но. И мы туда яви­лись.

На сце­ну под­нял­ся Алек­сандр Андре­евич Греб­нев. Он пре­по­да­вал нам совре­мен­ный рус­ский язык, и он же вел у нас прак­ти­че­ские заня­тия по ста­ро­сла­вян­ско­му язы­ку. Он под­нял­ся на сце­ну, и нам было очень спо­кой­но ска­за­но, что сей­час будет про­чи­тан доклад Ники­ты Сер­ге­е­ви­ча Хру­ще­ва, сде­лан­ный им на ХХ‑м съез­де пар­тии. И мы услы­ша­ли то, что изме­ни­ло очень мно­гое в нашей жиз­ни, в жиз­ни нашей, да и не толь­ко нашей, стра­ны. Но это потом выяс­нит­ся. Потом.

Потом мы узна­ем, что стар­ше­класс­ни­кам в шко­лах доклад не чита­ли — было при­ня­то пар­тий­ное реше­ние про­чи­тать все­му насе­ле­нию стра­ны, начи­ная со сту­ден­тов. Чита­ли несколь­ко дней. В орга­ни­за­ци­ях, учре­жде­ни­ях, на заво­дах, фаб­ри­ках… Мама меня зва­ла: «Хочешь пой­ти? Зав­тра чита­ют доклад Хру­ще­ва в дет­ской поли­кли­ни­ке» — она там рабо­та­ла. Я не пошел. Я все запом­нил. Я поста­рал­ся все запом­нить там, в акто­вом зале пед­ин­сти­ту­та.

Доклад Хру­ще­ва о куль­те лич­но­сти Ста­ли­на — это очень боль­шой доклад. Нам его чита­ли двое, сме­няя друг дру­га, и, я так думаю, око­ло трех часов. Читал Алек­сандр Андре­евич Греб­нев, и читал кто-то еще, не пом­ню, кто.
Алек­сандр Андре­евич Греб­нев умер. Недав­но. Я был на его похо­ро­нах, и, когда подо­шел к гро­бу (с Греб­не­вым про­ща­лись в кор­пу­се на Льва Тол­сто­ва) и на секун­ду задер­жал­ся, то из все­го, что свя­зы­ва­ло наш курс с этим уди­ви­тель­ным пре­по­да­ва­те­лем, а свя­зы­ва­ло нас мно­гое, вспом­нил вот этот вот эпи­зод. Вот то, как он читал доклад Хру­ще­ва о куль­те лич­но­сти Ста­ли­на.

Невоз­мож­но пере­дать, что тво­ри­лось в зале, когда читал доклад Греб­нев. То есть тиши­на сто­я­ла кро­меш­ная — никто не пла­кал, никто ниче­го не выкри­ки­вал. Но я не ого­во­рил­ся — тво­ри­лось. Имен­но тво­ри­лось, тво­ри­лось в душах, а это постраш­нее, чем крик на митин­ге. Мно­го страш­нее.

Он пере­вер­нул нас, этот доклад. Три часа, все­го три часа, и мы ста­ли дру­ги­ми. Мы ста­ли… Нет, не взрос­лее — муд­рее. Доклад нас сде­лал людь­ми, кото­рые вдруг поня­ли (вдруг, имен­но вдруг!) насколь­ко слож­на, насколь­ко зага­доч­на и непред­ска­зу­е­ма жизнь. Насколь­ко слож­на, зага­доч­на и непред­ска­зу­е­ма исто­рия. Мы ведь даже пред­ста­вить себе ниче­го тако­го не мог­ли! И мы не име­ли пред­став­ле­ния, как будем жить даль­ше.

Рас­ска­зы­вать о 1956‑м годе, о фев­ра­ле 1956-го года, о ХХ‑м съез­де пар­тии и ниче­го не ска­зать о преды­ду­щих годах нель­зя. Ну что? Я, конеч­но же, был ста­ли­ни­стом. И, конеч­но же, смерть Ста­ли­на в 53‑м году была для меня тра­ге­ди­ей.
В 1949‑м Ста­ли­ну испол­ни­лось 70 лет. Юби­лей отме­ча­ла вся стра­на. Газе­ты заве­ли спе­ци­аль­ную руб­ри­ку и печа­та­ли при­вет­ствия, что при­хо­ди­ли в адрес юби­ля­ра. Завер­шил­ся 49‑й год, 50‑й, 51‑й, при­вет­ствия все шли. Поток при­вет­ствий не исся­кал, и газе­ты печа­та­ли и печа­та­ли теле­грам­мы и пись­ма, в кото­рых Ста­ли­на поздрав­ля­ли с семи­де­ся­ти­ле­ти­ем. 1 мар­та 1953 года стра­на узна­ла, что Ста­лин болен.

1‑е мар­та 1953 года. Я в вось­мом клас­се. Во вре­мя пере­ме­ны в класс ворвал­ся Воло­дя Мул­ки­джа­нов: «Сей­час в учи­тель­ской по радио ска­за­ли, что болен Ста­лин!» Ворвал­ся, и как буд­то разо­рва­лась бом­ба: Ста­лин болен! Тяже­ло болен Ста­лин! А потом нача­ли посту­пать бюл­ле­те­ни о состо­я­нии здо­ро­вья това­ри­ща Ста­ли­на. Их печа­та­ли в газе­тах, посто­ян­но пере­да­ва­ли по радио. Негра­мот­ным людям, у кото­рых не рабо­та­ло радио, бюл­ле­те­ни чита­ли вслух аги­та­то­ры.

Я жил неда­ле­ко от Покров­ской церк­ви, совсем неда­ле­ко, на углу Самар­ской и Некра­сов­ской, и видел тол­пы людей, кото­рые туда шли. Толь­ко о Ста­лине, о его здо­ро­вье меж­ду эти­ми людь­ми был раз­го­вор. Люди шли и шли, шли и шли, шли и шли в цер­ковь. Шли молить­ся за Ста­ли­на.

С 1‑го по 5‑е мар­та стра­на жила в напря­же­нии, 6‑го ей сооб­щи­ли, что Ста­лин скон­чал­ся. Умер. Вче­ра. В десять пять­де­сят вече­ра. Об этом сооб­щи­ли по радио. Рано утром. В шесть. Я не пове­рил. Я спро­сил маму (она врач): «Может быть, это неточ­но, что он умер?» И, думаю, не я один в этом сомне­вал­ся. Он же уме­реть не мог. Ста­лин уме­реть не мог! Поэто­му я маму спросил:“Слушай, может быть, это летар­ги­че­ский сон?” — «Нет, — ска­за­ла мама, — это не летар­ги­че­ский сон. Он умер».

Я учил­ся в очень хули­га­ни­стом клас­се. У нас были ребя­та… какие надо ребя­та. Но виде­ли бы вы, что тво­ри­лось с эти­ми хули­га­на­ми 6‑го мар­та. Рыдал весь класс. Мы учи­лись в муж­ской шко­ле, мы учи­лись в вось­мом клас­се, и мы лежа­ли на пар­тах и пла­ка­ли. Учи­те­ля вхо­ди­ли и тоже рыда­ли. И гово­ри­ли, что отве­чать будут толь­ко те, кто может отве­чать. Толь­ко те, кто может. Толь­ко те. Пом­ню, что один из уро­ков про­шел про­сто в тишине. Учи­тель­ни­ца (был урок по био­ло­гии), рыдая, ушла, и все сорок пять минут мы про­си­де­ли мол­ча.
И вдруг — урок физи­ки. Я нико­гда не забу­ду это­го пре­по­да­ва­те­ля. Его зва­ли Вла­ди­мир Гав­ри­ло­вич, фами­лия его Левин. Он вошел и ска­зал: «Кон­троль­ная по физи­ке». Мы ска­за­ли: «Ста­лин умер! Мы не можем писать кон­троль­ную». — «Ну и что же? — ска­зал он. — Ну, умер. Конец чет­вер­ти — кон­троль­ная по физи­ке. На листоч­ках». — «Мы не можем!» — «Пожа­луй­ста. Но полу­чи­те двой­ки».

Поня­ли мы что-то тогда? Поня­ли, но не тогда, а позже.Тогда это про­сто вре­за­лось в память: кон­троль­ная по физи­ке 6‑го мар­та 1953 года. Кон­троль­ная, на кото­рой наста­и­вал чело­век, что-то… нет, навер­ня­ка, мно­гое знав­ший уже тогда. Уже тогда он был ста­рым чело­ве­ком и через два года умер. Мы учи­лись в 10‑м клас­се, и мы были на его похо­ро­нах, на похо­ро­нах чело­ве­ка, кото­рый не толь­ко знал мно­гое, но и мно­гое пони­мал.

Что пони­ма­ли мы? Тогда — ниче­го. Хотя кое-что уже тоже зна­ли. Напри­мер, про «Дело вра­чей». С янва­ря 1953-го года, с 13, по-мое­му, янва­ря 1953-го года нача­лось это страш­ное «Дело». Потом насту­пит апрель, потом у Тима­шук, вра­ча, что «доло­жи­ла», так будет напи­са­но в газе­тах, по пово­ду крем­лев­ских сво­их кол­лег, отни­мут вру­чен­ный ей за «доклад» орден, а дело закро­ют. «Дело», про кото­рое я очень хоро­шо знал. Я не мог о нем не знать, пото­му что почти все, про­хо­див­шие по делу вра­чи, были евреи, и моя дво­ю­род­ная сест­ра Аль­ка, кото­рая в это вре­мя учи­лась в мед­ин­сти­ту­те, яви­лась и ска­за­ла, что зав­тра в инсти­тут не пой­дет. Что вооб­ще туда не пой­дет. Пото­му что там все сме­ют­ся над евре­я­ми, и на Дос­ке поче­та, где висят фото­гра­фии отлич­ни­ков, все евреи уже име­ют под собой огром­ную над­пись «Буду­щие Вовси».

Вовси — один из извест­ней­ших тера­пев­тов стра­ны, фами­лию его, как одно­го из вра­чей-вре­ди­те­лей, треп­лют в это вре­мя по радио и в газе­тах. А в ком­му­наль­ной квар­ти­ре, боль­шой ком­му­наль­ной квар­ти­ре, где сест­ра живет со сво­ей семьей, по кори­до­ру ходит сосед Алек­сандр Ива­но­вич Махов и все вре­мя гово­рит: «Это­го не может быть. Их оправ­да­ют. Это­го не может быть».

Так что нель­зя ска­зать, что я совсем уж ниче­го не знал. Знал и я. И тем не менее, конеч­но же, ста­ли­нист. Конеч­но — летар­ги­че­ский сон и, может быть, все-таки мама оши­ба­ет­ся. Без Ста­ли­на ведь нель­зя. Жить нель­зя без това­ри­ща Ста­ли­на. Невоз­мож­но! И вдруг — 9 мар­та. Похо­ро­ны.

Ста­ли­на хоро­ни­ли 9 мар­та. И в Москве, в цен­тре Моск­вы, у Колон­но­го зала была Ходын­ка — гиб­ли люди, раз­дав­лен­ные тол­пой. Но мы толь­ко потом, потом, мно­го поз­же узна­ли об этом. Теле­ви­де­ния не было, а по радио не дава­ли репор­та­жей с улиц Моск­вы. По радио шел репор­таж из Колон­но­го зала, в кото­ром сто­ял гроб. Пере­да­ва­ли выступ­ле­ние акте­ра, его фами­лия Дикий. Алек­сей Дикий играл Ста­ли­на в филь­ме «Ста­лин­град­ская бит­ва». Он подроб­но рас­ска­зы­вал, как рабо­тал над ролью. В эти дни, стоя у гро­ба, Дикий подроб­но рас­ска­зы­вал о том, как Ста­лин ему поз­во­лил поси­деть у него, Ста­ли­на, в каби­не­те и изу­чить его, Ста­ли­на, жести­ку­ля­цию и мане­ру гово­рить. О том, как сидел в ста­лин­ских лаге­рях, Дикий, конеч­но же, не рас­ска­зы­вал.

И об этом мы узна­ли поз­же, мно­го поз­же. А тогда, 9 мар­та 1953 года, мы слу­ша­ли по радио рас­сказ девоч­ки о том, как она Пер­во­го мая и Седь­мо­го нояб­ря пре­под­но­си­ла Ста­ли­ну, сто­яв­ше­му на три­буне Мав­зо­лея, цве­ты. Девоч­ку про­пу­сти­ли к гро­бу без оче­ре­ди. А оче­редь рас­тя­ну­лась на несколь­ко не кило­мет­ров даже… дней! И в ней погиб­ли люди, но мы узна­ли об этом поз­же, мно­го поз­же.

День 9 мар­та 1953 года был объ­яв­лен нера­бо­чим днем — хоро­ни­ли Ста­ли­на. Ста­ли­на и Сер­гея Про­ко­фье­ва. Они оба умер­ли 5 мар­та и их обо­их хоро­ни­ли 9‑го. Толь­ко о смер­ти вели­ко­го музы­кан­та не было ска­за­но ни сло­ва. Ни в газе­тах, ни по радио. И вен­ков его близ­ким не уда­лось най­ти. Все вен­ки были в Колон­ном зале в этот день.
В Колон­ном зале у гро­ба был в этот день и Вяче­слав Михай­ло­вич Моло­тов. А его порт­рет в этот день был на отрыв­ном кален­да­ре. В нашей семье все­гда поль­зо­ва­лись отрыв­ным кален­да­рем, и я хоро­шо знал, что Моло­тов, Вяче­слав Михай­ло­вич Моло­тов, родил­ся 9 мар­та. Но о Моло­то­ве тоже в этот день ниче­го не писа­ли. Все ста­тьи были об одном — о смер­ти Ста­ли­на. В «Прав­де» огром­ные ста­тьи, в «Изве­сти­ях». И все их чита­ли. Все чита­ли Эрен­бур­га.

Эрен­бург напи­сал очень яркую ста­тью, как все­гда, очень яркую. Писал о том, как весь мир скор­бит в свя­зи со смер­тью выда­ю­ще­го­ся чело­ве­ка, рас­ска­зы­вая, и очень подроб­но, о тех стра­нах, в кото­рых он, как борец за мир, не раз, конеч­но, бывал. Писал, что очень хоро­шо себе пред­став­ля­ет, что сей­час там тво­рит­ся. Что тво­рит­ся в Южной Аме­ри­ке, что тво­рит­ся в Англии, что тво­рит­ся во Фран­ции. Как рабо­чий класс и кре­стьян­ство все­го мира скор­бят в свя­зи со смер­тью това­ри­ща Ста­ли­на. Писал, как все­гда, талант­ли­во, и все это чита­ли и слу­ша­ли радио. По радио зву­ча­ли тра­ур­ная музы­ка и выступ­ле­ния на тра­ур­ном митин­ге.

На похо­ро­нах Ста­ли­на высту­пи­ли три чело­ве­ка. Я это очень хоро­шо пом­ню. Высту­пил Моло­тов, высту­пил Мален­ков, высту­пил Берия. «Кто нэ слэп, — гово­рил Берия, гово­рил он с акцен­том, — тот видит, как смерть това­ри­ща Ста­ли­на спло­ти­ла всех вокруг Ком­му­ни­сти­че­ской пар­тии. Кто нэ слэп, тот видит…» И все потом повто­ря­ли эти сло­ва.

Нача­лись похо­ро­ны часов в один­на­дцать, и очень мно­го самар­цев при­шло к один­на­дца­ти на пло­щадь Куй­бы­ше­ва. Митин­га не было, все сто­я­ли и слу­ша­ли репро­дук­тор, «коло­коль­чик», кото­рый был выве­ден на пло­щадь. Очень мно­гие пла­ка­ли. И так вот сто­я­ли и пла­ка­ли на всех пло­ща­дях огром­ной стра­ны. По всей стране транс­ли­ро­вал­ся репор­таж с Крас­ной пло­ща­ди.

Я на пло­щадь Куй­бы­ше­ва пошел с при­я­те­лем, с Валер­кой. Он жил у нас за стен­кой. Мы с ним сши­ли тра­ур­ные повяз­ки — крас­ное с чер­ным, мы их сами сши­ли, сами отгла­ди­ли и на пло­ща­ди повя­за­ли. И вот об этом я тоже вспо­ми­нал, когда Греб­нев читал доклад Хру­ще­ва.

Греб­нев читал доклад Хру­ще­ва, а в зале сто­я­ла кро­меш­ная тиши­на. Я такой тиши­ны нико­гда не слы­шал. Я даже пред­ста­вить не мог, что может быть такая тиши­на. В докла­де — о трид­цать седь­мом годе, в докла­де о смер­ти Киро­ва… А я вспо­ми­наю 1952‑й год.
Летом 52-го года мне посчаст­ли­ви­лось съез­дить на экс­кур­сию. Потря­са­ю­щую экс­кур­сию по ста­лин­ским местам Закав­ка­зья. Нас было 44 чело­ве­ка. Четы­ре пре­по­да­ва­те­ля и сорок школь­ни­ков. На десять ребят — один пре­по­да­ва­тель. Куй­бы­шев, Москва, Сочи, Суху­ми, Бату­ми, Тби­ли­си, Гори, сно­ва — Тби­ли­си, Баку, Аст­ра­хань и по Вол­ге — домой. Вот марш­рут этой экс­кур­сии.

В Тби­ли­си нам пока­за­ли пан­те­он. Там похо­ро­нен Гри­бо­едов. Там Нина Чав­ча­вад­зе, ее скульп­тур­ное изоб­ра­же­ние скло­ни­лось над гри­бо­едов­ским над­гро­бьем со зна­ме­ни­той над­пи­сью: «Ум и дела твои бес­смерт­ны, но зачем пере­жи­ла тебя моя любовь?» Экс­кур­сию с нами там про­во­дил ста­рый учи­тель, гру­зин, хоро­шо зна­ю­щий рус­ский язык. Экс­кур­со­во­дов летом не хва­та­ет, и учи­тель этот таким обра­зом под­ра­ба­ты­вал. И вот он ведет нас по пан­тео­ну, под­во­дит к моги­ле и гово­рит: «Перед вами моги­ла Ста­ли­на». Мы остол­бе­не­ли. Мы сто­я­ли, как вко­пан­ные, а он начал пла­кать и умо­лять: «Про­сти­те меня! Я ого­во­рил­ся! Я ошиб­ся! У меня сего­дня мно­го экс­кур­сий, я очень устал. Это моги­ла мате­ри това­ри­ща Ста­ли­на! Мате­ри!»

Он пла­кал. Он рыдал. Он страш­но боял­ся, что кто-нибудь доло­жит о его ого­вор­ке. Мы ска­за­ли: «Не бес­по­кой­тесь». Но он про­дол­жал рыдать. А когда мы уже выхо­ди­ли из пан­тео­на, то услы­ша­ли за спи­ной тороп­ли­вые шаги. Ста­рик бежал за нами. Он нас сно­ва нашел и сно­ва про­сил: «Пожа­луй­ста, нико­му! Я сего­дня очень устал, сего­дня очень мно­го наро­да, это моги­ла мате­ри, мы были сей­час у моги­лы мате­ри това­ри­ща Ста­ли­на. Ста­лин жив! Я про­сто ого­во­рил­ся. У меня боль­шая семья, я вынуж­ден под­ра­ба­ты­вать. Про­шу вас — ни сло­ва!»

Вот его я тоже вспом­нил, это­го ста­ри­ка. И вспом­нил Батра­чен­ко. О нем мне рас­ска­зы­ва­ла мама.

Мама окон­чи­ла наш мед­ин­сти­тут в 35‑м году. Это был пер­вый выпуск мед­ин­сти­ту­та. А пер­вым его дирек­то­ром был вот этот Батра­чен­ко. Батра­чен­ко был рас­стре­лян. Батра­чен­ко был аре­сто­ван и погиб, но мама о нем отзы­ва­лась все­гда толь­ко очень хоро­шо. Когда мы с ней ока­зы­ва­лись око­ло ана­то­мич­ки, здесь, в Сту­ден­че­ском пере­ул­ке, она гово­ри­ла, что стро­и­ла ана­то­мич­ку. «Вот этот угол выкла­ды­ва­ла я, — гово­ри­ла она. — Рядом с Батра­чен­ко. Он тоже со сту­ден­та­ми стро­ил ана­то­мич­ку. А потом его аре­сто­ва­ли. А потом его не ста­ло. Мы не мог­ли понять, за что взя­ли Батра­чен­ко, пре­крас­но­го чело­ве­ка, пре­крас­но­го вра­ча, пре­крас­но­го дирек­то­ра инсти­ту­та.»

Я знал сына Батра­чен­ко, Оле­га Батра­чен­ко. О нем «Волж­ский ком­со­мо­лец» как-то напи­сал. Олег учил­ся тогда в нашем стро­и­тель­ном инсти­ту­те, и в «Волж­ском ком­со­моль­це» появи­лась неболь­шая замет­ка «Слу­чай на экза­ме­нах». Там было напи­са­но, что Батра­чен­ко зани­ма­ет­ся мно­го худо­же­ствен­ной само­де­я­тель­но­стью и не гото­вит­ся к экза­ме­нам. Поэто­му вче­ра на экза­мене по физи­ке он полу­чил двой­ку.
Я хоро­шо знал Оле­га Батра­чен­ко. Я знал его теток. Мать у Оле­га умер­ла, отец был рас­стре­лян, вос­пи­ты­ва­ли его тет­ки, и одна из них — Алек­сандра Андре­ев­на Малы­ги­на — при­шла к нам и ска­за­ла: «Какое несча­стье вче­ра слу­чи­лось с Оле­гом! Ему надо было сда­вать экза­мен, а в это вре­мя его вызва­ли в спе­ц­часть (в каж­дом вузе была такая осо­бен­ная часть) и ста­ли спра­ши­вать, что он может ска­зать о сво­ем отце, «вра­ге наро­да». Олег ска­зал, что ему было три года, когда аре­сто­ва­ли отца. «Я пом­ню, что он брал меня на руки и под­ки­ды­вал вверх, — ска­зал Олег. — Это я пом­ню. Боль­ше я не пом­ню ниче­го».

«Скры­ва­е­те? — не пове­ри­ли ему. — Но не забы­вай­те, что вы — сын вра­га наро­да». — «Я не забы­ваю об этом ни на мину­ту. Но об отце ниче­го рас­ска­зать не могу. Ниче­го, кро­ме того, что он меня под­ки­ды­вал вверх и ловил». — «Лад­но, — ска­за­ли ему. — Иди­те сда­вай­те экза­мен. После пого­во­рим». Олег пошел, взял билет, но отве­чать не стал. Ему поста­ви­ли двой­ку, и появи­лась вот эта замет­ка в «Волж­ском ком­со­моль­це». И я и об этом тоже вспом­нил, когда в акто­вом зале пед­ин­сти­ту­та в фев­ра­ле 1956-го года Греб­нев читал доклад Хру­ще­ва. А потом нача­лась отте­пель.

Потом нача­лась отте­пель. После ХХ-го съез­да, кото­рый открыл­ся 14 фев­ра­ля 1956 года и через десять дней закон­чил­ся. Нача­лась отте­пель.

Отку­да взя­лось это сло­во? А Эрен­бург напи­сал повесть, кото­рая вот так назы­ва­лась — «Отте­пель». Он там писал о вре­ме­ни, кото­рое насту­пи­ло в нашей стране после 1956 года. В лите­ра­тур­ной газе­те тут же нача­лась дис­кус­сия. Дис­кус­сия меж­ду Симо­но­вым и Эрен­бур­гом.

«Отте­пель» Эрен­бур­га — это худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние. Но не оно, по сути, ста­ло пред­ме­том спо­ра. Дис­ку­ти­ро­ва­лось назва­ние. Симо­нов и Эрен­бург рабо­та­ли в одной газе­те во вре­мя вой­ны. В «Крас­ной звез­де». Были дру­зья­ми, но тут вдруг столк­ну­лись. Симо­нов упре­кал Эрен­бур­га в том, что он не толь­ко повесть свою, но и эпо­ху, кото­рая насту­пи­ла после ХХ-го съез­да, назвал отте­пе­лью. «Это навсе­гда!» — убеж­дал Эрен­бур­га Симо­нов. А муд­рый Эрен­бург воз­ра­жал: «Отте­пель. Могут насту­пить замо­роз­ки». И за этой дис­кус­си­ей меж­ду эти­ми дву­мя писа­те­ля­ми, меж­ду дву­мя эти­ми людь­ми сле­ди­ла вся стра­на. Замо­роз­ки, замо­роз­ки могут насту­пить. Или все-таки навсе­гда? Ока­за­лось, что прав-то был Эрен­бург.

Но это все будет потом. А пока мы поки­да­ли зал, где нам чита­ли доклад Хру­ще­ва о куль­те лич­но­сти Ста­ли­на. Поки­да­ли дру­ги­ми, во мно­гом уже дру­ги­ми. Детьми отте­пе­ли, как нас потом назо­вут. Еще нас будут звать шести­де­сят­ни­ка­ми. Мы окон­чим инсти­тут в 60‑м году, в 60‑м году нам будет 22 – 23 года. Но это будет потом, а тогда, в фев­ра­ле 56-го, мы еще не осо­зна­ва­ли, что ста­ли дру­ги­ми. Но уже на дру­гой день на лек­ции по исто­рии, на прак­ти­че­ских заня­ти­ях нас всех инте­ре­со­ва­ло одно: поче­му об этом не было ска­за­но рань­ше? Поче­му пина­ют гроб? Где Хру­щев был рань­ше? Где все были до это­го? И нашим пре­по­да­ва­те­лям было нелег­ко, очень нелег­ко отве­чать на эти вопро­сы.

Исто­рию древ­не­го мира нам читал Мар­ков, Вла­ди­мир Ива­но­вич Мар­ков. Он гово­рил, что вооб­ще-то он пре­по­да­ва­тель Ленин­град­ско­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та, что в Куй­бы­ше­ве у него мно­го род­ствен­ни­ков. К ним он и при­е­хал. В отпуск. На лет­ние кани­ку­лы. Но ему позво­ни­ли из Ленин­гра­да и ска­за­ли, что­бы он ни в коем слу­чае не воз­вра­щал­ся: аре­сто­ва­на вся кафед­ра. И он остал­ся в нашем горо­де.

А в 1957‑м году к нам при­шел Мед­ве­дев Ефрем Игна­тье­вич. Читать совет­скую исто­рию. Исто­рию стра­ны с сем­на­дца­то­го года до наших дней. И мы тогда впер­вые узна­ли из его лек­ций, что, ска­жем, Кол­ча­ка зовут Алек­сандр Васи­лье­вич. Мед­ве­дев с огром­ным ува­же­ни­ем рас­ска­зы­вал нам о Кол­ча­ке. А мы про­сто стол­бе­не­ли, слу­шая его. Нет, мы уже были в отте­пе­ли, мы уже мно­гое пони­ма­ли, но что­бы вот так откро­вен­но, с огром­ным ува­же­ни­ем к Кол­ча­ку… Мы все сда­ва­ли Мая­ков­ско­го в свое вре­мя и зна­ли наизусть его под­пи­си в Окнах РОСТА. И вот эту зна­ли: «Шумел Кол­чак, что паро­ход. Шалишь, Вер­хов­ный, зад­ний ход!» И вдруг: Алек­сандр Васи­лье­вич, интел­ли­гент, каких мало, круп­ный спе­ци­а­лист по мини­ро­ва­нию…

«Это ему, — рас­ска­зы­вал нам Мед­ве­дев, Алек­сан­дру Васи­лье­ви­чу Кол­ча­ку, обя­за­на Рос­сия тем, что была раз­га­да­на схе­ма мини­ро­ва­ния Север­но­го мор­ско­го пути, состав­лен­ная англи­ча­на­ми, и путь был раз­ми­ни­ро­ван. Алек­сандр Васи­лье­вич сде­лал это, конеч­но, до пер­во­го похо­да Антан­ты, кото­рый он воз­гла­вил, до», — рас­ска­зы­вал нам Ефрем Игна­тье­вич, чело­век, кото­рый при­шел пре­по­да­вать совет­скую исто­рию, отси­дев в совет­ских лаге­рях. После ХХ-го съез­да он был осво­бож­ден. После ХХ-го.
«За что же вас-то, — недо­уме­ва­ли мы, — взя­ли? Что вам вме­ни­ли в вину?» — «Меня обви­ни­ли в том, — рас­ска­зы­вал Мед­ве­дев, — что я гото­вил взрыв на одном из куй­бы­шев­ских заво­дов. Но,знаете, мне очень повез­ло. Очень. Преж­де, чем посту­ча­ли, я успел выпить ста­кан чаю. Но самое глав­ное — я был хоро­шо одет. В тот день в инсти­ту­те было боль­шое сове­ща­ние, на мне был очень хоро­ший костюм, и я не успел его снять. Меня пря­мо в нем взя­ли, в этом костю­ме. Уда­ча огром­ная! Я в нем про­хо­дил мно­го лет. А ведь мно­гих бра­ли ночью, бра­ли в ниж­нем белье, и в нем они потом и ходи­ли. А я был теп­ло одет. Я был в хоро­шем костю­ме. Огром­ное везе­ние!» — рас­ска­зы­вал Мед­ве­дев.

«Но как же вы мог­ли согла­сить­ся с этим диким обви­не­ни­ем? Зачем?!» — кри­ча­ли мы. Мы были моло­ды и глу­пы. Мы были безум­но моло­ды, и точ­но так­же глу­пы. Он ска­зал: «Да очень про­сто, моло­дые люди. Если к каж­до­му из ваших вис­ков при­ста­вить по писто­ле­ту, то вы согла­си­тесь с тем, что это вы гото­ви­ли похи­ще­ние луны с неба. Я согла­сил­ся. Но повез­ло мне необык­но­вен­но. Квар­ти­ру я поки­нул в отлич­ном костю­ме. И до тех пор, пока он не пре­вра­тил­ся в лох­мо­тья, я в нем ходил. А мно­гим и это­го не дава­лось. Бра­ли совсем раз­де­ты­ми», — рас­ска­зы­вал нам Мед­ве­дев.

Потом он поки­нет наш инсти­тут. Уйдет в толь­ко что открыв­ший­ся уни­вер­си­тет и будет пре­по­да­вать там. Я посмот­рел, когда умер Мед­ве­дев. В нашей исто­ри­ко-куль­тур­ной энцик­ло­пе­дии. Напи­са­но, что умер он в 82‑м году. А в 89‑м году умер Маш­биц-Веров. Тоже вер­нул­ся к нам после ХХ-го съез­да. И тоже после лаге­рей. 17 лет отси­дел. Зна­ме­ни­тый Маш­биц-Веров. «Чем же он зна­ме­нит? — спра­ши­ва­ли мы. — «Ну, как же, — гово­ри­ли нам. — При­я­тель Мая­ков­ско­го, при­я­тель Бло­ка…»

Маш­биц-Веров родил­ся в 1900 году, мно­го писал о Бло­ке, мно­го писал о сим­во­лиз­ме Бло­ка, напи­сал несколь­ко книг о сво­ем при­я­те­ле Мая­ков­ском. Он родил­ся в Дне­про­пет­ров­ске, в 34‑м году ока­зал­ся в Сама­ре и рабо­тал в нашем инсти­ту­те. Недол­го. В 1938 году он был аре­сто­ван. А потом вот сно­ва вер­нул­ся в наш инсти­тут. Я нико­гда не забу­ду встре­чи, кото­рую он нам, сту­ден­там, устро­ил. Встре­чи с его при­я­те­лем, со зна­ме­ни­тым Лаву­том — орга­ни­за­то­ром поез­док Мая­ков­ско­го по стране, Лаву­том, кото­ро­го Мая­ков­ский вспо­ми­на­ет в поэ­ме «Хоро­шо».

Вооб­ще его фами­лия — Маш­биц. Иосиф Мар­ко­вич Маш­биц. Веров — фами­лия его жены. Он взял ее вто­рой сво­ей фами­ли­ей. И стал Маш­биц-Веро­вым. И это, меж­ду про­чим, у него учил­ся Финк Лев Адоль­фо­вич, тоже, как вы зна­е­те, отси­дев­ший. Как и Мед­ве­дев, Маш­биц-Веров вер­нул­ся к нам после ХХ-го съез­да.

После… Вся жизнь тогда поде­ли­лась на «до» и «после». Вся! Вот что про­изо­шло тогда, в фев­ра­ле 1956 года.Закончилась одна эпо­ха, нача­лась дру­гая. А что за эпо­ха нача­лась? Что такое вот эта вот отте­пель? А отте­пель — это вот что такое. Это совер­шен­но дру­гое дыха­ние, дру­гое вос­при­я­тие окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти, это появ­ле­ние уймы имен, имен, о боль­шин­стве из кото­рых мно­гие толь­ко, может быть, слы­ша­ли. Борис Пастер­нак, напри­мер. Или Сер­гей Есе­нин. Или Анна Ахма­то­ва. Их про­из­ве­де­ния хлы­ну­ли, хлы­ну­ли бук­валь­но.

Я вам могу ска­зать, как я читал в инсти­ту­те Пастер­на­ка. Или, ска­жем, Есе­ни­на. Я — сту­дент исто­ри­ко-фило­ло­ги­че­ско­го факуль­те­та. До ХХ-го съез­да, до. Убе­жишь с лек­ций, под­ни­мешь­ся на шестой этаж это­го же, пер­во­го кор­пу­са, в нашу пре­крас­ную читаль­ню… Кста­ти ска­зать, в пед­ин­сти­ту­те одна из луч­ших биб­лио­тек в нашем горо­де, если не луч­шая. По край­ней мере, как гума­ни­тар­ной, ей нет цены. Так вот, убе­жишь и там тихо­неч­ко попро­сишь Пастер­на­ка. И тебе его дадут, но толь­ко ска­жут: «Пожа­луй­ста, сядь­те там, где газе­ты, что­бы никто не видел, что вы чита­е­те». Садишь­ся там, где газе­ты и чита­ешь: «Фев­раль. Достать чер­нил и плакать.\\Писать о фев­ра­ле навзрыд…»
Это потом Куй­бы­шев­ское изда­тель­ство, потом, после ХХ-го съез­да, издаст пре­крас­ный сбор­ник Есе­ни­на. А тогда — меж­ду газет. И ниче­го — на лек­ци­ях. Ну, в край­нем слу­чае, рас­ска­зы­вая о лите­ра­ту­ре нача­ла ХX-го века, упо­мя­нут Есе­ни­на, ска­жут, что има­жи­нист и не боль­ше. Но после ХХ-го съез­да мы уже чита­ли Есе­ни­на со сце­ны. Я хоро­шо пом­ню, как на несколь­ких сту­ден­че­ских вече­рах читал его сти­хо­тво­ре­ние «Соба­ке Кача­ло­ва». Но это будет потом, потом, после ХХ-го съез­да.

Потом появит­ся моло­дой Евту­шен­ко, появит­ся Роберт Рож­де­ствен­ский и, как гром сре­ди ясно­го неба, — Дудин­цев со сво­им рома­ном «Не хле­бом еди­ным». И сра­зу — огром­ная дис­кус­сия по пово­ду это­го рома­на. И мно­гие наши писа­те­ли, тот же Пау­стов­ский, потре­бу­ют немед­лен­но выдать Дудин­це­ву Госу­дар­ствен­ную пре­мию за этот роман. Все чита­ли, все! А напе­ча­тан он был в «Новом мире». Дру­гая лите­ра­ту­ра, дру­гая живо­пись, дру­гие мыс­ли, дру­гое дыха­ние, и люди, воз­вра­ща­ю­щи­е­ся и воз­вра­ща­ю­щи­е­ся из ссы­лок и лаге­рей. И все это после фев­ра­ля, фев­ра­ля пяти­де­ся­ти­лет­ней дав­но­сти. После ХХ-го съез­да пар­тии.

Вот как после это­го отно­сить­ся к Хру­ще­ву? После это­го все­го? К Ники­те Сер­ге­е­ви­чу Хру­ще­ву, кото­рый сумел тогда это все про­кри­чать в сво­ем том докла­де? Мы зна­ем, мы зна­ем, что Хру­щев сам был ста­ли­нист. Мы это хоро­шо зна­ем. Все недо­стат­ки хру­щев­ские нам хоро­шо извест­ны. Мы пом­ним рас­стрел рабо­чих в Ново­чер­кас­ске, зна­ем, что при Хру­ще­ве руши­лись церк­ви, зна­ем о Кариб­ском кри­зи­се, чуть не погу­бив­шем мир, и о том, что тво­рил Хру­щев в сель­ском хозяй­стве и на встре­чах с писа­те­ля­ми и худож­ни­ка­ми. Встре­чах, о кото­рых анек­до­ты ходи­ли. Извест­на нам и фра­за вели­ко­го ост­ро­ум­ца Чер­чил­ля: «Хру­щев совер­шил толь­ко одну ошиб­ку в сво­ей поли­ти­ке. Он решил пере­прыг­нуть про­пасть в два прыж­ка». Но мы пом­ним и ХХ‑й съезд, и вот этот доклад, и вот эту отте­пель. Это ведь все тоже — Хру­щев.

Поче­му он? Поче­му имен­но он? Думаю, не слу­чай­но. Думаю, что вре­мя само нахо­дит того, кто нужен вре­ме­ни. Нашло вре­мя Хру­ще­ва, и насту­пи­ла отте­пель. Нет, потом, конеч­но, нача­лись опять замо­роз­ки — при­шел Бреж­нев, потом Андро­пов, потом Чер­нен­ко… Но потом вре­мя нашло Гор­ба­че­ва, а потом появил­ся Ель­цин. Что сде­ла­ли эти два чело­ве­ка, пока ска­зать труд­но. Недо­ста­точ­но вре­ме­ни про­шло, что­бы по-насто­я­ще­му оце­нить. Но нача­лось все тогда, тогда, в фев­ра­ле 1956-го. Все нача­лось с Хру­ще­ва. А то, что сде­лал Хру­щев, оце­нить уже мож­но. Уже оце­ни­ли.
Как-то сотруд­ни­ков музея мадам Тюс­со, где сто­ит вос­ко­вая фигу­ра Хрущева,спросил посе­ти­тель из наших: «Поли­ти­че­ских дея­те­лей по како­му прин­ци­пу отби­ра­е­те?» — «Здесь, — ска­за­ли музей­щи­ки, — толь­ко те поли­ти­че­ские дея­те­ли, кото­рые оста­ви­ли стра­ну в луч­шем поло­же­нии, чем при­ня­ли, Мы счи­та­ем, что Хру­щев как раз из таких».
Отте­пель, насту­пи­ла отте­пель. Во всей ско­ван­ной льдом стране. Дру­ги­ми ста­ли лите­ра­ту­ра, живо­пись, музы­ка, дру­гой ста­ла жизнь, ина­че ста­ли дышать и мыс­лить люди. Страх про­пал. Страх! Нет, во мне, ребен­ке, тогда ника­ко­го стра­ха, конеч­но, не было. Но стра­на жила в стра­хе. Я видел сле­зы гру­зи­на- учи­те­ля, и знал об аре­сте дирек­то­ра мед­ин­сти­ту­та, и о «Деле вра­чей».

9 мар­та 1953 года мы про­ща­лись на пло­ща­ди Куй­бы­ше­ва со Ста­ли­ным, а под нами был бун­кер Ста­ли­на. Мы не подо­зре­ва­ли о нем. А он меж­ду тем был. Мы не подо­зре­ва­ли о ста­ли­низ­ме, а он меж­ду тем был. Ста­ли­низм был. И был страх. И я его ощу­тил в пол­ной мере, когда, уже будучи взрос­лым чело­ве­ком, рабо­тал на сту­дии кино­хро­ни­ки и, роясь в архи­вах, читал в наших газе­тах, в наших самар­ских газе­тах 37-го года, о раз­на­ряд­ках по «вра­гам наро­да». Каж­дый рай­он дол­жен был опре­де­лен­ное коли­че­ство «вра­гов наро­да» обя­за­тель­но выявить. А если при­бли­жал­ся какой-нибудь празд­ник, напри­мер, 1 мая, то пар­тий­ное руко­вод­ство рай­о­нов так и рапор­то­ва­ло: «Нака­нуне Дня меж­ду­на­род­ной соли­дар­но­сти и брат­ства рабо­чих всех стран сооб­ща­ем, что пере­вы­пол­ни­ли план. Несмот­ря на раз­на­ряд­ку в 9 чело­век, мы обна­ру­жи­ли 12 «вра­гов наро­да». Вот ведь что писа­ли газе­ты, вот ведь что было в стране! Одних этих стро­чек доволь­но, что­бы понять, что зна­чит ХХ‑й съезд, что зна­чит доклад Хру­ще­ва на ХХ‑м съез­де. Одной толь­ко этой строч­ки…

Фильм идет по теле­ви­де­нию. «В кру­ге пер­вом». Не при­ня­то гово­рить о филь­ме до тех пор, пока он не завер­шил­ся, но я все-таки ска­жу. Пять серий посмот­рел, и мне кажет­ся, что это очень талант­ли­вая кар­ти­на. Про­сто очень талант­ли­вая. И преж­де все­го это, конеч­но, заслу­га Пан­фи­ло­ва и Сол­же­ни­цы­на. Но како­го высо­ко­го клас­са актер­ские рабо­ты в этом филь­ме! Миро­нов пре­кра­сен. Пре­крас­на Чури­ко­ва. Пре­крас­ны Дроз­до­ва, Пев­цов… Совер­шен­но уди­ви­те­лен Мадя­нов, кото­рый игра­ет Аба­ку­мо­ва. Про­сто осле­пи­те­лен Мадя­нов! Пре­вос­ход­ны все. Все. Об одном акте­ре мне хочет­ся ска­зать попо­дроб­нее. Об Андрее Смир­но­ве. Мы его пока что виде­ли толь­ко в эпи­зо­де. Ста­ро­го инже­не­ра игра­ет. Того, кото­ро­го вызвал на бесе­ду Аба­ку­мов. Сце­на рос­кош­но сыг­ра­на. И Мадя­но­вым, и Смир­но­вым. Изу­ми­тель­но постав­ле­на Пан­фи­ло­вым. Текст потря­са­ю­щий. Но — об Андрее Смир­но­ве.

С Андре­ем Смир­но­вым я хоро­шо зна­ком. Я думаю, что мно­гие кине­ма­то­гра­фи­сты с ним зна­ко­мы. Он одно вре­мя воз­глав­лял Союз кине­ма­то­гра­фи­стов. Это было после того, как Кли­мов вынуж­ден был поки­нуть пост пер­во­го сек­ре­та­ря. Уехал в Аме­ри­ку для того, по-мое­му, что­бы про­ве­сти пере­го­во­ры о про­из­вод­стве филь­ма «Мастер и Мар­га­ри­та». Союз остал­ся без пер­во­го сек­ре­та­ря, и его воз­гла­вил Андрей Смир­нов. Изу­ми­тель­ный актер, изу­ми­тель­ный режис­сер. «Бело­рус­ский вок­зал» он снял. И “Осень«тоже он. А Ива­на Буни­на он сыг­рал. Изу­ми­тель­ный режис­сер, изу­ми­тель­ный акте­ри чело­век изу­ми­тель­ный. Чело­век, кото­рый име­ет пря­мое отно­ше­ние к ХХ съез­ду. К тому фев­ра­лю 1956 года. Но несколь­ко слов о его отце, о Сер­гее Смир­но­ве.

Сер­гей Смир­нов. Те, кто постар­ше, хоро­шо зна­ют, кто такой Сер­гей Смир­нов. Зна­ме­ни­тая кни­га «Брест­ская кре­пость» — его кни­га. И зна­ме­ни­тая теле­ви­зи­он­ная пере­да­ча «Подвиг» — его пере­да­ча. Пере­да­ча, кото­рая шла по вос­кре­се­ньям, кото­рую жда­ли и о кото­рой гово­ри­ли: «Зав­тра — вос­кре­се­нье, зав­тра — „Подвиг“ Смир­но­ва». Сер­гей Смир­нов в ней раз­го­ва­ри­вал с теми, кто про­шел Вели­кую Оте­че­ствен­ную вой­ну и был забыт. С людь­ми, о кото­рых не пом­ни­ли, кото­рые не име­ли нор­маль­ных пен­сий, нор­маль­ных квар­тир, кото­рые рас­те­ря­ли все свои орде­на. Дети игра­ли в эти орде­на, пото­му что орде­на эти, и подви­ги, за кото­рые их полу­чи­ли, совсем не цени­лись.

И вот на теле­ви­де­нии появил­ся Сер­гей Смир­нов, появил­ся, что­бы за них за всех засту­пить­ся. И я знаю, как Сер­гей Смир­нов настой­чи­во отка­зы­вал­ся от того, что­бы эта пере­да­ча шла в запи­си. Он боял­ся, что нач­нут мон­ти­ро­вать, нач­нут «резать» вот эти его раз­го­во­ры, горь­кие раз­го­во­ры с вои­на­ми. И, думаю, что имен­но Сер­гею Смир­но­ву мы обя­за­ны тем, что День Побе­ды был вос­ста­нов­лен как празд­нич­ный, выход­ной день. Вос­ста­нов­лен в 65‑м году. К 20-летию Вели­кой Побе­ды. Это он, Сер­гей Смир­нов, доби­вал­ся, он ходил в Цен­траль­ный Коми­тет пар­тии, он сту­чал­ся во все две­ри и рас­ска­зы­вал, что даже Гер­ма­ния отме­ча­ет этот день как празд­ник, как день осво­бож­де­ния от фашиз­ма и гит­ле­риз­ма. А мы, поте­ряв­шие 20 мил­ли­о­нов чело­век (тогда счи­та­лось, что 20 мил­ли­о­нов), рабо­та­ем в этот день.

До 1965 года мы все рабо­та­ли в этот день. И учи­лись. Имен­но 9 мая у нас, окон­чив­ших в 60‑м году пед­ин­сти­тут, было рас­пре­де­ле­ние, и я ходил по вузов­ско­му кори­до­ру и гово­рил: «Сей­час нас будут вызы­вать и рас­пре­де­лять. Ребя­та, сто­им до Побе­ды». Это было 9 мая. Так вот, Смир­но­ву, Сер­гею Смир­но­ву мы обя­за­ны тем, что день этот стал вновь вели­ким госу­дар­ствен­ным празд­ни­ком.

Сын досто­ин сво­е­го отца. Это бла­го­да­ря и ему, Андрею Смир­но­ву, сыну Сер­гея Смир­но­ва, днев­ни­ки Хру­ще­ва были напе­ча­та­ны. Он один из тех, кто их пря­тал, один из тех, кто сде­лал так, что­бы вос­по­ми­на­ния ген­се­ка, кото­ро­го «ушли» на пен­сию, вос­по­ми­на­ния авто­ра леген­дар­но­го докла­да о куль­те лич­но­сти про­чла стра­на. Вот как это все пере­пле­лось. Вот что такое фев­раль. Вот что такое этот самый корот­кий месяц. Корот­кий, неиз­быв­ный и непред­ска­зу­е­мый. Порой счаст­ли­вый, а порою страш­ный.

Для нас, самар­цев, он еще и страш­ный, страш­ный этот месяц, фев­раль. Имен­но в фев­ра­ле, 10 фев­ра­ля, был тот тра­ги­че­ский пожар в зда­нии УВД. Пожар, в огне кото­ро­го погиб­ла мас­са людей. В огне, что буше­вал в самом цен­тре горо­да на ули­це Куй­бы­ше­ва, в доме номер 42. Доме, кото­ро­го теперь нет.

Борис Кожин

Фото­гра­фия: Олег Давы­дов

Опуб­ли­ко­ва­но в газе­те «Волж­ская ком­му­на», фев­раль 2006 года.