Самара Георгия Квантришвили. Любовь со второй попытки

Я, чест­но гово­ря, дол­го к Сама­ре при­вы­кал. Очень дол­го. Хотя родил­ся в Сама­ре. Тогда, впро­чем, Сама­ры не было. Был Куй­бы­шев. Я родил­ся в Куй­бы­ше­ве, но вско­ре меня из Куй­бы­ше­ва увез­ли. А когда вер­ну­ли, мне шел деся­тый год, и каза­лось, что горо­да я не знаю вовсе, настоль­ко смут­ны и зыб­ки были вос­по­ми­на­ния. Да и, ско­рей все­го, это были не мои вос­по­ми­на­ния, а вос­по­ми­на­ния матуш­ки. Раз­ве мог мла­де­нец запом­нить, как его в коля­соч­ке выгу­ли­ва­ют на Самар­ской пло­ща­ди?

Жили мы в част­ном сек­то­ре, кото­рый от этой пло­ща­ди ухо­дил к Губерн­ско­му рын­ку. Роди­те­ли сни­ма­ли там поло­ви­ну дере­вян­но­го доми­ка. В Куй­бы­шев они при­е­ха­ли учить­ся. Папа — из Гру­зии. Кста­ти, он зем­ляк Бори­са Аку­ни­на. Родил­ся, как и Аку­нин, в Зеста­фо­ни. Есть такой горо­док в Име­ре­тии. А мама моя — из Пен­зен­ской обла­сти.

Кон­чив вуз, мама реши­ла занять­ся нау­кой, в свя­зи с чем я и был отправ­лен к бабуш­кам. Сна­ча­ла — к гру­зин­ской. И имен­но в Гру­зии начал гово­рить. И гово­рить я начал, есте­ствен­но, на гру­зин­ском. При­том что в самар­ском нашем доме зву­ча­ла исклю­чи­тель­но рус­ская речь. Хотя отец по-рус­ски гово­рил с жут­ким акцен­том. Все­гда. Всю жизнь. Как, впро­чем, и все, для кого гру­зин­ский род­ной. Не могут они на рус­скую фоне­ти­ку пере­стро­ить­ся. А я пона­ча­лу и вовсе рус­ско­го не знал. Ни еди­но­го сло­ва. Но потом меня отвез­ли к пен­зен­ской бабуш­ке. У этой бабуш­ки я жил шесть лет и гру­зин­ский забыл начи­сто. Прав­да, вся­кий раз, когда по теле­ви­зо­ру зву­ча­ла лез­гин­ка, начи­нал пры­гать и кри­чать: «Я — гузин! Я — гузин!» Такие вспо­ло­хи этни­че­ско­го само­со­зна­ния.

Где в Пен­зен­ской обла­сти жил? В деревне. Это севе­ро — запад Пен­зен­ской обла­сти. Рядом Там­бов­щи­на, Рязан­щи­на, Мор­дов­ская рес­пуб­ли­ка. Такой запо­вед­ный угол. Но неда­ле­ко роди­на худож­ни­ка Лен­ту­ло­ва, име­ние бабуш­ки Лер­мон­то­ва, где про­шло дет­ство поэта, и усадь­ба учи­те­ля акме­и­стов гра­фа Кома­ров­ско­го. А цер­ковь, воз­ле кото­рой похо­ро­не­ны пред­ки по линии моей мате­ри, стро­ил друг Пуш­ки­на, неудав­ший­ся тесть Гого­ля. Вилье­гор­ский Миха­ил Юрье­вич. Извест­ный еще и тем, что льви­ная доля денег, на кото­рые выку­па­ли из кре­пост­но­го раб­ства Шев­чен­ко, была вне­се­на имен­но им. А интер­нат, в кото­ром моя матуш­ка учи­лась, был в доме Вер­над­ских, и ноче­ва­ли дере­вен­ские ребя­тиш­ки в спальне откры­ва­те­ля ноосфе­ры. Вот в этих местах и про­шла основ­ная часть мое­го дет­ства. Я там и в шко­лу пошел.

Из школ в нашей деревне была толь­ко началь­ная. В пер­вом клас­се — три уче­ни­ка, во вто­ром — три, в тре­тьем — два, и мы все сидим в одной ком­на­те. Вре­мя от вре­ме­ни вдоль дос­ки про­бе­га­ла мышь, и мы кида­лись ее ловить. Шко­ла отап­ли­ва­лась дро­ва­ми, и школь­ный сто­рож, он же — истоп­ник, вре­мя от вре­ме­ни захо­дил в класс с вязан­кой дров и начи­нал затал­ки­вать эти дро­ва в печур­ку. 70‑е. Нача­ло 70‑х.

Нача­ло 70‑х, я кон­чаю пер­вый класс, вто­рой, и вот тут — то меня и уво­зят в Сама­ру. Везут в Сама­ру, а при­во­зят на Толе­вой. Даль­ше я на Толе­вом рос. Толев­ский я.

***

Если вы сяде­те на элек­трич­ку на желез­но­до­рож­ном вок­за­ле и поеде­те в сто­ро­ну Кине­ля, то сна­ча­ла будет Запан­ское, после Запан­ско­го будет стан­ция Реч­ная, а сле­ду­ю­щей будет плат­фор­ма Толе­вая. Это Желез­но­до­рож­ный рай­он Сама­ры. Южный мост, кур­мы­ши по одну сто­ро­ну моста назы­ва­ют Чува­ша­ми, а по дру­гую – Толе­вым.

Мы жили в двух­этаж­ке. Их доволь­но мно­го на Толе­вом, таких двух­эта­жек. И, как мне поз­же рас­ска­зы­ва­ли, стро­и­лись они вме­сте с аэро­дро­мом, кото­рый там в свое вре­мя был. Там же был аэро­дром, южнее ули­цы Аэро­дром­ной. Пото­му, соб­ствен­но, и Аэро­дром­ная.

Место, где сто­я­ли наши дома, назы­ва­лось Кабель­ка — пона­ча­лу жилье в этих домах дава­ли работ­ни­кам Кабель­но­го заво­да. А назва­ние посел­ку дал завод, на кото­ром выпус­ка­ли толе­ру­бе­ро­ид. Воню­чий, пла­вя­щий­ся на солн­це мате­ри­ал, кото­рым покры­ва­ли дач­ные доми­ки. Так и гово­ри­ли: крыть толем.

Когда меня при­вез­ли на Толе­вый, матуш­ка моя рабо­та­ла в пед­ин­сти­ту­те. Пре­по­да­ва­ла орга­ни­че­скую химию. Есте­ствен­но, дома у нас была куча книг по химии. Но из всех школь­ных пред­ме­тов боль­ше все­го я имен­но химию и не любил. Я ее нена­ви­дел про­сто.

У отца с выс­шим обра­зо­ва­ни­ем не сло­жи­лось. Он был завод­ским рабо­чим. Всю жизнь. Бла­го­да­ря чему, запол­няя в анке­тах гра­фу «соци­аль­ное про­ис­хож­де­ние», я мог писать — из рабо­чих. Мы и ком­на­ту на Толе­вом полу­чи­ли бла­го­да­ря отцу. И если гово­рить о моем город­ском опы­те, то в первую оче­редь надо гово­рить об опы­те толев­ском. И надо сра­зу ска­зать, что это был жесто­кий опыт.

После малень­кой дере­вуш­ки, где все всех зна­ют, где вполне себе пат­ри­ар­халь­ные и доволь­но дру­же­люб­ные отно­ше­ния, Толе­вый пока­зал­ся мне сущим адом. При­мер­но поло­ви­на муж­ской части мест­но­го насе­ле­ния сиде­ла. Дру­гая поло­ви­на ожи­да­ла посад­ки. И, есте­ствен­но, в посел­ке, гос­под­ство­ва­ла уго­лов­ная мораль. А я даже драть­ся не умел. У нас в деревне не дра­лись. У нас боро­лись. Обхва­ты­ва­ли друг дру­га и — кто кого поло­жит на лопат­ки. Кро­ме того, это были еди­но­бор­ства. Один на один. А тут надо было не валить, а имен­но бить. Бить кула­ком в лицо. И ком­би­на­ция двое на одно­го здесь не счи­та­лась непри­ем­ле­мой.

Я не мог уда­рить чело­ве­ка по лицу. До тех пор, пока мне само­му лицо не рас­ква­си­ли. Про­изо­шло это в чет­вер­том клас­се. Мог­ло про­изой­ти и в тре­тьем, я же с тре­тье­го начал учить­ся в Толе­вом. Но повез­ло. Я попал в класс Вален­ти­ны Гри­го­рьев­ны Стам­бул­ко, очень доб­рой, очень хоро­шей учи­тель­ни­це, кото­рый уда­лось неве­ро­ят­но нас всех спло­тить. И когда у кого-то из клас­са воз­ни­ка­ли про­бле­мы, класс вста­вал за это­го чело­ве­ка горой. И, конеч­но, это все шло от учи­тель­ни­цы. От Вален­ти­ны Гри­го­рьев­ны.

Но Вален­ти­на Гри­го­рьев­на — это тре­тий класс. А с чет­вер­то­го нача­лась совсем дру­гая шко­ла. Дру­гая класс­ная, мно­го новень­ких, и все ста­ло гораз­до жест­че. И имен­но тогда я пер­вый раз и полу­чил.

***

Я ходил в музы­каль­ную шко­лу. При обще­об­ра­зо­ва­тель­ной была. Учил­ся там играть… Пиа­ни­но? Ну что вы! Мы жили в ком­му­нал­ке, 15 мет­ров ком­на­та. Папа тогда уже с нами не жил, мы жили вдво­ем с мамой, но — 15 мет­ров! Какое пиа­ни­но! Баян. Я учил­ся играть на баяне, и со мной учил­ся маль­чиш­ка помлад­ше. Не то что­бы мы были дру­зья, про­сто вме­сте ходи­ли в музы­ку. Ну и сто­им, пере­обу­ва­ем­ся после заня­тий, и парень один, мой одно­класс­ник, кста­ти, но из новень­ких, начи­на­ет это­го мое­го кол­ле­гу по музы­каль­ной шко­ле зади­рать.

Он был такой зако­ре­не­лый «сорви­го­ло­ва», этот мой одно­класс­ник. Я знал об этой его репу­та­ции, но не знал, что сра­зу и огре­бу. Парень начал дер­гать за ворот­ник мое­го кол­ле­гу, я начал засту­пать­ся, мне ска­за­ли: «пошли вый­дем». А я еще не при­вык к тому, что после «пошли вый­дем» надо бить. Ну и толь­ко мы вышли, мне заез­жа­ют по носу. Из носа начи­на­ет хле­стать кровь, а про­тив­ник мой гово­рит, при­чем дру­же­люб­но так:«Приложи снег». Раз­во­ра­чи­ва­ет­ся и ухо­дит. И мне это настоль­ко понра­ви­лось!

Все маль­чиш­ки любят играть в вой­ну. А тут почти как на насто­я­щей: азарт, опас­ность, боль, пре­одо­ле­ние соб­ствен­но­го стра­ха. Я стал искать пово­да попрак­ти­ко­вать­ся. Не то что­бы спе­ци­аль­но кого-то зади­рал. А, ска­жем так, не избе­гал нико­гда воз­мож­но­сти. Если кто-то начи­нал бор­зеть, как на Толе­вом тогда выра­жа­лись, тут же пред­ла­гал вый­ти пого­во­рить. И уже к 6‑му клас­су таким бой­цом сде­лал­ся… Чуть ли не каж­дый день драл­ся. Костяш­ки на паль­цах были веч­но сби­ты — раны не успе­ва­ли зажи­вать. Вре­мя от вре­ме­ни при­хо­ди­лось бить­ся одно­му про­тив несколь­ких. И это был такой адре­на­лин! И да, навер­ное, матуш­ке со мной было нелег­ко.

Пом­ню, купи­ла она мне паль­то. А зар­пла­ты у пре­по­да­ва­тель­ниц тогда были такие, что любой синий от нако­лок дядя, вый­дя из тюрь­мы и устро­ив­шись на какой-нибудь заво­диш­ко, полу­чал вдвое боль­ше. Что­бы мало полу­чать, надо мно­го учить­ся, гово­ри­ли тогда. И вот матуш­ка с этой сво­ей ничтож­ной зар­пла­ты поку­па­ет мне новое паль­то. И я ухо­жу весь такой с иго­лоч­ки в шко­лу, а воз­вра­ща­юсь… Паль­то гряз­ное, хля­стик висит, рукав надо­рван, пуго­ви­цы и вовсе вырва­ны с мясом. За груд­ки ж еще хва­та­ли друг дру­га. И такое отча­я­ние было на лице у матуш­ки, когда она все это уви­де­ла! Труд­но­ва­то ей со мной было. Хотя учил­ся я нор­маль­но. Отлич­ни­ком не был. Но был хоро­ши­стом.

Сколь­ко школ на Толе­вом? В мое вре­мя их было две. Наша и та, из кото­рой к нам при­шел парень, что пер­вым раз­бил мне нос. Она бли­же к Самар­ке, та шко­ла. Там, к сло­ву, и рай­он инте­рес­ный. Изна­чаль­но, как я поз­же выяс­нил, там жили офи­це­ры Безы­мян­ла­га. Там и с бла­го­устрой­ством было получ­ше. Как в цен­тре Жигу­лев­ска, при­мер­но. Или в цен­тре 116-го. Неболь­шой такой горо­док со сво­им Домом куль­ту­ры. ДК «Зна­мя». Более циви­ли­зо­ван­ный он был, этот рай­он­чик. В асфаль­те. А у нас дома, вот эти вот наши двух­этаж­ки, толь­ко они сто­я­ли на кал­дах.

Зна­е­те, что такое кал­да? Нет? Это такой заас­фаль­ти­ро­ван­ный уча­сток. Наши дома на кал­дах, а вокруг — ника­ко­го асфаль­та. Част­ный сек­тор: дома сель­ско­го типа, дачи. И в непо­го­ду грязь такая, что толь­ко в высо­ких рези­но­вых сапо­гах и прой­дешь. И мы наде­ва­ли сапо­ги, и шли по этой жут­кой гря­зи в шко­лу, а перед тем, как вой­ти в класс, сапо­ги обя­за­тель­но мыли. По коле­но грязь. Но зато рядом — желез­ная доро­га. А это же насто­я­щий Клон­дайк для паца­нов.

Роди­те­ли запре­ща­ли ходить на желез­ку. Но раз­ве оста­но­вишь. Столь­ко там мож­но было най­ти для маль­чиш­ки цен­но­го! Напри­мер, стек­лян­ные шари­ки. Встре­ча­лись они вам? С круп­ную череш­ню, про­зрач­ные и раз­ных цве­тов. Сине­ва­тые, зеле­но­ва­тые. Мы поня­тия не име­ли, да я и сей­час не знаю, хотя пытал­ся выяс­нить, что за шари­ки, для чего и поче­му у желез­ной доро­ги рас­сы­па­ны. Но они нас заво­ра­жи­ва­ли, и мы ходи­ли вдоль рель­сов и соби­ра­ли.

А непо­да­ле­ку от стан­ции, если идти в сто­ро­ну Реч­ной, была мастер­ская худож­ни­ка, кото­рый зани­мал­ся моза­и­кой. И вот эти моза­ич­ные фраг­мен­ти­ки, раз­но­цвет­ные моза­ич­ные камеш­ки самых раз­ных форм воз­ле мастер­ской валя­лись, и мы и эти камеш­ки соби­ра­ли. А, кро­ме того, на желез­ке было место одно, где отста­и­ва­лись ваго­ны.

Сама­ра, тогда, разу­ме­ет­ся, Куй­бы­шев, это же конеч­ная для мно­гих марш­ру­тов. Ваго­ны заго­ня­ли в тупи­чок, а мы в опу­стев­шие ваго­ны про­ни­ка­ли. Там даже, по-мое­му, кто-то и жил, в этих ваго­нах. Вряд ли бом­жи. Бом­жей, мне кажет­ся, тогда и не было. Про­сто моло­дежь тусо­ва­лась, ну и кто-то, види­мо, ноче­вать оста­вал­ся. Их даже и не взла­мы­ва­ли, две­ри в эти ваго­ны. У мно­гих были клю­чи. Уж не знаю, каким обра­зом эти клю­чи доста­ва­лись, но они точ­но были.

И вот как-то загна­ли в этот тупи­чок целый состав фир­мен­но­го поез­да «Жигу­ли». И мы в один из ваго­нов зале­за­ем, а там — куча сер­пан­ти­на. Широ­чен­ные такие лен­ты. Набра­ли и давай на радо­стях рас­ки­ды­вать. Все про­во­да обве­си­ли. А потом выяс­ни­лось, что это ника­кой не сер­пан­тин, а туа­лет­ная бума­га. Лет десять мне было. Туа­лет­ную бума­гу я видел впер­вые. Я даже и не знал, что она суще­ству­ет.

Но одно из глав­ных наших раз­вле­че­ний было свя­за­но не с желез­ной доро­гой, а с Чер­ме­том. Туда же еще лом сво­зи­ли, на Толе­вый. И мы ходи­ли в то место, куда этот лом при­во­зи­ли и рылись там. Глав­ным обра­зом, нас инте­ре­со­ва­ли желе­зя­ки, кото­рые мы мог­ли исполь­зо­вать для изго­тов­ле­ния под­жи­гов. Не зна­е­те, что такое под­жиг? «Брат‑2» виде­ли? Помни­те, герой Бод­ро­ва дела­ет само­паль­ный писто­лет? Мы назы­ва­ли такие само­па­лы под­жи­га­ми, и любой толев­ский пацан мог с закры­ты­ми гла­за­ми такой под­жиг сде­лать. Это было нашим базо­вым уме­ни­ем.

А шту­ка опас­ная. Был слу­чай, когда таким под­жи­гом маль­чиш­ку уби­ли. И очень часто народ руки себе кале­чил, пото­му что вме­сто цель­но­ме­тал­ли­че­ской труб­ки исполь­зо­вал свар­ную, а ее раз­ры­ва­ло. Пря­мо в руках.

Как-то с сосед­ским пар­нем мы свар­га­ни­ли такой под­жиг, и реши­ли про­ве­рить сколь­ко он газет про­ши­бет. Туа­лет­ной бума­ги в Толе­вом не зна­ли, я гово­рил. Газе­ты. Здо­ро­вен­ный гвоздь в сор­ти­ре, и на нем — тол­стен­ная пач­ка газет. Хоть одну, но выпи­сы­вал каж­дый. Про­чтет и — на гвоздь. Ну и мы выстре­ли в эту пач­ку. До сте­ны не про­би­ло. Но резуль­тат впе­чат­лил. Мы прям счи­та­ли, сколь­ко про­ши­ло газет.

***

Кро­ме чер­ме­та был в моем толев­ском дет­стве еще и цвет­мет. Цвет­ные метал­лы паро­во­зик-кукуш­ка возил в сто­ро­ну Безы­мян­ки. Мы ката­лись на этой кукуш­ке, цеп­ля­ясь тай­ком от маши­ни­ста, ина­че схло­по­чешь. Самым кру­тым счи­та­лось про­брать­ся на кукуш­ки­ну «мор­ду», где были поруч­ни и пло­щад­ка. Сто­ишь, шпа­лы бегут под коле­са… Под Южным мостом надо было пры­гать. Там кукуш­ка наби­ра­ла ход и мог­ла увез­ти дале­ко. К тому же в этом месте был ещё один маль­чи­ше­ский Клон­дайк.

Утиль­ка. Так это место назы­ва­лось — сюда сво­зи­ли маку­ла­ту­ру. Газет­ная лабу­да боль­шей частью. Но если поис­кать… Я, к при­ме­ру, нашёл там мно­го­том­ник Мао Цзэ­ду­на. С китай­ца­ми у нас тогда была холод­ная вой­на, а во Вьет­на­ме даже пере­шла в горя­чую, и Китай вовсю клей­ми­ли на школь­ных полит­ин­фор­ма­ци­ях. Так что про­из­ве­де­ния «вели­ко­го корм­че­го» были, что назы­ва­ет­ся, на зло­бу дня. Но меня в то вре­мя боль­ше инте­ре­со­ва­ла лите­ра­ту­ра музы­каль­ная. К две­на­дца­ти годам я уже под­сел на рок и в год мос­ков­ской Олим­пи­а­ды рас­ко­пал на Утиль­ке, одно из самых радост­ных собы­тий жиз­ни, номер жур­на­ла Аме­ри­ка, посвя­щен­ной акту­аль­ной на тот момент музы­ке. Styx, Linda Ronstadt, Steely Dan, Fleetwood Mac… Ниче­го подоб­но­го по инфор­ма­тив­но­сти и каче­ству поли­гра­фии на рус­ском не появ­ля­лось лет десять мини­мум.

Ну и была еще одна вещь, кото­рая при­тя­ги­ва­ли толев­ских маль­чи­шек к это­му месту. Сюда, пря­мо под мост, съез­жа­ли даль­но­бой­щи­ки. И съез­жа­ли они не одни, а с пле­че­вы­ми. Или, как сей­час при­ня­то гово­рить, деви­ца­ми с пони­жен­ным уров­нем соци­аль­ной ответ­ствен­но­сти, рабо­тав­ши­ми на трас­сах. И вот здесь заба­вы наши были жесто­ки. Самая невин­ная из них — швы­рять с обры­ва кам­ни на кры­шу каби­ны. Швы­рять до тех пор, пока води­ла с уже при­ве­ден­ным в готов­ность ору­ди­ем насла­жде­ния из каби­ны не выско­чит, изли­вая на бес­сер­деч­ных толев­ских паца­нов пото­ки угроз и про­кля­тий. Иные из водил мча­лись, при­дер­жи­вая шта­ны, к обры­ву и выда­ва­ли обо­ро­ты такой «худо­же­ствен­ной» силы, что они бук­валь­но вре­за­лись в память. Неко­то­рые фра­зы ста­но­ви­лись попро­сту леген­дар­ны­ми — вер­нув­шись в посе­лок, маль­чиш­ки без кон­ца вос­про­из­во­ди­ли их сре­ди дру­зей и това­ри­щей. И не без удо­воль­ствия. Это были такие охот­ни­чьи тро­феи.

Через Утиль­ку, вдоль бетон­но­го забо­ра шла теп­ло­трас­са. И с этой теп­ло­трас­сой у меня было свя­за­но одно очень силь­ное жела­ние. Я бы даже ска­зал, меч­та.

Зимой в местах, где с тру­бы теп­ло­трас­сы была содра­на изо­ля­ция, появ­ля­лись бумаж­ные шала­ши. Я не знал, кто их стро­ил. Может быть, мест­ные рабо­чие. А, может, неле­га­лы вро­де меня. Но страш­но хотел про­ве­сти в таком шала­ше ночь. И, когда мне было четыр­на­дцать, нако­нец, решил­ся.

У отца к тому вре­ме­ни была новая семья, но жил он непо­да­ле­ку. И ино­гда, по дого­во­рен­но­сти с мате­рью, я ходил к нему в гости. Ино­гда оста­вал­ся ноче­вать. А одна­жды, ска­зав, что иду к отцу, ушел на Утиль­ку. Пере­лез забор и устро­ил­ся в одном из шала­шей, разо­брав пред­ва­ри­тель­но кры­шу таким обра­зом, что­бы видеть небо. И вот пред­ставь­те: зима, мороз гра­ду­сов два­дцать с лиш­ним, но от тру­бы, на кото­рую я улег­ся, не про­сто теп­ло, а жар­ко. Тру­ба была настоль­ко горя­ча, что при­шлось несколь­ко сло­ев бума­ги под­ло­жить под спи­ну. И вот я лежу и гля­жу, ради чего, соб­ствен­но, все и зате­ва­лось, на звезд­ное небо. Ино­гда задре­мы­ваю, а когда откры­ваю гла­за, оно опять пере­до мной — чер­ню­щее небо и на нем огром­ные, летом таких не уви­дишь, звез­ды. Счаст­ли­вей­шая из ночей. И она гре­ет меня всю мою жизнь.

Купать­ся? А как же! Конеч­но, ходи­ли. И, конеч­но же, на Самар­ку.

***

Самар­ка теп­лее Вол­ги. И купаль­ный сезон здесь все­гда начи­нал­ся рань­ше. К Вол­ге еще и под­хо­дить — то боят­ся — такая вода холод­ная. А на Самар­ке берег уже усы­пан. Взрос­лые, ребят­ня. И пол­но мото­рок. Бен­зин же копей­ки сто­ил.

Да, она широ­кая воз­ле Толе­во­го, Самар­ка. Какой глу­би­ны? Нахо­ди­лись люди, кото­рые доплы­ва­ли до сере­ди­ны, ныря­ли и выны­ри­ва­ли с илом в руках. Ну то есть доны­ри­ва­ли до дна. Види­мо, не такая уж и глу­бо­кая. Но тону­ли сплошь и рядом. Пом­ню, как впер­вые столк­нул­ся с этим. После 3‑го клас­са летом при­шел, купа­юсь, на бере­гу — ком­па­ния мужи­ков и реша­ют до дру­го­го бере­га плыть. Поплы­ли втро­ем, вер­ну­лись вдво­ем. Они в под­пи­тии были, те мужи­ки. Взрос­лые же при­хо­ди­ли на Самар­ку не про­сто купать­ся. А как бы в клуб. При­хо­ди­ли с кани­стра­ми пива, с бор­мо­туш­кой…

Я и сам впер­вые в жиз­ни напил­ся на Самар­ке. И как раз бор­мо­ту­хой. Кста­ти, в день рож­де­нья мое­го вто­ро­го сына. За 29 лет до рож­де­ния мое­го вто­ро­го сына. Но, конеч­но же, не про­ро­че­ский дар заста­вил меня тогда купить бор­мо­ту­ху. 18 июня, а речь имен­но об этом дне, родил­ся и Пол Мак­карт­ни.

Кро­ме как напо­роть­ся, дру­гих спо­со­бов достой­но отме­тить собы­тие я тогда еще не знал. Но мне уже было четыр­на­дцать, отпразд­но­вать хоте­лось по-взрос­ло­му, и я под­бил на это дело пару зна­ко­мых сту­ден­тов.

Весь пляж, как мне потом рас­ска­зы­ва­ли, любо­вал­ся тем, как два мерт­вец­ки пья­ных сту­ден­та во гла­ве с под­рост­ком той же сте­пе­ни алко­голь­ной инток­си­ка­ции пол­зут на чет­ве­рень­ках вверх по лест­ни­це. Там же по обры­ву к Самар­ке спус­ка­лась лест­ни­ца. Кру­тая, желез­ная. Вот по ней мы и полз­ли. А весь пляж, даже и лодоч­ни­ки, заглу­шив мото­ры, насла­жда­ют­ся шоу.

Бор­мо­ту­ха лег­ко дово­дит до состо­я­ния, в кото­ром чело­век совер­ша­ет поступ­ки, о коих вспо­ми­нать стыд­но. Но, к сча­стью, навер­ное к сча­стью, так же лег­ко отши­ба­ет память. Я при­шел в себя толь­ко вече­ром. И с тех пор деше­вых вин нико­гда не пил. Почти нико­гда. Но вот этот эпи­зод он меня еще дол­го пре­сле­до­вал. Кто-нибудь обя­за­тель­но его вспо­ми­нал. Это ста­ло одной из толев­ских легенд. И даже годы спу­стя даже не оче­вид­цы живо­пи­са­ли мне эту исто­рию, часто и не подо­зре­вая, что я одно из дей­ству­ю­щих лиц.

А ту лест­ни­цу в 90‑е, меж­ду про­чим, спер­ли. Рас­пи­ли­ли авто­ге­ном и сда­ли на метал­ло­лом. А пляж тогда же зага­ди­ли. И так жут­ко, что теперь там никто не купа­ет­ся.

Вот такие были у нас в Толе­вом досу­го­вые цен­тры. Но, начи­ная с 7 клас­са, я там ред­ко бывал. Я же ушел из толев­ской шко­лы. В 42‑ю. Воз­ле ЦУМа Сама­ра, зна­е­те?

Чего ушел? А у меня ста­ли воз­ни­кать про­бле­мы. Там же все не толь­ко на еди­но­бор­ствах осно­ва­но, в Толе­вом. Там же еще была систе­ма, на кото­рой, соб­ствен­но, и дер­жит­ся блат­ной мир. Блат­ной не в смыс­ле рас­пре­де­ле­ния дефи­ци­та, с чем в совет­ское вре­мя, думаю, каж­дый стал­ки­вал­ся. А в уго­лов­ном смыс­ле. Блат­ной мир — это иерар­хия. Выс­шую сту­пень в ней зани­ма­ют теса­мые бла­та­ри. Или авто­ри­тет­ные люди.

«Совет­ской вла­сти у нас нет», — гово­ри­ли толев­ские и пред­ла­га­ли тем, кто соби­рал­ся их в Толе­вом наве­стить, заучить несколь­ко кли­чек таких людей. Били же чужа­ков. Отде­лы­ва­ли по все­му Куй­бы­ше­ву. Един­ствен­ное место, где по ушам чужа­кам тогда не дава­ли — Ста­рый город. Во вся­ком слу­чае, цен­траль­ная его часть. А во всех осталь­ных рай­о­нах запро­сто мож­но было схло­по­тать. Но если на чужа­ка наез­жа­ли на Толе­вом, а чужак гово­рил: это­го знаю и вот это­го, то непри­ят­но­стей избе­гал. Ну и, конеч­но, каж­дый толев­ский пацан дол­жен был иметь покро­ви­те­ля сре­ди авто­ри­тет­ных людей.

Моя про­бле­ма как раз и заклю­ча­лась в отсут­ствии тако­го покро­ви­те­ля. Поде­решь­ся с кем-нибудь, а за него покро­ви­те­ли начи­на­ют впря­гать­ся. А они стар­ше. И часто зна­чи­тель­но. И дело шло к тому, что либо я в эту систе­му впи­сы­ва­юсь и сам в пер­спек­ти­ве ста­нов­люсь бан­ди­том, что нель­зя было исклю­чить, либо буду серьез­но пока­ле­чен. Ну и матуш­ка опре­де­ли­ла меня в 42‑ю. И, кста­ти, кое-кто из моих толев­ских одно­класс­ни­ков таки ушел в кри­ми­нал. Хотя по внут­рен­ней сути это были хоро­шие, поря­доч­ные, я бы даже ска­зал, ребя­та. У мно­гих руки были ну про­сто золо­тые. У того же сосе­да мое­го.

***

Как доби­рал­ся до 42‑й? На элек­трич­ке. 52‑й авто­бус опять же ходил. И да, я воз­вра­щал­ся после шко­лы на Толе­вый. Но тогда уже круг мое­го обще­ния сузил­ся до ребят, кото­рые, как и я, в эту систе­му уго­лов­ную не осо­бо были впи­са­ны. Ну и книж­ки чита­ли. Пото­му как к 7‑му клас­су я уже прак­ти­че­ски все сво­бод­ное от заня­тий вре­мя толь­ко и делал, что читал книж­ки.

Матуш­ка утвер­жда­ет, что читаю я с четы­рех. А читал я без какой либо систе­мы. Все, что попа­да­ло в руки, читал. Но в основ­ном из взрос­ло­го. Матуш­ка выпи­сы­ва­ла для меня жур­на­лы «Юный нату­ра­лист», «Юный тех­ник», еще какие-то такие. Но я пред­по­чи­тал читать то, что она выпи­сы­ва­ла для себя. «Ино­стран­ную лите­ра­ту­ру» глав­ным обра­зом. И мне было лет, навер­ное, восемь, когда я про­чем «Блеск и нище­ту кур­ти­за­нок» Баль­за­ка. И не боль­ше деся­ти, когда про­чел «Степ­но­го вол­ка» Гер­ма­на Гес­се. И вот эта кни­га бук­валь­но сде­ла­ла мое отро­че­ство. Момент, когда там маши­ны рас­стре­ли­ва­ют, он мне даже снил­ся. И реаль­ность с под­жи­га­ми, она была таким про­дол­же­ни­ем тех моих снов. Я бук­валь­но всем этим жил. А потом решил стать этно­гра­фом.

Прям меч­та была. Начи­тал­ся Арсе­ньев­ских кни­жек, кни­жек про Миклу­хо-Маклая и заду­мал пой­ти по их сто­пам. И начать эту свою этно­гра­фи­че­скую дея­тель­ность решил с более глу­бо­ко­го изу­че­ния толев­ских або­ри­ге­нов. А для это­го пере­нять их повад­ки, дресс-код. А тогда моду дик­то­ва­ли фура­ги. И я стал фура­гой. Нена­дол­го, но по-чест­но­му. У меня белый шар­фик был, я стриг­ся под ноль. У меня бабай­ка была, кото­рую я, кста­ти, украл. По фура­жьим поня­ти­ям, фура­гу нель­зя было поку­пать. Ее надо было сты­рить. Воров­ской опыт был небо­га­тый — я до это­го толь­ко ябло­ки воро­вал в Пен­зен­ской обла­сти. Про­ве­рял прав­ди­вость утвер­жде­ния, что ябло­ки из чужо­го сада сла­ще. И они таки сла­ще. Но одно дело — ябло­ки из сосед­ско­го сада. И совсем дру­гое — фураж­ка из ЦУМа Сама­ра. Но решил­ся. При­шел в отдел, где они стоп­кой лежа­ли, запих­нул одну под курт­ку и вышел с бью­щим­ся серд­цем.

Коро­че, фура­га чистый. А учил­ся-то уже в 42‑й. А там люди были ори­ен­ти­ро­ва­ны на совсем дру­гую часть уго­лов­но­го мира. На Толе­вом ори­ен­ти­ро­ва­лись на бан­дит­ско-воров­скую сре­ду. А в 42‑й почи­та­лись те, кто неле­галь­но тор­го­вал шмо­тьем, пла­стин­ка­ми и тех­ни­кой. Фар­цов­щи­ки. Вот эти люди там были в поче­те. И у меня и в 42‑й пона­ча­лу воз­ни­ка­ли про­бле­мы, пото­му что вел-то я себя пона­ча­лу как толев­ский.

***

В Толе­вом, если в класс при­хо­дил нови­чок, то он дол­жен был со все­ми паца­на­ми пере­драть­ся, чтоб най­ти свое место в иерар­хии. А я толев­ский. И я при­хо­жу в 42‑ю, начи­наю огля­ды­вать­ся, нахо­жу первую жерт­ву, беру за груд­ки, гово­рю: давай вый­дем, а жерт­ва отка­зы­ва­ет­ся. Гово­рит: нику­да я с тобой не пой­ду.

По толев­ским поня­ти­ям, чело­век, даже если он сла­бак пол­ный, все рав­но дол­жен вый­ти и полу­чить по мор­де, ина­че об него про­сто ноги будут выти­рать. А тут чело­век отка­зы­ва­ет­ся и не ста­но­вит­ся пари­ей. К нему про­дол­жа­ют нор­маль­но отно­сить­ся. Совсем дру­гие вза­и­мо­от­но­ше­ния меж­ду людь­ми. И я, конеч­но, не сра­зу это при­нял. Я про­дол­жал пред­при­ни­мать попыт­ки подрать­ся. Но вся­кий раз с отри­ца­тель­ным резуль­та­том. Отри­ца­тель­ным резуль­тат был до тех пор, пока я не столк­нул­ся с сыном убор­щи­цы. Един­ствен­ный чело­век, кото­рый в ответ на мои сло­ва «пой­дем вый­дем» не ска­зал, к мое­му огром­но­му облег­че­нию, нет. И мы вышли и подра­лись.

Кто полу­чил? Дело в том, что я обыч­но про­пус­каю пер­вый удар. При всей моей выпе­сто­ван­ной Толе­вым люб­ви к мор­до­бою, я так и не сумел изжить нелов­ко­сти. Мне нелов­ко бить чело­ве­ка пер­вым, даже если я сам пред­ло­жил ему вый­ти «пого­во­рить». Из-за это­го пер­вый удар я почти все­гда про­пус­кал. Про­пу­стил и тут. Толь­ко мы вышли, парень мне зали­мо­нил и доволь­но лов­ко в глаз. Когда уда­ря­ют по глаз­но­му ябло­ку, в гла­зах ста­но­вит­ся тем­но. Но посколь­ку я был уже тер­тый калач, то знал, что в этих слу­ча­ях надо про­сто посиль­нее махать рука­ми, и какой-нибудь из уда­ров непре­мен­но достиг­нет цели. Я ниче­го не видел, но я очень силь­но махал рука­ми, и ока­за­лось, что его зава­лил. На меня смот­ре­ли как на героя. Дело в том, что этот парень, как выяс­ни­лось, тоже ко всем при­ста­вал на пред­мет подрать­ся и надо­ел хуже горь­кой редь­ки.

Как учи­те­ля ко все­му это­му отно­си­лись? А мы не ста­ви­ли их в извест­ность. Хотя как-то я прям на уро­ке вле­пил одно­класс­ни­ку. Уж даже не пом­ню из-за чего кон­фликт воз­ник. При­чем, он был мощ­ный, голо­вы на две выше меня. И про­сто бы смял. Но он и после мое­го уда­ра не соби­рал­ся выяс­нять отно­ше­ния таким обра­зом. Посмот­рел на меня как на сума­сшед­ше­го и отсел. А учи­тель­ни­ца в этот момент, пере­жи­ла, я думаю, состо­я­ние когни­тив­но­го дис­со­нан­са. Был же урок лите­ра­ту­ры. А я был начи­тан. И успел уже это про­де­мон­стри­ро­вать. И ей труд­но, конеч­но, было сов­ме­стить мою начи­тан­ность с дра­кой, кото­рую я устро­ил пря­мо на уро­ке. Хотя мое­му внеш­не­му обли­ку это как раз не про­ти­во­ре­чи­ло. Внешне я был абсо­лют­ный фура­га. Я даже шта­ны ушил. Фура­жий дресс-код тре­бо­вал же их уши­вать. При­чем так, что­бы ты еле-еле в них вла­зил. У меня и пла­сти­ка фура­жья была. Тан­цу­ю­щая похо­доч­ка, рас­паль­цов­ка. Я курить начал в 8‑м клас­се. Что курил? А вот это для фура­ги была жесть, конеч­но. Пото­му что курил я Кэмел. В сво­бод­ной про­да­же, кста­ти, был. И мы поку­па­ли Кэмел на день­ги, кото­рые роди­те­ли дава­ли нам школь­ные зав­тра­ки, и на боль­шой пере­мене бега­ли в сосед­ние подъ­ез­ды курить. И, гля­дя в этот момент на меня, тоже очень лег­ко мож­но было впасть в состо­я­ние когни­тив­но­го дис­со­нан­са: чело­век в бабай­ке, в белом шар­фи­ке и c сига­ре­той Кэмел.

Кэмел появил­ся в моей жиз­ни бла­го­да­ря мое­му дру­гу. У меня друг был. Пижо­ни­стый чел, и, ско­рей все­го, вам зна­ко­мый. Игорь Люби­мов. Сей­час он, гово­рят, где-то в Южной Аме­ри­ке. А тогда был в Сама­ре, учил­ся в 42‑й и был там, как и я, новень­ким. Мы подру­жи­лись, а Игорь в это вре­мя меч­тал о Таган­ке. Главреж Таган­ки был царь и бог для Иго­ря, и он каж­дые кани­ку­лы ездил в Моск­ву и прав­да­ми и неправ­да­ми добы­вал биле­ты на люби­мов­ские спек­так­ли. Потом при­ез­жал и пере­ска­зы­вал мне все эти спек­так­ли. В лицах и вплоть до мело­чей. А мне театр был, чест­но ска­жу, по бара­ба­ну. Я его попро­сту не знал. Ну какой театр на Толе­вом? Или в деревне? А через Иго­ря как-то вот вошел в и теат­раль­ный мир. Ну и круг мое­го чте­ния Игорь обо­га­тил неве­ро­ят­но. Я ж, гово­рю, бес­си­стем­но читал. И до того, как с Иго­рем позна­ко­мить­ся, даже и не слы­шал ни о Бабе­ле, ни о Пастер­на­ке, ни о Бул­га­ко­ве. Да, был Гес­се. Но это слу­чай­ность. Слу­чай­ная уда­ча. А Игорь, он из интел­ли­гент­ной семьи, за ним была куль­ту­ра, и бла­го­да­ря ему и я стал к этой куль­ту­ре начал при­об­щать­ся. И одно­вре­мен­но откры­вал для себя Ста­рый город.

***

У 42‑й, как и у моей толев­ской шко­лы, была своя музы­кал­ка. И я начал там зани­мать­ся. Но меж­ду обыч­ны­ми заня­ти­я­ми и заня­ти­я­ми музы­кой почти все­гда был пере­рыв. Часа в пол­то­ра. И, что­бы убить вре­мя, я садил­ся в трол­лей­бус, ехал в Ста­рый город, выхо­дил воз­ле «Юно­сти» и начи­нал бро­дить. Одна­жды вышел в Рабо­чий горо­док. Тогда же в Ивер­ском мона­сты­ре рабо­чие жили. И был еще там Дом тех­ни­ки. И я смот­рю — пова­лен­ное над­гро­бие. И фами­лия — Ала­бин. Я еще ниче­го не знал об этом чело­ве­ке. И о том, что стою на мона­стыр­ском клад­би­ще. Это было моим лич­ным откры­ти­ем. Каж­дая моя поезд­ка в Ста­рый город сопро­вож­да­лась откры­ти­я­ми. Каж­дый дом был откры­ти­ем для меня. Я смот­рел на какой-нибудь ста­рый дом, потом закры­вал гла­за и пытал­ся пред­ста­вить его архи­тек­тур­ные дета­ли. А когда опять откры­вал гла­за, обна­ру­жи­вал, что боль­шую часть этих дета­лей упус­кал из вида. Настоль­ко декор был изощ­рен­ным. И, вы зна­е­те, вот толь­ко тут, во вре­мя этих сво­их блуж­да­ний, я начал чув­ство­вать, что это мой город. Вот толь­ко тогда это слу­чи­лось.

Я при­е­хал в Сама­ру в 76‑м. При­е­хал из дерев­ни. При­е­хал с дере­вен­ским акцен­том. Я хэкал. Я выхо­дил к дос­ке и начи­нал «хово­рить». И весь класс лежал. И мне при­шлось еще и учить­ся гово­рить по — дру­го­му. Все было чужое, пони­ма­е­те? Все! И вдруг — Ста­рый город. Я шел по Ста­рой Сама­ре, и это было как чте­ние хоро­шей кни­ги. Таки­ми же эмо­ци­я­ми заря­жа­ло. И это было настоль­ко мое, что все свое сво­бод­ное вре­мя с тех пор у меня зани­ма­ли две вещи: чте­ние и хож­де­ние по Ста­ро­му горо­ду. А когда я учил­ся в 9‑м, мы в Ста­рый город пере­еха­ли жить. Матуш­ка же все вре­мя сто­я­ла в оче­ре­ди на улуч­ше­ние жилищ­ных усло­вий. Но вся­кий раз ей пред­ла­га­ли что-то столь же бес­пер­спек­тив­ное. И вдруг — Ста­рый город. И мы с ней отпра­ви­лись посмот­реть.

Ули­ца Сте­па­на Рази­на. Пря­мо про­тив особ­няч­ка, где в соро­ко­вые была Бри­тан­ская воен­ная мис­сия. Одно из кра­си­вей­ших зда­ний Сама­ры, тогда его еще не сожгли. Ну и когда я уви­дел этот особ­ня­чок, уви­дел вот эту улоч­ку и дом, в кото­ром нам пред­ла­га­ли жить… Толь­ко два ниж­них эта­жа это­го дома доре­во­лю­ци­он­ные. Два верх­них, в том чис­ле тот, кото­рый нам пред­ла­га­ли, над­стро­е­ны зна­чи­тель­но поз­же. В Ста­рой Сама­ре мно­го таких домов. Но для меня это было уже не важ­но. Как и то, что и здесь была ком­му­нал­ка. Мы под­ня­лись, посмот­ре­ли. Матуш­ка выхо­ди­ла с уны­лым лицом. Мол, опять какая-то дрянь. А я уже под­сел на Ста­рый город. И я ска­зал: надо пере­ез­жать. И мы пере­еха­ли. И вот с тех пор я — в Ста­ром горо­де. И с тех пор уже точ­но сама­рец».

Свет­ла­на Вну­ко­ва

Пол­ный текст ста­тьи, опуб­ли­ко­ван­ной в «Све­жей газе­те. Куль­ту­ре», №№ 1 – 2 (109 – 110), 2017, Январь