Ниоткуда с любовью

… и если посмот­реть на наших деву­шек или на моло­дых людей, на то, как оде­ты они, и дело даже не в тря­пье, это ведь пре­ступ­ле­ние систе­мы — и не поли­ти­че­ское пре­ступ­ле­ние, а пре­ступ­ле­ние антро­по­ло­ги­че­ское, преступ­ление про­тив вида. И это про­из­во­дит очень силь­ное впе­чат­ле­ние. Ну, неваж­но, не сто­ит об этом.

— Ну поче­му? О чем же еще гово­рить, если не об этом?

— Об этом не сто­ит, и зна­е­те, поче­му? Тут мой при­я­тель при­е­хал, я его встре­тил в аэро­пор­ту, и он мне сра­зу стал рас­ска­зы­вать, сра­зу же о послед­них неспра­вед­ли­во­стях, ко­торым его под­верг­ли в Сою­зе писа­те­лей. Из­лагал в аэро­пор­ту, во всех подроб­но­стях. Я ему гово­рю, слу­шай, это тянет в луч­шем слу­чае на мему­ар­ные запис­ки, уже на рас­сказ это не тянет. Он гово­рит: «Поче­му?» «Да очень про­сто», — гово­рю я, — «Рас­ска­зы­вая, ты как бы удли­ня­ешь реаль­ность того, что с то­бой про­изо­шло, а это­го не сле­ду­ет делать. Уж коли это про­ис­хо­дит и это­го не избе­жать, о’кей, это мож­но пере­жить, но вме­сте с тем ни в коем слу­чае нель­зя это­го удер­жи­вать в сло­ва­ре, в раз­го­во­ре. То есть нель­зя это­му сооб­щать допол­ни­тель­ное изме­ре­ние». Он го­ворит: «Я так не могу. Я не могу не обра­щать вни­ма­ния на людей, даже если они дур­ные». Я гово­рю: «О‑о-о, это оте­че­ствен­ная выуч­ка, кото­рую мы все про­шли». Он гово­рит: «А что ты пред­ла­га­ешь?» Я гово­рю: «А есть дру­гой ва­риант. Про­но­сить­ся сквозь это не обра­щая вни­ма­ния, то есть тот­час об этом забы­вая». Он гово­рит: «Я так не могу, я не могу не обра­щать вни­ма­ния».

— Вы пло­хо помни­те, может быть. Он, прав­да, не может.

— Я знаю, что он не может. Я гово­рю ему: «Я знаю, что ты не можешь, но, может быть, не обра­щая вни­ма­ния, не рас­ска­зы­вая об этом и ведя себя таким обра­зом, что по­том об этом рас­ска­зы­вать не будешь, ты боль­ше поль­зы при­не­сешь себе, и им тоже. Пото­му что когда чело­век зна­ет, что он него­дяй, и зна­ет, что измы­ва­ет­ся над тобой, и зна­ет, что это про­из­ве­дет на тебя впе­чат­ле­ние, что это надол­го в тебе оста­нет­ся и дру­го­му будет пере­да­но — это как бы укреп­ля­ет его в его поло­же­нии. В то вре­мя как если ты смот­ришь на него вынуж­ден­ным обра­зом, и он зна­ет, что ты забу­дешь о нем через пять минут, это может его каким-то обра­зом подвиг­нуть в дру­гую сто­ро­ну. Во вся­ком слу­чае, тут у него есть шанс к пере­мене, а в пер­вом слу­чае — нет». Он гово­рит: «Ты это­му в Аме­ри­ке научил­ся». Я гово­рю: «Я не в Аме­ри­ке это­му научил­ся, так было все­гда». В Аме­ри­ке я поэто­му ока­зал­ся в извест­ной сте­пе­ни. Но, с дру­гой сто­ро­ны, я понял, что в этом есть доля исти­ны. Пото­му что это, дей­стви­тель­но, в извест­ной сте­пе­ни, мест­ный взгляд на вещи, то есть аме­ри­кан­ский взгляд на вещи.

— Но это абсо­лют­но не рос­сий­ская чер­та.

— Да, совер­шен­но вер­но, но все-таки ско­рее это чело­ве­че­ская чер­та, воз­мож­но, де­лить на рос­сий­ское и не рос­сий­ское здесь не сле­ду­ет, а может быть, и сле­ду­ет. Но сооте­чественникам не меша­ло бы это­му научить­ся. Это чрез­вы­чай­но важ­ное зна­ние.

— Не соот­но­сить­ся с обсто­я­тель­ства­ми, с окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­стью?

— Ага… Не уде­лять им того вни­ма­ния, на кото­рое они рас­счи­ты­ва­ют.

— В наших текстах сло­во «privacity» обыч­но дает­ся без пере­во­да, пото­му что эк­вивалент най­ти невоз­мож­но. Буд­нич­ное по­нятие «част­ная жизнь» у нас пере­хо­дит в ка­тегории эти­ки и едва ли не геро­и­ки.

— И все же я там, а не в Аме­ри­ке это­му научил­ся. Я думаю, в чем была моя беда там, поче­му все так для меня обо­ра­чи­ва­лось и так все обер­ну­лось с моей мило­стью — это я огля­ды­ва­юсь назад. Пото­му, веро­ят­но, что я дей­стви­тель­но не обра­щал вни­ма­ния на то. что про­ис­хо­ди­ло со след­стви­ем, на то, что сле­до­ва­тель гово­рил и так далее, и так далее, и это их конеч­но, колос­саль­но выво­ди­ло из себя. Я не думаю, что это было раци­о­наль­ное опре­де­ле­ние выбо­ра. Я так­же не думаю, что­бы это было делом исклю­чи­тель­но тем­пе­ра­мен­та.

Это когда книж­ки чита­ешь, и начи­тав­шись, уже совер­шен­но не в состо­я­нии вос­при­ни­мать эту реаль­ность навя­зан­ную и вос­при­ни­ма­ешь как реаль­ность низ­ше­го поряд­ка. Тогда, что ли, кни­жек не читать? А если уже так случи­лось, что уже про­чел? Ха-ха. И толь­ко так их мож­но перевоспиты­вать. Если вооб­ще зада­вать­ся такой целью. Я вот вел себя таким обра­зом совер­шен­но не исхо­дя из сооб­ра­же­ний пере­вос­пи­та­ния. Про­сто было не до это­го, ха-ха. Зада­вай­те Ва­ши слож­ные вопро­сы.

— У меня нет слож­ных вопро­сов.

— Кота, что ли, раз­бу­дить? Замечатель­ная исто­рия в свя­зи с раз­бу­жен­ным котом. Где-то в шести­де­ся­тых годах в Юго­сла­вии к мое­му дру­гу при­е­ха­ла какая-то дама, то ли лей­бо­рист­ка, то ли кон­сер­ва­тор, в общем из пар­ламента. Он колос­саль­но вооду­ше­вил­ся. Де­ло про­ис­хо­ди­ло зимой. Он не знал, как ей про­де­мон­стри­ро­вать свои сан­ти­мен­ты. У него был свой соб­ствен­ный зоо­парк на том ост­рове, где он жил, и вот, что­бы про­де­мон­стри­ро­вать ей свою страсть, он ска­зал: «Хоти­те, я для вас раз­бу­жу мед­ве­дя?» Дело было зи­мой. И мед­ве­дя раз­бу­ди­ли. Ха-ха. Хоти­те, я раз­бу­жу для вас кота?

Что же вы мол­чи­те? Я слы­шу. Я все пре­крас­но пони­маю, но я слы­шу в этом сле­дующее. Мы гово­рим с вами, и я слы­шу стра­хи, опа­се­ния, надеж­ды, неуве­рен­ность чело­века, вырос­ше­го так же, как и я, в тоталитар­ном госу­дар­стве. Это стра­на, кото­рая в об­щем… Поче­му я гово­рил об антропологичес­ком пре­ступ­ле­нии… Что про­ис­хо­дит в этой систе­ме… То есть вы когда рож­да­е­тесь в ней, когда вы в ней живе­те, и даже сей­час, когда какие-то там сво­бо­ды… это все рав­но соз­нание загип­но­ти­зи­ро­ван­но­сти суще­ству­ю­щей реаль­но­стью. Она у вас на гла­зах начи­на­ет менять­ся, и тем более вас гип­но­ти­зи­ру­ют эти пере­ме­ны. Ибо это един­ствен­ная существую­щая для вас реаль­ность. И то, что про­ис­хо­дит, пра­виль­ное или не пра­виль­ное, вы отгадыва­ете… Поче­му я гово­рю про загип­но­ти­зи­ро­ван­ность, пото­му что это пора­бо­ща­ет ваше соз­нание… То есть любую оцен­ку, кото­рую вы по отно­ше­нию к это­му може­те выра­бо­тать, вы дае­те изнут­ри этой систе­мы. Это все рав­но оцен­ка внут­ри авто­ри­тар­ной систе­мы. То есть чудо­вищ­ность это­го поло­же­ния в том, что… Хотя, может быть, на сего­дняш­ний день это чуть-чуть ина­че, для вас, лич­но Лю­бы, но в прин­ци­пе, что бы ты там ни делал, как бы ни кру­тил­ся, какие бы тебя оза­ре­ния ни посе­ща­ли, или наобо­рот, в какие бы ты без­дны ни опус­кал­ся, это все рав­но оза­ре­ния и без­дны внут­ри опре­де­лен­ной огра­ни­чен­ной систе­мы. То есть ты не можешь взгля­нуть на это как бы извне, да? То есть таким отстра­ненным и дико­ва­тым гла­зом. То есть что это про­ис­хо­дит, и может быть, все­го это­го в из­вестной сте­пе­ни и нет? Да? Да? И сте­пе­ни отсут­ствия это­го «нет», они раз­ные. Они могут быть раз­ны­ми. Это может быть тот самый дико­ва­тый взгляд изнут­ри. А может быть и то, о чем я гово­рю. Когда это­го не «как бы», а дей­стви­тель­но нет. Для меня это­го — нет. На сего­дняш­ний день, пото­му что я живу вовне. Но то, что я суще­ствую вовне эти шест­на­дцать лет, это не сле­ду­ет пони­мать так, то есть это не явля­ет­ся… то есть поми­мо того, что это чис­то физи­че­ская рос­кошь, но поми­мо физи­че­ской рос­ко­ши это про­дол­же­ние сле­ду­ет от того дико­ва­то­го взгля­да на все это, кото­рый неко­то­рым в моем поко­ле­нии был при­сущ.

И что меня колос­саль­но огор­ча­ет… Вот вы гово­ри­те, «Память», не дай Бог про­изой­дет то, про­изой­дет это, и я пони­маю, что в этом мы живем, и от это­го невоз­мож­но отделать­ся, но вся хит­рость в том, что­бы от это­го отде­лать­ся. Я даже думал совсем недав­но о том, что даже самое свя­тое суще­ство, даже пред­ста­вим себе како­го-нибудь совре­мен­но­го Зоси­му, даже если его посе­ща­ют откро­ве­ния, при­хо­дит какое-то про­зре­ние. Что в результа­те это­го про­зре­ния про­ис­хо­дит? Он начи­на­ет думать о мире, о выс­шем суще­стве… И выс­шее это суще­ство и этот мир, и альтернатив­ную эту иерар­хию, аль­тер­на­тив­ную систе­му цен­но­стей, он все рав­но будет пере­стра­и­вать по той иерар­хи­че­ской сет­ке, в кото­рой он вос­пи­тан и в кото­рой он суще­ству­ет. То есть если он будет гово­рить о Боге, он будет го­ворить о нем, как о вер­хов­ном суще­стве, как о суще­стве, кото­рое выше началь­ни­ка. То есть о том, что нахо­дит­ся свер­ху. Он не поду­ма­ет о том, что это сбо­ку где-то может нахо­дить­ся. Это ему в голо­ву не при­дет. И в этом ката­стро­фа. Пото­му что эта систе­ма, она кон­стру­и­ру­ет чело­ве­ка по сво­е­му подо­бию. Или чело­век кон­стру­и­ру­ет себя по ее подо­бию. Я уж не знаю, где тут яйцо, где тут ку­рица.

— Это понять невоз­мож­но, когда име­ешь дело с систе­мой по-сво­е­му гени­аль­ной — она ведь иде­аль­но само­вос­про­из­во­дит­ся, даже в тех, кто нахо­дит­ся в созна­тель­ной к ней оппо­зи­ции. Оте­че­ство тем вре­ме­нем, как все­гда, нуж­да­ет­ся в про­ро­ках. И как все­гда — иных уж нет, а те дале­че.

— Да, да… само­вос­про­из­вод­ство. Но вот поче­му все­гда они насе­да­ли на вся­кие поту­сто­рон­ние систе­мы вос­при­я­тия — буд­дизм, ска­жем, индо­ло­гию? Хотя они ниче­го это­го не зна­ли, но они чув­ство­ва­ли в этих систе­мах, в этих вер­си­ях миро­по­ни­ма­ния иную иерар­хию, иную, иерар­хи­че­скую струк­ту­ру. Вот поче­му это пре­сле­до­ва­лось и при­рав­ни­ва­лось к оппо­зи­ции. Вот ведь в чем печаль. Не в том, что чело­ве­ку не дают из этой сет­ки выско­чить. А в том, что выско­чив, он немед­лен­но начина­ет стро­ить такую же сет­ку. Вооб­ще все зло у нас про­ис­хо­дит от одной про­стой вещи: ког­да один чело­век начи­на­ет думать, что он луч­ше дру­го­го. «Я луч­ше, чем он» — это корень зла. Когда чело­век ста­вит себя выше себе подоб­но­го.

— Но это же кос­мо­по­ли­ти­че­ский сюжет, и абсо­лют­но не зави­ся­щий ни от ка­ких соци­аль­ных реа­лий.

— Совер­шен­но вер­но. Но его мож­но фор­ма­ли­зо­вать, а мож­но не формализовы­вать.

— И не толь­ко ведь к чело­ве­че­ству эта про­бле­ма отно­сит­ся. Есть же заме­ча­тель­ная исто­рия Дар­рел­ла про то, как он выпу­стил зве­рей из зоо­пар­ка, а они все вер­ну­лись.

— Ну да, совер­шен­но вер­но. Зна­е­те, един­ствен­ное, на что я наде­ял­ся, — что в мо­их писа­ни­ях хотя бы это­го нет. Вот это в себе надо закреп­лять.

— У вас свои стра­хи…

— Стра­хи? А какие у меня стра­хи? А где вы живе­те в Ленин­гра­де?

— На Васи­льев­ском ост­ро­ве.

— Где имен­но?

— На 19-ой линии.

— А где на 19-ой?

— Угол 19-ой и набе­реж­ной Шмид­та.

— Окна куда выхо­дят?

— На 19-ую линию. Из окна крас­ный трех­этаж­ный дом и дере­во. Вы зада­ли этот вопрос — про окна. А я как-то дума­ла: смех, конеч­но, но мне страш­но поду­мать о том, что из ком­му­нал­ки надо выез­жать и отка­зы­вать­ся от это­го крас­но­го дома и дере­ва из окна.

— Отка­зать­ся мож­но от все­го. От все­го мож­но отка­зать­ся.

— Нет. Вы, навер­ное, очень сво­бод­ный чело­век. Мне нечем гор­дить­ся. Если пони­мать при­вя­зан­но­сти как раб­ство, я вынужде­на согла­сить­ся с тем, что моя сущ­ность — раб­ская. Впро­чем, если и страх пони­мать как раб­ство — тоже.

— Зна­е­те, поми­мо того, что мы говори­ли, поми­мо поли­ти­че­ской систе­мы… Я думал о том, что с рус­ским наро­дом про­изо­шла некая дико­вин­ная исто­рия. Навер­ня­ка мои суж­де­ния на эту тему — люби­тель­щи­на… И все же. Помни­те, как нас учи­ли в шко­ле… С фор­ми­ро­ва­ни­ем пси­хо­ло­гии, созна­ния… Как учи­ли? Что все это так раз­ви­ва­лось — сна­ча­ла были кочев­ни­ки, потом осед­лые… Что эво­люционировал вид (чело­век) от коче­во­го об­раза жиз­ни к осед­ло­му. Я думаю, что эта вер­сия исто­рии, что она ведь сочи­не­на людь­ми осед­лы­ми и уже, таким обра­зом, окра­ше­на в опре­де­лен­ные тона… А я думаю, что все мог­ло быть наобо­рот. Были осед­лые, а потом появ­ля­ют­ся кочев­ни­ки, и уже при­хо­дит­ся сма­ты­вать­ся. Ну вот, ска­жем, у вас есть крас­ный дом и дере­во, вы живе­те, а потом появ­ляется кто-то дру­гой, кому тоже тут понра­вилось. И он помо­ло­же вас, поздо­ро­вее, и разо­ря­ет ваше жилье, и при­сва­и­ва­ет себе ваше место. И вам при­хо­дит­ся ухо­дить. Так. Я думаю, что рус­ские пере­шли к осед­ло­му обра­зу жиз­ни срав­ни­тель­но недав­но, может быть, тыся­че­ле­тие. И пото­му очень за свою осед­лость дер­жат­ся. Осед­лый чело­век поче­му кочев­ни­ка боит­ся? Не пото­му, что кочев­ник может раз­ру­шить его жилье. А пото­му что кочев­ник как бы ком­про­ме­ти­ру­ет идею гори­зон­та, суще­ству­ю­щую для осед­ло­го че­ловека. Да? И это, может быть, даже не столь­ко рус­ская чер­та, сколь­ко континенталь­ная, то есть евро­пей­ская. То есть исто­ри­че­ская в неко­то­ром роде. Пото­му что все, что сущест­вует на кон­ти­нен­те, то есть до Ура­ла по край­ней мере, стро­го раз­гра­ни­че­но… Сеточ­ка та же самая. То есть ска­чи, не ска­чи — приска­чешь к сле­ду­ю­щей гра­ни­це. А чем, ска­жем, для меня было заме­ча­тель­но до извест­ной сте­пе­ни неким умо­зри­тель­ным обра­зом — пере­ме­ще­ние сюда. Тем, что здесь за каж­дым кустом-неку­стом — сто­ит оке­ан, и этот гигант­ский оке­ан­ский вздох — «Ну, и что?». Оке­ан, кото­рый ком­про­ме­ти­ру­ет все это раз­де­ле­ние на квад­ра­ти­ки и кле­точ­ки.

Поче­му я гово­рю, что мож­но ото все­го отка­зать­ся? Пото­му что в неко­то­ром смыс­ле оке­а­на и пусто­ты в этом мире боль­ше, чем про­стран­ства, запол­нен­но­го дета­ля­ми и так далее.

— А у вас вид оке­а­на вызы­ва­ет вос­торг или ужас?

— И то, и дру­гое. И то, и дру­гое. Да. Это все-таки луч­ше, чем все осталь­ное. Я гово­рю не как осед­лый чело­век, а как кочев­ник. Так слу­чи­лось, что в 32 года выпа­ла мне мон­голь­ская участь. И отка­зы­вать­ся от это­го… и воз­вра­щать­ся к тому… То есть я слу­шаю… но слу­шаю как бы из сед­ла. О том, на что осед­лые себя обрек­ли и как они стра­да­ют, да? Навер­ное, это и рань­ше было.

Кон­чит­ся это, конеч­но, пло­хо все. Кон­чится это в боль­шой гости­ни­це какой-нибудь. К боль­шо­му неудо­воль­ствию обслуживающе­го пер­со­на­ла. Ха-ха… Но это уже такие… допол­ни­тель­ные забо­ты.

Про­сто когда все это про­изо­шло… В 1972-ом году, 10-го мая… Или, вер­нее, когда я ока­зался 4‑го июня в Вене и меня при­е­хал встре­тить из Шта­тов мой при­я­тель. Он спро­сил ме­ня: «Ты куда соби­ра­ешь­ся?» Я гово­рю: «Поня­тия не имею». Это про­ис­хо­ди­ло в аэро­пор­ту. Он гово­рит: «Как ты отно­сишь­ся к тому, что­бы поехать в штат Мичи­ган, мы тебе пред­ла­га­ем». Я гово­рю: «Заме­ча­тель­но, согла­сен».

Я про­сто понял, что… Конеч­но, мож­но было еще попы­тать­ся… Остать­ся в Евро­пе, в Англии, во Фран­ции или, луч­ше все­го, в Ита­лии. Где все-таки суще­ство­ва­ло какое-то ощу­ще­ние про­дол­же­ния… Но я понял, что про­дол­же­ние быть не может, что если уж терять, то до кон­ца. Все поте­рять, и от все­го отка­зать­ся. Может быть, с таким окон­ча­тель­ным кон­цом и при­хо­дит ощу­ще­ние бесконеч­ности.

— Я пони­маю, у вас как бы и выбо­ра не было, но такой ценой — пусть даже за бес­ценное, но… умо­зри­тель­ное… или умозри­тельное — для меня? И для меня оке­ан был самым боль­шим здесь потря­се­ни­ем, хотя рань­ше каза­лось, что оке­ан — то же, что море: вода, небо и линия гори­зон­та… Но от это­го чув­ствен­но­го потря­се­ния, пусть само­го не­ожиданного и силь­но­го, все рав­но ухо­дишь в близ­кое и понят­ное, в теп­ло при­вы­чек реаль­ной жиз­ни. Когда вы гово­ри­те «ощу­ще­ние бес­ко­неч­но­сти», мне ско­рее жут­ко, чем… понят­но. И жуть-то от неже­ла­ния почув­ство­вать то, что вы гово­ри­те. То есть я хочу понять, но боюсь почув­ство­вать.

— Види­те ли, без исто­рии чело­век еще может суще­ство­вать, но без гео­гра­фии… Это я Вам к тому гово­рю, что не надо поз­во­лять себя загип­но­ти­зи­ро­вать… тем, что про­ис­хо­дит у вас под носом… что гово­рит началь­ник с три­бу­ны или какой-нибудь подо­нок из Румян­цев­ско­го сади­ка. Это все про­ис­хо­дит в этой точ­ке прос­транства. В дру­гой — это­го уже не про­ис­хо­дит. Мно­гие это­го не пони­ма­ют. Я пом­ню, когда-то, при чте­нии Геге­ля, я поду­мал, ка­кая пре­крас­ная, строй­ная систе­ма, вот он си­дит, рас­суж­да­ет, а там, через Па-де-Кале, Ла-Манш, там совер­шен­но дру­гие дела проис­ходят, и никто не зна­ет, что Гегель это приду­мал, и прой­дет еще 100 – 200 лет, пока его пе­реведут и это нач­нет моро­чить им голо­ву…

— А Вы к нам в гости при­е­де­те?

— Я не знаю, я не в состо­я­нии поехать в гости. Тури­стом. Ха-ха.

— Поче­му тури­стом?

— Ну, а кем? Гость-турист. Это раз. И… Я, Люба, не маят­ник. Рас­ка­чи­вать­ся туда-об­рат­но. Навер­ное, я это­го не сде­лаю. Про­сто чело­век дви­га­ет­ся толь­ко в одну сто­ро­ну, Люба. И толь­ко. И толь­ко — от. От места, от той мыс­ли, кото­рая при­хо­дит ему в голо­ву, от само­го себя. Нель­зя два­жды в одну и ту же реку. И на тот же асфальт два­жды не сту­пишь. Он с каж­дой новой вол­ной автомо­билей — дру­гой. Это моя ста­рая шут­ка, что на место пре­ступ­ле­ния пре­ступ­ни­ку еще име­ет смысл вер­нуть­ся, но на место люб­ви воз­вра­щать­ся бес­смыс­лен­но. Там ниче­го не зары­то, кро­ме соба­ки. Но дело даже не толь­ко в этом. Хотя и в этом, и в дру­гом, и треть­ем. Но дело в том, что либо про­сто с моим лич­ным дви­же­ни­ем физи­че­ским, либо прос­то с дви­же­ни­ем вре­ме­ни — ста­но­вишь­ся все более и более авто­ном­ным телом, становишь­ся кап­су­лой, запу­щен­ной неиз­вест­но куда. И до опре­де­лен­но­го вре­ме­ни еще дей­ству­ют си­лы тяго­те­ния, но когда-то выхо­дишь за не­кий пре­дел, воз­ни­ка­ет иная систе­ма тяготе­ния — вовне. И там, как на Бай­ко­ну­ре, ни­кого нет. Вы пони­ма­е­те?

— Про­сти­те, вы же не мог­ли рассчиты­вать на рав­но­прав­но­го собе­сед­ни­ка, и я чест­но во всем при­зна­лась, объ­яс­нив­шись по по­воду раб­ства, Оке­а­на, крас­но­го дома с дере­вом под окном. В той, обыч­ной систе­ме тяго­тения, кото­рую Вы, воз­мож­но, хотя бы пом­ните, — воз­мож­но, отно­си­тель­ные цен­но­сти, но сила тяго­те­ния не умень­ша­ет­ся от осозна­ния их отно­си­тель­но­сти.

— Но по-дру­го­му еще… У Мандельшта­ма, в одной пре­крас­ной ста­тье, опи­сы­ва­ет­ся исто­рия с пер­вым рус­ским посоль­ством, по-мое­му, еще при царе Алек­сее Михайлови­че. О том, как они уеха­ли и не вер­ну­лись. Ман­дель­штам пишет: «Нет воз­вра­та из бытия в небы­тие».

— Вот вы вспом­ни­ли Ман­дель­шта­ма, и я думаю… Неуже­ли то обре­те­ние, состо­я­ние, кото­рое вы опи­сы­ва­е­те, я назы­ваю «сво­бо­дой», а Вы мор­щи­тесь и поправ­ля­е­те — «ощу­щение бес­ко­неч­но­сти», вот это «оно», что для вас так же кон­крет­но, как любовь или отча­я­ние, а для меня так же заво­ра­жи­ва­ю­ще-абстракт­но, как, ска­жем, поня­тие «Вселен­ная»… Но одним сло­вом, вот это существова­ние вне сет­ки и иерар­хии, и даже отри­ца­ния иерар­хии, и вот это ваше «вне», а даже и не «анти»… неуже­ли оно так кон­крет­но свя­за­но с гео­гра­фи­че­ским место­рас­по­ло­же­ни­ем? Не кому-нибудь, Ман­дель­шта­му, у кото­ро­го про­стран­ство было не толь­ко раз­граф­ле­но на кле­точ­ки, но и раз­го­ро­же­но крас­ны­ми флаж­ками и коли­че­ство физи­че­ски доступ­ных кле­то­чек све­де­но к тра­ги­че­ско­му мини­му­му несколь­ких убе­жищ в обе­их запрет­ных сто­лицах… Как воз­мож­но было там отре­шить­ся и вос­па­рить, и не спас­ли, не воз­нес­ли ника­кие дви­же­ния от. По вос­по­ми­на­ни­ям Надеж­ды Яко­влев­ны — часа­ми, дня­ми, неде­ля­ми — как чинов­ник посмот­рел, и что он ска­зал, и что бы это зна­чи­ло… И вечер в Сою­зе писате­лей, и сбор­ник, это было важ­но, насущ­но, это было крайне важ­но каж­дый день, и съе­дало душу, и отни­ма­ло неумо­ли­мо у поэти­ческого вдох­но­ве­ния.

— Вы нико­гда не сиде­ли в тюрь­ме, и дай Бог, нико­гда не дове­дет­ся, но чело­век, нахо­дя­щий­ся в тюрь­ме, и осо­бен­но, под след­стви­ем, ста­но­вит­ся чрез­вы­чай­но суевер­ным. Он пыта­ет­ся истол­ко­вать все, самые незна­чи­тель­ные дета­ли ста­но­вят­ся зна­ка­ми, при­ме­та­ми. Выра­же­ние лица кори­дор­но­го, как кори­дор­ный его толк­нул, что при­нес­ли пожрать и так далее, и так далее. Сны — чрез­вычайно важ­но. И очень часто все сов­па­да­ет. Поче­му это про­ис­хо­дит? Навер­ное, если бы вы были не в тюрь­ме, вы бы с мень­шим вни­манием к снам сво­им отно­си­лись и вооб­ще к тому, что попа­да­ет в поле ваше­го зре­ния. Тот факт, что они об этом гово­ри­ли, что им это было важ­но, гово­рит толь­ко об одном — в каком месте они нахо­ди­лись. И един­ствен­ное, чем мож­но вне­сти в это какую-то смяг­чающую хри­сти­ан­скую нот­ку, — что вре­мя все рав­но так или ина­че про­хо­дит — незави­симо от того, о чем гово­рить: о Геге­ле, о по­пугаях или о том, какое выра­же­ние лица у сле­до­ва­те­ля. Оно все рав­но про­хо­дит. Все зави­сит от того, как ты его сам себе… ну, что ли, орга­ни­зу­ешь. Если у тебя есть выбор. Если же нет выбо­ра… Но тогда не надо забы­вать, где ты нахо­дишь­ся. И уже хотя бы от это­го тобою овла­де­ва­ет колос­саль­ное презре­ние к реаль­но­сти. Вот я думаю все-таки, что Мари­на Цве­та­е­ва, она в эти ана­ли­зы не вдава­лась. У нее была такая заме­ча­тель­ная строч­ка: «На твой безум­ный мир ответ один — отказ».

… Вот, смот­ри­те, кот. Коту совер­шен­но напле­вать, суще­ству­ет ли обще­ство «Память». Или отдел идео­ло­гии при ЦК. Так же, впро­чем, ему без­раз­ли­чен пре­зи­дент США, его на­личие или отсут­ствие. Чем я хуже это­го кота?